Тревожные будни

Барон фон Врангель, бестолковый, Антантой признанный на треть, Сдавайся мне на шестный слово. А там... мы будем посмотреть! —

были прочитаны им с таким гневом, такое строгое стало у него вдруг лицо, что слушатели, не выдержав, поднялись с мест и наградили Почуткина громкими продолжительными аплодисментами.

Среди фабричных комсомольцев нашлось много певцов, плясунов, декламаторов. Объявился даже собственный поэт. Правда, голос у поэта не в пример почуткинскому был писклявый, но в зале стояла уважительная тишина. Он читал антиполицейскую поэму:

...Слуги верные старались, Фараонами все звались, Били плетками народ, Чтоб внушать к себе почет...

Читал он долго и вдруг, вытерев ладонью вспотевший лоб, неожиданно для всех признался:

— Покамест хватит!.. Вторую часть поэмы я еще не надумал...

— Ясно! — крикнули из зала. — Дальше про Октябрьскую революцию будет.

— Если все ясно, выходит, больше и сочинять не надо... — заявил поэт под общий хохот...

Словом, концерт удался. Все были довольны. После небольшого перерыва ожидались танцы.

III

— Вальс! Первый вальс! — сложив руки рупором, громко провозгласил Вадим Почуткин.

Капельмейстер милицейского духового оркестра взмахнул дирижерской палочкой, и из медных труб полились плавные и рыдающие звуки вальса «Грусть».

Каменцев был прав, говоря Никифорову, что «Макаровская фабрика — королевство женщин». Даже присутствующие сегодня сотрудники уголовного розыска и те растворились в этом «королевстве». Кавалеров явно не хватало, и на нетанцующего и смущенно теребящего пуговицы Юрия многие из «королев» поглядывали с нескрываемым ожиданием.

Открывали вальс Яша Терихов, друг Юрия, и секретарша начальника уголовного розыска Ася. Яша ловко кружил свою даму, ремни на его черной гимнастерке с красными петлицами поскрипывали, начищенные сапоги блестели.

За ними, выделывая ногами замысловатые па и уверенно держа за талию сероглазую блондинку небольшого роста, следовал Почуткин, за Почуткиным — старший милиционер Егор Иванович Тюленев с пожилой дородной текстильщицей.

— На танцах надо танцевать, а не изучать потолок, — услышал Юрий чей-то смешливый голос.

Вздрогнув, он нерешительно обернулся и, увидев тоненькую черноволосую девушку, невольно принял бравую позу.

Юрий помнил многих своих сверстниц с фабрики если не по имени, так по фамилии, эту же никогда раньше не встречал ни в цехах, ни на собраниях, ни в клубе. То, что девушка была в красной косынке, парня не удивило (красные косынки носили почти все женщины Макаровской фабрики), его поразили хромовые фасонистые сапожки на каблучках. Остальные девчата щеголяли в простых шнурованных ботинках, кое-кто был даже в пимах.

— Почему вы так смотрите на мои сапоги? — прежним тоном спросила девушка. — Они вам не нравятся?

— Нет, почему, — начал робко Юрий. — Сапоги мне очень нравятся.

— Знаете, когда в нашем детском доме был выпуск воспитанников, — продолжала девушка, — то всем подарили по паре таких сапог... Заведующий раздобыл...

— Вы жили в детском доме?

— Ага... А вы, говорят, раньше здесь работали?

Юрий радостно кивнул.

— Нам в детском доме с биржи труда разные направления прислали. Биржа труда над нашим детским домом шефствовала... Мы стали тянуть жребий, и я вытащила направление сюда, на фабрику... Вас Юрием зовут?

Юрий кивнул снова, злясь на себя за робость.

— А меня Тамарой... Пойдемте танцевать?

— Танцевать?

— А что?

— Я... Я скверно танцую.

— Я вас научу... Только слушайтесь, и дело пойдет...

Тамара была легкой и ловкой. Тем не менее Юрий, испуганно втянув голову в плечи, все время умудрялся натыкаться на соседние пары.

— Не тушуйтесь! — серьезно сказала Тамара. — Скоро мы так растанцуемся, что все нам станут завидовать.

— Обязательно! — пыхтя согласился Юрий и... наступил Тамаре на носок сапожка.

— Я не почувствовала, не почувствовала! — успокоила она незадачливого кавалера. — Знаете, когда мы в детском доме учились танцевать, так все ноги друг другу пообступали... Заведующий первоначально нам вальсировать не разрешал, спать гнал... А мы всей комнатой ночью встанем, подыграем себе на губах какой-нибудь веселый мотив — и вертимся, вертимся... В конце концов заведующий поверил, что в танцах никаких старорежимных предрассудков нет, и даже специального учителя из бывших буржуев нанял...

— Может, вам надоело со мной танцевать? — жалобно шепнул Юрий. Ему показалось, что он опять наступил партнерше на носок.

— Нет, нет! — заверила Тамара. — Знаете, здесь, на комсомольском бюро, тоже долго спорили: можно ли фабричным ребятам танцевать, когда страна только-только из разрухи начала выходить. Ведь дела поважнее есть. И о мировой революции кто думать станет? А что?.. Были и такие разговоры... Ну, Вадим Почуткин всех, конечно, убедил, сказав, что хуже будет, если союзная и несоюзная молодежь начнет свой досуг проводить одиночным манером по всяким мещанским клетушкам и каморкам... Молодежи ведь веселья хочется!.. Почему ей нельзя в своем коллективе отдохнуть и повеселиться?.. Большинством голосов танцы в клубе затвердили...

Медь духового оркестра неожиданно смолкла. Несколько секунд в зале стояла тишина: танцующие не могли прийти в себя после такого бурного вальса.

Вскоре грянул веселый зажигательный краковяк. Тамара, топнув несколько раз в такт музыке каблучками сапожек, выжидающе глядела на Юрия. Но, пока Юрий смущенно «изучал потолок» и решал: демонстрировать ему вновь свои танцевальные способности или нет, к ним подлетел Борис Котов, обнял Тамару за талию и в момент исчез с ней в толпе.

Юрий старался отыскать в кругу танцующих Тамарину косынку, но не мог. Косынки алели по всему залу. Да тут еще какая-то бойкая девушка пристыдила его, сказав, что нехорошо, когда такой степенный мужчина не танцует, и «степенному мужчине» ничего не оставалось, как войти в общий круг.

К счастью Юрия, капельмейстер решил дать отдых музыкантам, и был объявлен десятиминутный перерыв. Но только Юрий собрался отправиться на поиски Тамары, как его тронул за портупею Яша Терихов:

— Пойдем-ка, покурим...

— Да я...

— Пойдем, пойдем на крыльцо!.. Здесь, понимаешь, жарко. Проветриться не мешает...

IV

Никифоров не принимал участия в танцах. В то время, когда зал клуба Макаровской фабрики дрожал от медных тарелок и топота ног, он в коридоре беседовал с пожилыми рабочими. Его спрашивали о многом: и о провокациях петлюровцев на советско-польской границе, и о чеканке серебряных и медных монет, и о «вольной» торговле, и о смычке с деревней, и об Ирбитской ярмарке. И начальник угро старался поделиться новостями, какими мог.

Собеседники Никифорова в знак согласия кивали и вздыхали. Ведь немало стране надо! Хозяйство-то начали восстанавливать, по сути дела, на пустом месте. И сколько предстоит сделать? Хлеб, к примеру, нужен? Нужен. А обувь, одежда, топливо, станки, паровозы, автомобили, аэропланы, деньги? Все нужно.

Услышав, что начальника уголовного розыска срочно вызывают в кабинет директора к телефону, дед Андрей с горечью пробурчал:

— И здеся тебе, сердешный, покоя нет... Распорядился бы передать, дескать, меня не нашли... Желаешь, я пойду и так отвечу?

— Нельзя, дедушка! — улыбнулся Никифоров. — Служба наша не позволяет обманывать.

— Ежели, конечно, служба, — со вздохом согласился дед Андрей, — тогда ладно... Хорошо больно ты рассказываешь...

А в зале Вадим Почуткин, воспользовавшись тем, что музыканты отдыхали, выскочил на середину.

— Товарищи, говорят, песня — душа народа. Давайте, споем.

И, помахав плавно рукой, словно заправский дирижер, затянул:

Мы на митинге с ней повстречалися, Нас в поход провожать собиралися, Острым взглядом своим, как иголочка, Уколола меня комсомолочка...

Со второго куплета Почуткина поддержала Тамара, затем еще несколько голосов, а в конце песни к ним присоединился уже весь зал.

Как раз в этот момент Никифоров осторожно притронулся к плечу своего помощника, старавшегося выводить самые высокие ноты.

— Анатолий, прервись на минуту... Я ухожу...

В полутемной раздевалке Никифоров, накидывая шинель, вполголоса давал распоряжения.

— Ты пока остаешься в клубе, веселье пусть продолжается. А мне тихонько, по одному, вызовешь сюда Котова, Владимирова, Тарабанского...

— Что случилось? — в голосе помощника нескрываемая тревога.

— Телеграфировали с Анциферовского разъезда: вооруженное нападение на вагон первого класса в ирбитском поезде. Ограбили ярмарочных торговцев... Я по телефону велел Рыжову запрячь в розвальни Левшу и встретить нас где-нибудь на Сибирском проспекте...

Около клубного крыльца Никифоров увидел Яшу и Юрия.

— Танцы вас, оказывается, не интересуют? И песни тоже? — строго сказал он, вытаскивая из своих карманов перчатки. — И простудиться не боитесь?.. А ну, марш за шинелями и шапками! И будем, как говорится, в полной боевой готовности. Сбор здесь.

Мороз в этот февральский вечер был не особенно сильный. Давая на ходу необходимые разъяснения, Никифоров почти бежал по дороге. Остальные едва поспевали за ним.

Угрозовские розвальни ждали оперативников на углу Сибирского проспекта и Второй Восточной улицы.

— На вокзал! Гони во всю мочь! — приказал Никифоров кучеру. — Мы должны обязательно поспеть к поезду.

Уже в розвальнях он распределил между всеми сегодняшние обязанности. Яше и Юрию было поручено не подпускать посторонних к вагону, в котором ограбили пассажиров. Конечно, и тому, и другому это поручение пришлось не по душе. Оба мечтали о более серьезном деле...

V

Когда Никифоров думал, что из Петроградской школы комсостава милиции к нему, несмотря на его просьбу, в ближайшее время не пришлют никого из выпускников, что обещанного ждут три года, он был не прав. Как раз о его заявке в этой школе помнили и искали среди курсантов подходящую кандидатуру. И выбор пал на Феликса Красовского...

...В девятом году по приговору царского суда отца Феликса, участника подпольной уральской социал-демократической группы, сослали на пять лет к Белому морю, в уездный город Кемь. Мать Феликса через некоторое время сумела добиться у министра внутренних дел разрешения, чтобы вместе с сыном уехать к мужу. Добирались они туда с большими трудностями. Из Архангельска наняли лошадей, потом шли пешком; перед Кемью, совсем обессиленные, встретили оленьи нарты. Это их и спасло.

Казенного мизерного пособия, полагавшегося отцу, на семью не хватало. А жизнь в затерянном на краю России городишке была невеселая и дорогая. Картошка и капуста ценились там на вес золота. Поэтому приходилось частенько подрабатывать: вытаскивать из воды бревна для строительства дороги, копать канавы, разгружать баржи...

В январе семнадцатого года мать Феликса, не выдержав трудностей, умерла. И с того времени он был неразлучен с отцом: и в Петрограде, куда они попали вскоре после Февральской революции, и в боях против генералов Краснова и Юденича, и на польском фронте.

Под Житомиром небольшой красноармейский отряд, которым командовал отец Феликса, угодил в засаду к бандитам из бывших петлюровцев. Отец сразу же упал, скошенный пулеметной очередью, а Феликс, раненный в руку, оказался в плену. Вместе с ним были схвачены еще несколько красноармейцев.

— Украинцы истинные есть?.. Поляки, которые признают пана Пилсудского? — спрашивал пропитым голосом бандитский главарь в генеральской папахе, размахивая палашом. — Коли есть, два шага вперед... Мы со своими не воюем...

Но ни один человек не вышел. Не вышел и Феликс. Хотя в анкетах всегда писался поляком. Правда, родился он не в Польше. Деда его еще в 1863 году за связь с повстанцами отправили из Варшавы «в места не столь отдаленные», на Урал.

Петлюровцы выстроили пленных у сарая, приказали им снять сапоги и расстреляли. Потом главарь в генеральской папахе, всмотревшись вдаль, ошалело крикнул:

— Тикайте!.. Красные!..

Вскочив на коней, перепуганные петлюровцы ускакали. И вот тогда полуживой Феликс выкарабкался из-под трупов. Все товарищи по отряду погибли.

После госпиталя он еще год прослужил в армии; добивал остатки банд, рыскающих по Украине. Из пулемета своей грохочущей тачанки, запряженной лихой четверкой гнедых, Феликс строчил по разным батькам-ангелам и батькам-лютым. Затем его откомандировали в Петроград в школу комсостава милиции. Школа эта первой начала готовить квалифицированные кадры для уголовного розыска страны. На ее алом знамени, рядом с гербом молодой Республики и милицейским значком, золотом горели слова: «Революционная законность, дисциплина, преданность заветам Октябрьской революции».

Успешно окончив школу, Феликс получил назначение на Урал.

— Жалко тебя отпускать из Питера, — признался ему на прощание начальник школы. — Парень ты боевой, да и упорство в учебе хорошее проявил. Но на Урале наши выпускники очень нужны. А ты сам оттуда, в местных условиях лучше разберешься...

...Все это вспомнилось Феликсу, когда он подъезжал к родному городу. За окном вагона синели Уральские горы, дымились трубы заводов. Вот громыхнула входная стрелка, лязгнули буфера, поезд остановился у знакомого вокзала. Забрав фанерный сундучок, в котором лежали кожаная тужурка, кожаная фуражка и смена белья, Феликс выскочил на перрон. Чтобы оглядеться после долгой отлучки, он решил идти пешком. Но оказалось, что внешне город не изменился. Только у некоторых улиц появились таблички с новыми названиями.

«Замечательно, что Губернаторская названа теперь именем Якова Михайловича Свердлова», — с радостью отметил про себя Феликс.

Отыскать двухэтажное здание уголовного розыска с конусообразной башенкой большого труда не представляло. Башенку эту Феликс помнил еще с тех далеких дней, когда покойная бабушка водила его мимо этого здания в костел.

...Услышав от неизвестного человека в милицейской форме, что ему нужен «лично начальник», дежурный почему-то замялся и неуверенно произнес:

— Товарищ Никифоров руководит важным совещанием... Как упредить, коли срочно?

— Я подожду, — ставя на скамейку сундучок, ответил Феликс и улыбнулся.

Улыбка сделала его лицо совсем юным. И дежурный тоже улыбнулся. Оказывается, этот человек — парень простой. Да и по знакам различия принадлежит не к высшему, а к среднему комсоставу милиции. А то по угрозыску усиленно бродили слухи, что кто-то из «больших» приедет из Москвы и со всей строгостью потребует отчет о проделанной работе.

— Покурим покамест, — более смело сказал дежурный. — Трудно сметить, когда у начальника совещаться кончат.

— Не курю, — честно признался Феликс.

— Не может быть? — удивился дежурный. — У нас почти все курят... А вы сами откуда?

Ответить Феликс не успел. В дежурку с трубкой в зубах быстро вошел субинспектор Владимиров.

— Белкин, — с ходу обратился он к дежурному, — товарищ Никифоров интересовался... — и запнулся, увидев незнакомого человека.

— Товарищу приезжему нужен наш начальник, — пояснил дежурный, кивнув в сторону Феликса.

— Я направлен из Петроградской школы милиции, — встав по стойке «смирно», доложил по уставу Феликс. Владимиров сегодня был в полуматросской одежде, поэтому Феликс не мог сориентироваться в его звании и должности.

— Из Петрограда, с Балтики? — обрадовался Владимиров и запыхтел трубкой. — На флоте там не служили?

И забыв, очевидно, для какой цели пришел в дежурку, воскликнул:

— А почему мы не отдаем концы до товарища Никифорова?.. Живо к нему!..

VI