Помоги проекту - поделись книгой:
Я попытался представить себе Нину 14 лет назад, чтобы возможно более точно описать ее в запросах, которые собирался делать. Мне очень не хотелось снова наносить визит семье Крамаренко, но это было необходимо для пользы дела. Нина вернулась к ним. Я сам способствовал этому. Но я сомневался в том, что ее возвращение изменило отношение к нам доктора Крамаренко. Все наши усилия наверняка рассматривались им как попытка лишить их дочери. При этом шансы на успешный розыск настоящих родителей девочки были ничтожны, если вообще не безнадежны, по крайней мере с его точки зрения.
Как и в первый раз, Крамаренко принял меня спокойно, корректно и до холодности сдержанно. Нины дома не было, а жена старалась на меня не смотреть. Подробно, обстоятельно я рассказал им все перипетии розыска: о полковнике Иванове, Елене Модестовне и Модесте Ивановиче Поладьеве. А потом я попросил их описать внешность маленькой Нины. Под каким-то довольно наивным предлогом Крамаренко позвал жену в коридор и после непродолжительного совещания вернулся обратно с двумя фотографиями.
— Здесь Нине приблизительно четыре года, — сказал он. — Мы нашли фотографии совсем недавно, во время уборки. Поэтому я не дал их вам тогда, после нашей первой встречи. Когда они вам будут не нужны, верните их обратно, пожалуйста.
Я был уверен, что Крамаренко специально искали эти фотографии, но сделал вид, что верю им.
Дополнив приметами свои запросы и получив в НТО Управления милиции копии фотографий, я сдал все документы в экспедицию, а фотографии отправил заказным письмом Крамаренко. Теперь оставалось только ждать ответы на запросы, и они начали поступать уже через месяц. Однако ничего полезного из них мы для себя почерпнуть не могли.
С профессиональной точки зрения, как справедливо заметила Вера Николаевна Ганина, розыск матери Нины был весьма необычен для практики подобных дел. Как правило, заявитель обращается с просьбой разыскать того или иного человека, и этого человека ищут сотрудники милиции. В данном же случае мы искали самого заявителя. Конечно, это усложняло наши поиски, и все-таки основная трудность заключалась в объеме работы.
Приблизительно я представлял себе этот объем. Меня беспокоили главным образом архивные материалы. Действующие розыскные дела все время на глазах, все время в памяти оперативных работников, и розыск любого заявления среди таких дел особых трудностей не представляет, вот архивы более чем десятилетней давности — это совсем другое дело. Во-первых, я не был убежден в том, что они сохранились в полном объеме, а если и сохранились, то малейшая невнимательность сотрудника, разыскивающего нужный нам документ в сотнях, тысячах папок, мог свести на нет всю мою работу и работу моих товарищей. Но сделать тут все равно ничего было нельзя, не мог же я сам лично просмотреть все папки. К тому же у меня не было никаких оснований обвинять в недобросовестности никого из моих коллег. Другое дело, если из-за войны или каких-нибудь других причин архивные дела где-нибудь из четырнадцати Управлений милиции вообще не сохранились.
Как бы там ни было, я постепенно получил ответы на все свои запросы. Все эти ответы были похожи по форме и абсолютно идентичны по существу:
«На Ваш исходящий номер такой-то сообщаем, что произведенной проверкой заявление лиц, разыскивающих по указанным приметам девочку, не установлено». Единственный город, который пока не дал ответа, был Ленинград. Но я и не надеялся так быстро получить оттуда ответ. Всеми своими огорчениями и волнениями я поделился с Колей Сазоновым. В разговоре со мной он не меньше двух десятков раз сказал: «А что, если...» Все это были весьма разумные предположения, но они никак не улучшили моего настроения, потому что его «если» главным образом предполагали, что родителей Нины нет в живых. И все-таки в конце разговора он вдруг сказал:
— Иди к Петру Севастьяновичу и снова проси командировку в Ленинград. Если мать Нины жива и если она искала свою дочь, то особенно внимательно нужно посмотреть архивы Ленинградской милиции. Поезд был ленинградский, мать Нины и она сама почти наверняка жили до войны в Ленинграде. Об этом же свидетельствует и медальон Ивановых. В том, что Ивановы — коренные ленинградцы, ты уже убедился. Кроме того, из Ленинграда еще не пришел ответ на твой запрос и не скоро придет, если учесть количество архивных дел в таком огромном городе.
Это был дельный совет, и я им немедленно воспользовался.
Курилов дал мне на Ленинград всего неделю, но я был рад и этому.
В паспортном отделе Управления Ленинградской милиции меня встретили очень приветливо. Начальник отдела сказал мне, что они занимаются запросом из Энска, но пока ничего не нашли. Потом он представил меня пожилому капитану со значком заслуженного работника МВД на кителе. Уже через десять минут беседы с ним я понял, что у себя в Энске мы не могли даже представить себе, какую гору материала необходимо просмотреть и изучить. Капитан очень быстро и убедительно доказал мне, что, если я попытаюсь лично перелистать все архивные розыскные дела хотя бы за последние десять лет, мне понадобится не семь дней, и даже не семь месяцев, а семь лет.
— Быть может, — сказал мне еще капитан, — интересующее вас дело сейчас находится в производстве, но более точно я буду это знать, как только получу ответы из всех районных отделов милиции Ленинграда.
Капитан взялся за телефонную трубку, а я отправился в архив и стал смотреть первую пачку дел за 1943 год.
Через два часа в архив пришел капитан и, немного посидев рядом со мной, сказал, что при таких темпах работы мне, пожалуй, не хватит и семи лет. Просматривая дела, нужно выработать в себе некий автоматизм: розыск женщины — дело в сторону, мужчины, мальчика — тоже в сторону.
— И не зачитываться, — добавил он, — хотя каждое дело здесь — это потрясающий документ, история целой жизни, а чаще всего, и не одной. Кстати, я сейчас еще раз уточнил по телефону — в производстве интересующее вас дело не числится. А работать мы с вами будем так. Начальник отдела дает мне в помощь еще четырех сотрудников, вызванных им из районов. Каждый будет просматривать все дела за два года: вы — 1945-1946, я — 1943-1944 и т. д. до достижения успеха. Смотреть будем, разумеется, только те дела, где разыскиваемые лица не установлены.
И все-таки, несмотря на опыт и организаторские способности капитана, розыск действительно мог продолжаться до бесконечности, если бы нам не повезло.
Во всяком деле необходимо «немножко счастья», как любит говорить моя мама. Правда, Петр Севастьянович, услышав это от меня однажды, добавил: «Везет только тем, кто этого заслуживает». Но как бы там ни было, нам повезло. То заявление, которое я так искал, на которое так надеялся, было обнаружено капитаном в делах 1943 года. Потом он сказал, что нарочно взял себе и дал мне дела 1943-1946 годов, исходя из того, что, если мать Нины осталась жива, она начала искать свою дочь сразу же после ухода немцев.
Вот оно, это долгожданное письмо, слово в слово:
К Вам обращается Петрова Марина Алексеевна. Умоляю, помогите мне найти мою дочь. Прошло уже два года с того самого дня, когда поезд увез неизвестно куда мою девочку. Я понимаю, для того, чтобы найти ее, нужно много знать о ней, а мне почти нечего сообщить Вам. Да и сама Валюша ничего не сможет рассказать о себе, ведь она еще так мала. Но я надеюсь на случай, на удачу.
До войны я жила в Ленинграде с мужем и дочкой Валей. Когда началась война, мой муж Виктор Васильевич Петров почти сразу же пошел в народное ополчение. Воевать ему пришлось недолго, всего один месяц. 20 августа 1941 года я получила извещение о том, что он пал смертью храбрых. Мы жили в отдельной квартире. После смерти мужа мне не к кому было обратиться за помощью, не с кем было даже посоветоваться. А положение в Ленинграде становилось все хуже. Нужно было принимать какое-то решение. Привыкнув во всем полагаться на мужа, я медлила, колебалась.
Однажды в магазине в очереди я познакомилась с молодой женщиной. Она была чуть постарше меня, и ее судьба была удивительно похожа на мою. Она тоже получила похоронную на мужа, и у нее осталась годовалая дочь Нина.
В отличие от меня Лена была энергичной женщиной. Она решила эвакуироваться из Ленинграда и предложила мне поехать вместе с ней. Я сразу же согласилась, обрадованная тем, что опять кто-то более сильный, чем я, распоряжается моей судьбой.
В назначенный день Лена зашла за мной вместе с дочкой. Мы должны были разыскать машину, взять мои вещи, заехать за ее вещами и ехать на вокзал. Один чемодан я еще за день до отъезда сдала в камеру хранения. Моих вещей было немного.
Выйдя из нашего дома, мы, наверное, не прошли и двухсот метров, как из переулка на большой скорости выскочила грузовая машина. Меня она задела слегка, но от испуга я потеряла сознание.
Когда я очнулась, я увидела плачущих, но, как ни странно, совершенно невредимых детей. Лена лежала на мостовой... Подъехала машина скорой помощи, но Лене уже ничем нельзя было помочь. Она умерла, не приходя в сознание. При ней оказался какой-то документ, но его забрал врач скорой помощи, да я в документ и не заглянула. Ленину сумку врач отдал мне. В ней были кое-какие детские вещички и золотой медальон.
Все дальнейшее было для меня как в тумане. Я действовала как будто по заранее врученной мне инструкции, не решаясь сделать ни одного самостоятельного шага.
Раздетые, почти без денег, мы сели втроем в поезд. Немного придя в себя, я стала обдумывать, что делать дальше. Единственным моим шансом было как-нибудь добраться до Омска, где жили мои тетя и двоюродная сестра.
Из Ленинграда мы выехали 27 августа и ехали очень медленно. На остановках я выменивала вещи на продукты, и мой чемодан, взятый мной из камеры хранения, становился все легче. Но к золотому медальону Лены я не позволила себе прикоснуться — ведь это была единственная ниточка, которая могла привести к Нине ее родных. Впрочем, я даже не знала, есть ли у нее родные. Отец погиб на фронте, а мать умерла.
На одном из полустанков я вышла из вагона, чтобы купить что-нибудь из съестного. Валя спала, а Нина заплакала, и я взяла ее с собой. Пока я покупала булочки, между нами и нашим поездом остановился товарный состав. Будь я одна, я, может быть, успела бы обойти его, но с ребенком на руках мне не удалось догнать свой поезд.
Я пыталась что-то сделать, пошла на станцию, пробовала звонить, но связь была уже прервана. А через день этот полустанок заняли немцы. Так я осталась с чужой девочкой, а моя дочь уехала неизвестно куда.
Как мы жили при немцах, как удалось нам остаться в живых, как добралась я через два года до своих в Омске, я не буду рассказывать. Сейчас это не имеет отношения к делу. У родных я осталась. Нечего говорить, что Нина стала мне дочерью, но мысль о моем несчастном ребенке вот уже два года не дает мне спать по ночам. Где она, жива ли, какова ее судьба?! В 1943 году, как только я добралась до Омска, я отправила копии этого письма во все пункты следования поезда, от которого я отстала. И теперь живу надеждой, что кто-нибудь отзовется.
Далее следовал адрес.
Мы все — и я, и капитан из Ленинградской милиции, и Курилов, которому я сразу же позвонил, — поверили в это письмо, поверили, что именно его мы ищем столько времени.
Даже трезвые и хладнокровные сотрудники милиции принимают порой желаемое за действительное. В найденном нами письме было далеко не все ясно. Если предположить, что Лена — это Елена Модестовна Поладьева, то почему она получила похоронную на мужа? Ведь Юрий Георгиевич Иванов за всю войну не был даже ни разу ранен. Если Нина, удочеренная семьей Крамаренко, действительно та самая дочь Петровой, которую увез от матери поезд в сорок первом году, то почему ее сейчас зовут Ниной, а в детстве звали Валей? Почему, кроме Ленинграда, мы нигде не обнаружили следов запросов Петровой? Таких «накладок» было много, и мы, памятуя о том, к чему может привести поспешность, ничего не сказали об этом письме ни Нине, ни Иванову.
Мы не сообщали им ничего до тех пор, пока окончательно не убедились в том, что дочь Иванова живет с Петровой, а дочь Петровой живет в семье Крамаренко.
Нечего и говорить, как хотелось нам обрадовать и детей, и родителей, но до поры до времени мы не позволили себе этого сделать.
Постепенно все детали были восстановлены, и все сомнения отпали. Нина, которой в 1941 году был всего год, не могла, конечно, сообщить взрослым, что ее зовут Валя. Мне удалось установить, что Поладьевой действительно принесли похоронную на мужа, перепутав его с Юрием Гавриловичем Ивановым, служившим с ним в одной части. Что касается запросов на станции, через которые проходил поезд, то постепенно нам прислали копии из всех тех мест, где сохранились архивы военных лет. А самое главное, что мы встретились с Мариной Алексеевной Петровой и восстановили историю двух семей.
Итак, первое настоящее мое дело можно было считать законченным. Нельзя сказать, что я провел его безупречно, но Петр Севастьянович Курилов похвалил меня, а мы в отделе хорошо знали, что хвалит Курилов не часто. Но самое главное — обе девочки нашли своих родителей, а Марина Алексеевна Петрова и Юрий Георгиевич Иванов — своих столько лет назад потерянных детей. И поэтому я был счастлив, как был бы счастлив любой другой на моем месте.
Все участники и действующие лица этой истории собрались в Энске в доме Крамаренко — Вера Петровна и Василий Степанович Крамаренко, Марина Алексеевна Петрова, Юрий Георгиевич Иванов, Петр Севастьянович Курилов, девочки. Долгие месяцы я мечтал о том, чтобы такая встреча состоялась, к этому я стремился, в этом, собственно, и заключалась поставленная передо мной задача. Но, организовывая эту встречу, согласовывая сроки, посылая вызовы в другие города, я очень волновался.
Все-таки сложно и странно подчас складываются людские судьбы. Валя Петрова мечтала найти своих родителей. И она нашла мать. А Нина Иванова, даже не подозревавшая о том, что она живет с неродной матерью, неожиданно нашла отца. Но зато она потеряла вырастившую ее и ставшую ей близкой Марину Алексеевну Петрову. Марина Алексеевна разыскала дочь, но потеряла Нину Иванову, которая столько лет была ей второй дочерью. Однако хуже всех мне казалось положение, в котором очутились Крамаренко. Они вообще только потеряли.
— Ты как-то упрощенно смотришь, — сказал мне Курилов, когда я поделился с ним моими переживаниями. — Как будто решаешь задачу по арифметике из пятого класса. Помнишь?! Из одной трубы в бассейн вливается, из другой выливается... У людей, милый мой, не совсем так. Ты жалеешь Веру Петровну и Василия Степановича Крамаренко. Я, кстати, тоже. Но ведь любят же они свою Нину! И значит, счастливы за нее. А что касается Нины, то, может быть, я совсем ничего не понимаю в людях, но я уверен, что с тех пор, как она нашла мать, Крамаренко ничуть не стали ей менее близкими и родными. Точно так же и все остальные. Наверное, кое-кто из них разъедется, может быть, они будут жить в разных городах. Но ведь когда-то это происходит со всеми. Дети подрастают, заводят свои семьи, идут служить в армию, уезжают в дальние командировки. Твоя мать тоже не слишком часто видит тебя дома, и я не поручусь, что в будущем вам с ней удастся видеться чаще.
И все-таки я волновался. Как-то сложится судьба этих людей, много выстрадавших в своей жизни и заслуживающих самого большого счастья? За несколько месяцев мне часто приходилось встречаться с ними, я многое узнал о них. Наверно, как у всяких других, у них были свои слабости, недостатки. Но в целом это были очень порядочные, честные, симпатичные люди. И я боялся увидеть их в другом свете, боялся, что они не окажутся на высоте в новых, трудных для себя условиях.
Встреча состоялась в доме Крамаренко. Волновались все ужасно. Мы заранее решили, что постараемся избежать гласности. Поэтому из «посторонних» приглашены были только Курилов и я. Памятуя о печальном исходе киносъемки, не приглашали ни журналистов, ни кино- и фотокорреспондентов, хотя на этот раз «накладок» вроде бы не предвиделось.
Должен сказать, что мои опасения оказались абсолютно напрасными. Ничего подобного мне в жизни видеть не приходилось. Как потом признался Петр Севастьянович, — ему тоже. У всех без исключения было такое настроение, которое бывает у людей, быть может, раз в жизни.
К Крамаренко пришли почти одновременно. Встреча была назначена на шесть часов вечера. О том, чтобы опоздать на нее, не могло быть и речи, но и раньше приходить тоже стеснялись. Поэтому не было томительных и напряженных минут ожидания. Конечно, было какое-то напряжение и, может быть, даже настороженность — ведь все немного боялись того же, чего боялся и я. Но все это было только вначале. А потом лед как-то вдруг тронулся, и объятиям, поцелуям и счастливым слезам не было конца. Плакали, правда, только женщины, да и то старшего поколения, а Нина и Валя держались здорово.
Когда страсти улеглись, мы приступили к выработке решений. Прежде всего мы коллективно решили, что Нина Петрова, хотя при рождении ей дали имя Валя, так Ниной и останется. На этом особенно настаивали Крамаренко, против же никто особенно не возражал, даже Марина Алексеевна.
— Теперь, значит, у меня две дочери и обе Нины, — только и сказала она.
Потом сообща решили, что Марина Алексеевна переедет жить в Энск, потому что с тем городом, где она жила теперь, ее ничто не связывало. Петр Севастьянович обещал помочь ей с пропиской и с работой. К тому же Крамаренко и слышать не хотели, чтобы Нина с матерью жили не у них дома.
Переживала Марина Алексеевна только, что ее приемная дочь Нина уезжает с отцом на Дальний Восток. Но с этим уже ничего нельзя было поделать.
Так закончилось это дело, имевшее важные последствия для всех, кого оно касалось, и для меня тоже, потому что я и до сих пор работаю в паспортном отделе и свою работу не променяю ни на какую другую.
Чужой номер
1
Со стороны это должно было выглядеть примерно так. Солнечным жарким утром по разбитому, давно не ремонтировавшемуся шоссе шли два молодых человека. У одного из них через плечо была перекинута авоська с продуктами, а в руке зажата длинная рейка, другой нес ящик с теодолитом, с помощью которого геодезисты производят съемку местности, и волочил по камням тяжелую треногу. Время от времени они останавливались и проводили короткое совещание, после чего снова трогались в путь к большому неудовольствию того, кто тащил треногу. Там, где шоссе, изгибаясь почти под прямым углом, резко поднималось вверх и уходило в лес, они остановились окончательно.
— Пожалуй, это место нам подойдет, — сказал один из них и воткнул рейку в песок.
— Да уж, здесь машине не разогнаться, — согласился с ним второй, тщетно пытаясь установить завалившуюся набок треногу.
— А в какую дырочку надо смотреть, ты представляешь?! — засмеялся владелец рейки.
— Вот завтра потащишь эту чертову колымагу, тогда сам узнаешь, — огрызнулся его спутник.
— А может быть, машина пройдет сегодня, — предположил первый, — скажем, часа через два после прихода сейнера?
Но машина не пришла ни сегодня, ни завтра, ни через два дня...
Возможно, со стороны это выглядело и не совсем так, и на геодезистов я и мой друг Володя Худяков были не очень-то похожи, но мы старались об этом не думать — все равно у нас не было другого выхода.
Странно складываются человеческие судьбы. Еще вчера ты ничего не знал о председателе рыболовецкого колхоза «Коммунар», а сегодня твой начальник получил от него письмо — шесть строчек карандашом на листочке в косую линейку, вырванном, наверно, из тетрадки сына, — и ты вынужден сидеть в засаде, прижимая к себе, как автомат, геодезическую рейку. Впрочем, рейка еще что. Володе Худякову по жребию досталась тренога, и его, кажется, примиряет с жизнью только одна мысль, что завтра треногу понесу я.
Мы с Худяковым не прослужили в милиции еще и двух лет, и наши биографии до того схожи, что их можно писать под копирку. Школа, университет, работа по распределению, почти тайный (от родителей) уход в милицию. Говорят, что мы даже внешне похожи. Володя, правда, немного повыше, я — потолще. Но это уже мелочи. Однако характеры у нас абсолютно разные. Мне кажется, у нас нет ни одной общей черты. Худяков — вспыльчивый, меня еще в школе дразнили флегматиком, Володя — очень самолюбивый, мне же самолюбия явно не хватает. Фантазер и выдумщик он необыкновенный, в этом, по крайней мере у нас в милиции, с ним никто не может сравниться. И вообще Владимир Худяков человек способный, но очень увлекающийся. Только этим и можно объяснить, что он до сих пор младший лейтенант, а у меня на погонах на одну звездочку больше.
Нет, что-то общее в нас все-таки есть. Мы оба надеемся когда-нибудь совершить подвиг. Ну, подвиг, пожалуй, слишком сильно сказано, но хотя бы распутать сложное дело или, скажем, поймать опасного преступника...
Когда начальник ОБХСС капитан Данцев познакомил меня с письмом председателя рыболовецкого колхоза «Коммунар», он сказал:
— Дело это серьезное, здесь можно отличиться!
Однако я воспринял его напутствие как юмор. Где уж там отличиться, как бы не оскандалиться на весь отдел!
— Разве тебе что-нибудь неясно, лейтенант Комаров? — притворно удивился Данцев, и в его глазах заплясали огоньки.
Я позволил себе не ответить, да он и не ждал ответа.
Конечно, любое дело всегда начинается с каких-то загадок, непонятных деталей, но дело о хищении рыбы в рыболовецком колхозе «Коммунар» целиком состояло из одних предположений. Собственно говоря, и сто́ящих предположений пока не было. Единственным осязаемым фактом было ничем не объяснимое уменьшение колхозных уловов рыбы.
— Остальное узнаешь на месте, — сказал мне капитан Данцев. — Вместе с тобой пойдет младший лейтенант Худяков.
Этого он мог бы и не говорить. Я бы очень удивился, если бы капитан вдруг забыл о Худякове. Вот уже почти год ни на одно мало-мальски серьезное дело нас не посылали друг без друга.
На следующий день мы встретились с председателем колхоза «Коммунар». Чтобы не привлекать к себе внимания, мы пришли не в правление, а к нему домой, оставив свой газик в километре от села.
Небольшого роста, еще очень сильный, несмотря на солидный возраст, переживший не один шторм рыбак явно робел перед милицией. Он тщательно обдумывал каждый ответ, и почти все вопросы мы должны были повторять дважды. Ко всему еще председателю было стыдно, что он, бывший флотский старшина, участник двух войн, председатель колхоза, не в состоянии сам найти расхитителей.
— Да, письмо в милицию писал я, — сказал он. — Но вообще-то у нас не так уж плохо. В целом — мы и в этом году сдадим рыбы больше, чем в прошлом, но могли бы сдать еще больше, да вот, не получается. Две бригады у нас ничего, отличные бригады, а вот третья...
Председатель немного помолчал, беззвучно шевеля губами, потом решился:
— Я не хочу ни на кого наговаривать, но, если по-честному, хитрющий старик этот бригадир Юргенс. У него вся бригада из одних родственников, он их всех в кулаке держит. Тут, конечно, моя вина, не доглядел...
— Ну, а почему все-таки вы решили, что рыбу в колхозе воруют? — перебил его Худяков, которого явно раздражала медлительная, с длинными паузами и оговорками речь председателя.
— Я про воровство в письме не писал, — неожиданно быстро отреагировал председатель. — Точно это никому не известно. Только ведь чудес не бывает! Снасти у нас крепкие, сейнеры — лучше не сыщешь, да и опыта рыбакам нашим не занимать...
— А может быть, просто рыбы поубавилось в вашем озере? — спросил я его на всякий случай.
— Да нет, не похоже. Для одной бригады меньше, для других — по-старому?
— Ну ладно, вернемся к Юргенсу, — попросил Худяков.
— Мы его мало знаем, — подумав, ответил председатель. — Он здесь недавно работает, но дело знает, тут ничего не скажешь. В этом году, да и в прошлом, заработки у него — не бог весть что, но живет он зажиточно: новый дом себе поставил, мотоцикл купил. После каждой путины устраивает со своей бригадой такую пьянку, что весь район ходуном ходит, как будто с его уловами есть чему радоваться. Мы уж его по-всякому прорабатывали, и на правление вызывали, и с бригадиров грозили снять, а он одно твердит: «Раз на раз не приходится. Если меня снимете, всю бригаду с собой уведу!»
— Ну что ж, — сказал я, вставая. — Исходные данные нам, так сказать, ясны. Что будем делать дальше?
Председатель колхоза поднял широченные плечи, как будто хотел сказать: «Если б я знал!», но сказал совсем другое:
— Я думаю, что начинать надо с приемного пункта, да побыстрее, сезону нашему остался без малого месяц.
Можно было (и это был, конечно, самый простой путь) сначала тщательно проверить документацию, квитанции, приходную книгу. Можно было побеседовать с приемщиком рыбы, с рыбаками из бригады Юргенса, с самим Юргенсом. Но простой путь не всегда лучший. Мы сразу отвергли его, и на это у нас были весьма серьезные основания.
Во-первых, не хотелось оскорблять подозрениями и расспросами, быть может, абсолютно честных людей, во-вторых, таким образом можно было насторожить и спугнуть истинных преступников и очень осложнить для себя дальнейшие поиски. На явку этих людей с повинной рассчитывать не приходилось, их обязательно нужно было схватить за руку.
Пока же у нас было слишком мало улик, и тот же Юргенс на первом же допросе положил бы нас на обе лопатки. Поэтому мы решили последовать совету председателя колхоза и, по возможности не привлекая к себе внимания и уж конечно не представляясь работниками милиции, посмотреть, как разгружаются сейнеры, принимается и оформляется рыба, и на месте определить дальнейший план действий.
Пункт по приемке рыбы оказался большим деревянным сараем. Находился он метрах в двадцати от озера, в самом центре полянки, отвоеванной у леса предками нынешних рыбаков, для которых рыболовство с незапамятных времен было главным источником существования. Крутые, почти отвесные, кое-где поросшие соснами берега только здесь, в единственном месте озера, позволяли пришвартовываться их утлым рыболовецким судам. Прошли годы, но все здесь осталось по-прежнему. И лишь узкая шоссейная дорога, подведенная к самому сараю, напоминает о цивилизации.
По дощатому причалу, сплошь усеянному рыбьей чешуей, мы подошли к только что пришвартовавшемуся сейнеру. Шлепая по доскам резиновыми сапогами, рыбаки в цветных клеенчатых фартуках подавали на лебедку ящики с рыбой. Крупные щуки с оскаленными зубами, только что вынутые из воды, изгибались с головы до хвоста. Ящики с рыбой шли на весы, рыба приходовалась после взвешивания, бригадир получал квитанцию. Рыбу отгружали на склад, а потом на трехосных рефрижераторах вывозили на рыботорговые базы. От количества сданной рыбы зависела зарплата бригады, которая отчитывалась перед правлением колхоза полученными от приемщика квитанциями.
У приемного пункта редко появлялись посторонние люди, и на нас сразу обратили внимание. Чтобы как-то оправдать свой приход, Худяков подошел к бригадиру и попросил продать рыбки.
Юргенс, ибо это был именно он (Худяков узнал его по описанию председателя), сказал под одобрительный смех рыбаков, что этой вот щукой, которую он держит в руках, он даст ему сейчас по его спекулянтской морде. Когда изобразивший крайнее возмущение Худяков повернулся, чтобы уйти, в спину ему шлепнулась брошенная кем-то из рыбаков пригоршня плотвичек...
2
— Значит, не удалось поживиться за счет «Коммунара», — пошутил председатель колхоза, когда мы рассказали ему о неудачной попытке войти в контакт с Юргенсом.
Поделиться книгой: