Помоги проекту - поделись книгой:
Как сын Зевса-дракона, сам Дионис тоже нередко представлялся в образе змея. В частности, это проявилось в культе Сабазия, под именем которого почитался и Дионис. Сабазий, предтеча будущих мессий, отождествлялся в античной мифологии со змеем, и с этим именем тесно связан культ поклонения змеям. В оргиях, устраиваемых в честь Сабазия, все участники празднеств плясали с живыми змеями в руках.
Культ солнечного бога Аполлона неотделим от легенды о гигантском драконе Пифоне. Убив чудовищного змея у подножья снежного Парнаса, Аполлон основал на месте сражения дельфийский храм. В глубокой, мрачной расщелине — бывшем логове Пифона в течение многих веков пророчествовали пифии — жрицы Аполлона. Восседая на высоком треножнике, со всех сторон окруженная ползающими змеями, пифия, вдыхая холодные одурманивающие пары, изрекала предсказания, которые жрецы святилища передавали просителям.
В образе змея представлялся и сын Аполлона — бог врачевания Асклепий. Нет ни одного изображения легендарного основателя медицины без змеи (отчего змея вообще стала символом медицинской науки). По преданию Асклепий при лечении больных часто советовался со змеями. Вера в исцеляющую силу змей была столь велика, что наивные греки и римляне до самого конца античности лечились путем прикладывания живых змей к ранам и больным местам.
Вот какова родословная греческих богов. Все они — в особенности первые олимпийцы и их прародители — были настолько связаны с драконами и змеями, что в более поздние времена, когда богов уже давно не было в живых, многих из них попросту отождествляли со змеями или приписывали богам змеиное происхождение.
А почему — хотите знать? Потому, что все, кого мы знаем под именем богов, когда-то были людьми, тесно связанными со змееящерами. Скорее всего то были люди, которых мудрые драконы отбирали и подготавливали для работы во льдах. Сильные, отважные, многоумные — они на сотни и тысячи лет опередили свое время, хотя во многом и оставались его детьми.
Это были лучшие из людей, живших когда-либо на Земле. Греки называли их титанами. Эпоха, когда благородные титаны управляли миром, получила название «золотой век». Воспоминания о золотом веке запечатлелись в памяти всех древних народов Земли. В то время не было ни войн, ни вражды, ни ненависти. Отступили болезни. Всего было вдоволь. Люди жили безмятежно и счастливо. Титаны правили миром мудро и по справедливости. Они обучали людей искусству и ремеслу, технике обработки металлов и агрономическим приемам. Имя одного из них — богоборца Прометея вполне может служить олицетворением самоотверженности, правдивости и мужественности всего титанова племени.
Они все были Прометеями — и когда предупреждали людей о потопе, и когда открывали людям тайны огня, и когда по-братски делились знаниями и навыками.
Золотой век длился не вечно. Потом наступили худшие времена. Драконы постепенно деградировали. Стареющие титаны остались одни. Они прекрасно знали о последствиях страшного изобретения змееящеров — напитка бессмертия и даже в мыслях не имели воспользоваться когда-либо мнимым эликсиром долголетия.
Но были еще дети. Дети решили, что отцы обманывают их и не вняли голосу разума. Они восстали и завладели напитком бессмертия, вообразив, что отныне сделались владыками жизни. Сколько ни предостерегали титаны новоявленных богов — те лишь смеялись в ответ. Они не верили и мстили за слова правды. Зевс приковал Прометея к скале за то, что титан предсказал неизбежную гибель владыки Олимпа.
Титаны пытались предупредить распространение заразы бессмертия среди людей. Разгорелась жестокая борьба богов и титанов. То, что древние авторы описывали как одну страшную битву, в действительности продолжалось долгие годы. Бессмертные боги не смогли одолеть правдолюбивых титанов и вынуждены были бежать. Однако у бессмертных было одно преимущество — несколько лишних веков жизни до того, как наступало безумие.
За эти годы коварные боги сумели воспользоваться самым разящим оружием — ложью и клеветой. Они оболгали мудрых змееящеров, объявив их исчадием зла, демонами тьмы и потопа, виновниками всех бед и несчастий. Они пытались оклеветать и титанов, называя покровителей человеческого рода прихвостнями драконов, злейшими врагами богов, а, следовательно, и всех людей.
Если вам опять нужны факты — то пожалуйста. Знаете, откуда появились в древней Греции олимпийцы? Отцом Зевса был грозный титан Крон, а матерью — титанида Рея. Обычно легенда связывает рождение Зевса с островом Крит, где Рея спрятала в пещере малютку Зевса и тайно воспитала будущего владыку богов, ниспровергателя собственного отца.
Но есть иная версия. У Реи было еще одно, более древнее имя — Кибела, великая мать всех богов. Ее культ распространялся далеко за пределы древней Греции — по всей Малой Азии. Считалось, что Кибела явилась когда-то с дальнего Востока, где она долгое время жила среди высоких заснеженных гор и откуда поспешно бежала в сопровождении змеерожденных служителей богини — корибантов. Древние авторы прямо указывают на место, откуда пришла великая богиня-мать и ее драконорожденные слуги. Это — Бактрия, старинное название южных областей Средней Азии, куда относился и Памир.
— Значит, вы полагаете, что греческие титаны и боги первоначально жили в Средней Азии? — прошептал я, как громом пораженный.
— Они жили повсюду, — спокойно продолжал Керн, — в том числе и в Азии. Вспомните, что матерью Прометея и его брата Атланта была титанида Азия. А впоследствии, мстя непокорному титану, Зевс приковал Прометея там, где тот родился и провел детство.
— То есть — на Кавказе, — машинально констатировал я.
— Во-первых, Кавказ — это преддверие Азии, а, во-вторых Кавказом древние греки вплоть до походов Александра Македонского называли все горы Азии между Арменией и Индией, — точно так же, как они именовали Эфиопией все области Африки к югу от средиземноморского побережья, а всех негров считали эфиопами.
Только позднее, когда полчища Александра прошли от Македонии до Индии, обширная горная цепь, протянувшаяся от Каспия до Китая получила название Тавра, а неприступную твердь Гиндукуша стали именовать Паропамисом (так окрестили его местные жители — паропамисады). К Паропамису относили в те времена и обширные горные массивы бактрийской земли, включая Памир, прилегающий к Гиндукушу-Паропамису. Памир и Паропамис — не правда ли поразительно созвучные названия?
Но вот что зафиксировано историей. Однажды, когда войска Александра застряли при переходе через Гиндукуш, в греческий лагерь явились несколько местных жителей, одетых в звериные шкуры. Они настойчиво требовали провести их к царю. Когда странных гостей впустили, они поведали великому полководцу удивительную историю. Далеко на севере — рассказали они — среди снежных гор, которые намного выше Гиндукуша, в ущелье, доступном лишь немногим смельчакам, находится священная пещера паропамисадов. В пещере этой жил когда-то титан Прометей, где он был прикован к скале по велению мстительных богов, и драконоподобный коршун ежедневно прилетал, чтобы терзать его печень. Паропамис, сказали гости Александра Македонского, — это и есть тот Кавказ, который греки считают темницей Прометея. Именно сюда приходил Геракл, чтобы освободить человеколюбивого титана. Всю эту историю описал Страбон в пятнадцатой книге «Географии».
— И вы серьезно думаете, что все то действительно происходило здесь? — хрипло спросил я, не узнавая собственного голоса и почти физически ощущая за спиной невидимый вход в гигантскую пещеру.
— А вот это мы и должны проверить, — весело отозвался Керн и дружески потрепал меня по плечу.
Он встал (в трех шагах от меня, заслоняя звезды, поднялась его тень), разминаясь, прошелся невдалеке, и камешки у него под ногами заскрипели, как галька на морском берегу…
За ночь ничего не случилось. Головокружения не чувствовали ни я, ни Керн. Значит, газа можно не опасаться, и путь в пещеру свободен. Не теряя времени, мы тронулись в путь и быстро прошли вдоль глухой стены, пока, не достигли того места, откуда накануне вернулись назад.
Лучики от фонарей вздрагивали и подпрыгивали всякий раз, когда кто-нибудь спотыкался. Дойдя до глубокого ступенчатого грота, который — я теперь знал — оканчивался тупиком, мы сбавили шаг и пошли медленней. Огромный грот обрывался также неожиданно, как и начинался. Слева снова пошла вертикальная стена, покрытая вздутиями и щербатыми выбоинами.
Я первый заметил отверстие в стене — черную четырехугольную дыру, с виду похожую на распахнутую дверь. Стертые ступени разной высоты уходили вниз, а дальше — каменный пол узкого коридора, низкий потолок, ровные стены, покрытые рубцами и глубокими царапинами — несомненно, следы кирки или зубила. Пол был чуть покатый, и коридор незаметно уводил все ниже и ниже. Он то сужался до предела так, что мы с трудом протискивались вперед, то неожиданно раздвигал стены и потолок, образуя просторные залы и комнаты.
Мы неслись под уклон, словно на крыльях. Трудно сказать, кому не терпелось больше. Там, в конце коридора, теперь уже совсем близко, ждала нас разгадка. В голове моей откуда-то из подвалов памяти всплыли и часто застучали две строчки из Беранже:
Вдруг Керн остановился, как вкопанный, и я от неожиданности уткнулся ему в спину. В свете фонаря было видно, что узкий и тесный коридор заканчивался, уступая место свободному пространству. Перед нами была пещера — не пещера, но и ущельем это было трудно назвать. Какой-то разлом или гигантская трещина, которая разрывала гору до самой вершины так, что далеко вверху кое-где виднелись узенькие полоски голубого неба. Но свет пробивался робко, как сквозь замерзшее оконце, и едва доставал до дна. Естественный разлом почти под прямым углом пересекал коридор, по которому мы шли, и, следовательно, дальше путь раздваивался.
— Давайте разделимся, — предложил я, — вы налево, я направо.
— Ни в коем случае, — категорически возразил Керн. — Надо держаться вместе.
Он был прав, и мы оба повернули налево. Идти сразу стало трудно. Под ногами то и дело попадались крупные обломки породы, отвалившиеся от стен, и некоторые камни были столь велики, что преодолевать их приходилось, помогая друг другу. Но не успели мы и на сотни три шагов отдалиться от коридора, выводящего в эту подземную галерею, как новое обстоятельство окончательно сбило нас с толку: трещина, по дну которой мы продвигались, распалась на два рукава.
— Вот тебе, бабушка, и юрьев день, — сказал Керн. — Так, кажется, будет по-русски?
— Что же теперь? — уныло поинтересовался я. — Проверим другой путь?
— А что, давайте посмотрим, — после недолгого колебания согласился Керн.
Удрученные и растерянные, мы повернули назад и, миновав коридор, который, как протока, выходил в галерею, — побрели дальше. Путь в этом направлении почти ничем не отличался от прежнего — такие же кучи камней и завалы. Продвигаться вперед стало трудно. Однако и здесь нас ждало разочарование: не прошли мы и полкилометра, как подземная галерея снова раздвоилась. Левый, более узкий, рукав уводил куда-то вверх, а правый, более широкий, но с низкими сводами, — вел несколько вниз, под уклон. Мы в нерешительности остановились.
— Проклятый лабиринт! — взорвался Керн. — Куда же все-таки идти?
— Давайте направо. Похоже, что правый проход не такого уж естественного происхождения.
Я послушно тронулся вслед за Керном. Действительно, коридор, по которому мы теперь шли, сильно отличался от главного разлома. Потолок низкий, хотя и не ровный. Обломков камней почти не попадалось. Керн шел первым и светил под ноги, а я рыскал фонариком по стенам, стараясь уловить в однообразии камня что-либо примечательное. Пустота. Гнетущая пустота каменного мешка. Ни следа копоти, ни мазка краски, ни штриха рисунка, ни слова надписи. Внезапно Керн тихо присвистнул. Я обрадованно бросился вперед, но сейчас же получил такой сильный удар в грудь, что поперхнулся и отлетел к стене.
— Куда ты! — Керн в первый раз назвал меня на «ты», потом глухо добавил: — Смотрите…
В размытом световом пятне на полу я увидел сильно прогнутый пол.
— Ну и что? — не понял я поначалу.
Керн, придерживаясь за стену, вытянул вперед ногу и легонько стукнул каблуком там, где начинался прогиб. И вдруг огромный участок пола перед нами — от стены до стены — пришел в движение, качнулся, как трясина на болоте, и почти без шума провалился вниз, открывая во всю ширину прохода черную дыру колодца, по краям которого угрожающе оскалились гнилые остатки кольев, палок и прутьев. Мы долго молчали, не находя слов. Наконец Керн тяжело вздохнул.
— Ловушка — почище, чем в фараоновых гробницах, — угрюмо констатировал он.
— А может, просто прогнил настил? — не слишком уверенно предположил я.
Керн пропустил это замечание мимо ушей. Он лег на живот, подполз к самому краю квадратной ямы и посветил виз. Робкий лучик беспомощно метнулся по округлым каменным стенам колодца и растаял в вязкой черноте мрака. Тогда Керн достал из кармана моток шпагата, привязал за конец шнура фонарь и начал осторожно опускать его в колодец. Фонарь закрутился на длинной нити, световое пятно, описывая по стенкам круги, заскользило вниз и где-то на самом дне вдруг раздвоилось.
— Вода! — категорически заключил Керн. — Вот вам и тайник.
— Как же теперь перебраться? — раздосадованно спросил я.
— Зачем? — поднял голову Керн. — Раз тут западня — значит, дальше наверняка тупик.
— А если наоборот: чем ближе к тайнику — тем больше разных ловушек, чей секрет был известен лишь хозяевам пещеры?
— Пожалуй, вы правы, — согласился Керн.
— Нового настила не сделать — не из чего, — прикинул я. — В нижней пещере среди брошенного снаряжения есть «кошка» — можно будет перебросить веревку.
— Это не дело, — отверг Керн мой план. — Где у нас время: двигаться здесь черепашьим шагом и ощупывать каждый закуток?
— Но другого выхода нет.
— Пока нет….
— Что же делать? Обследуем другое ответвление?
— Нет, — отклонил Керн и это предложение. — Во-первых, не будем напрасно рисковать, а, во-вторых, нельзя же так метаться из конца в конец. Раз не известен точный проход к тайнику — придется действовать планомерно и методически последовательно. Нам надо все хорошенько обдумать и взвесить. Вперед пути пока нет — давайте вернемся к озеру.
И полностью обескураженные неудачей, мы повернули прочь от коварной ловушки.
После кромешной тьмы пещеры ослепительная белизна снегов и хромированные краски озера резанули по глазам острой бритвой. Мы спустились к самому берегу, и я, позабыв про отвратительный привкус, долго и жадно пил из горсти ледяную мутноватую воду. Керн едва прополоскал рот и тотчас же отправился освобождать рюкзаки.
Итак, нам оставалось одно: спуститься обратно в ущелье, добраться до стоянки июньской экспедиции, взять сколько донесем продуктов, самые необходимые инструменты, запасные веревки и затем методически, шаг за шагом обследовать каждый ход и каждый лаз в древнем убежище зороастрийцев. Пока не излазим все до последнего закоулка и не отыщем проход к тайнику, мы не уйдем отсюда — пусть даже придется пробыть у озера до конца лета. А если не хватит сил и времени, вернемся сюда на будущий год уже не одни.
Выступать за продуктами и снаряжением решили немедля, чтобы к вечеру успеть добраться до склада с припасами, нагрузиться, переночевать, а завтра как можно раньше вернуться к водопаду. Керн вытряхнул из рюкзаков все до последней вещички — не таскать же взад-вперед один и тот же груз. Только рукопись Альбрехта Роха, тщательно завернутую в целлофановую клеенку, я не согласился оставить: мало ли что может произойти.
— Как хотите, а книгу не брошу. Вот что не так жалко, — подбросил я на ладони бронзовый светильник, собираясь отправить его в общую кучу.
Разбирая рюкзаки, Керн без конца высвистывал одну и ту же заунывную мелодию из «Тангейзера», но, увидев светильник, смолк и бросил как бы невзначай:
— Кстати, взгляните-ка повнимательней. Вам ничего не напомнит эта спираль? Вам не напомнит она случайно свернувшуюся змею с треугольной головой в центре?
Аргумент со спиралью попадал в самую точку, но я не подал виду и даже попытался съязвить:
— А если мне спираль напоминает раковину? Значит, прикажете думать, что надпись оставили разумные улитки?
— Но разве кто-нибудь говорит, что змеевидная надпись обязательна должна принадлежать змееподобным существам, — серьезно ответил Керн.
— Тогда кому же?
— Людям, конечно — кому ж еще.
— Доказательства выискиваете? — добродушно проворчал я.
— А вам еще нужны доказательства? — поинтересовался Керн.
— Если бы они у нас были, — вздохнул я.
И тут внезапно мой взгляд приковала знакомая группа из пяти треугольников. Точнее, одна деталь, которая до сих пор, как ни странно, оставалась незамеченной: чеканка в этой начальной группе была неравномерной. Одна из сторон каждого треугольника была углублена чуть больше остальных и имела вид едва приметного желобка, другие грани не выделялись столь отчетливо.
«Спроста или неспроста?» — чиркнула мысль. И сейчас же я вспомнил, как выглядела вчера большая спираль на площадке у водопада: там тоже были глубокие вырезы, в которых не просохла роса.
Я повертел светильник так и сяк, интуитивно чувствуя, что в неравномерности чеканки сокрыт какой-то важный смысл. Но вот какой? Керн, увидав мою озабоченность, спросил, в чем дело. Я объяснил, и он, нахмурив лоб, тоже принялся разглядывать дно бронзового светильника.
Что-то знакомое вертелось в голове, но никак не приходило на ум. И вдруг я вспомнил! «Пусть без страха войдет держащий светильник в левой руке в прибежище Печального дракона…» Я даже вскрикнул от неожиданности, хотя до меня еще и не доходил подлинный смысл этой фразы манихейского предания.
Керн вопросительно взглянул на меня, но я замахал руками и закрыл глаза, силясь наощупь уловить скрытое значение неодинаковых углублений треугольников. Представил, как легко и неторопливо продвигается по запутанным подземным катакомбам зороастрийский маг, держа в руках бронзовый светильник. Одна развилка, другая…
И тут меня осенило: глубокий желобок указывает, в какую сторону следует поворачивать при раздвоении подземных коридоров! Левое углубление — налево, правое углубление — направо. Я ошалело уставился на спираль, вновь и вновь пробегая глазами пятерку заколдованных треугольников и мысленно представляя дорогу в лабиринте. Первая развилка — направо, вторая — налево, третья — снова налево, дальше (неужели и дальше будут развилки!) — обе направо. Как просто! Хотя… Как нащупать желобки, если в светильник налито масло и горит фитиль? Впрочем, какая разница. Главное, что треугольники — это шифр!
— Ну, Керн, — крикнул я пока еще ничего не подозревающему спутнику, — кажется, теперь мы наступим на хвост этому Печальному дракону!
Мы продвигались уверенно, хотя и осмотрительно, тщательно осматривая каждый подозрительный выступ или щель на полу, стенах и потолке. После длинного, как крысиный ход, коридора, который выводил к естественному разлому в горе, мы сразу же повернули направо — это было первое раздвоение. Но дальше, дойдя по знакомому пути до второй развилки, мы не повернули, как два часа назад направо, где нас подстерегала ловушка-колодец, а двинулись по узкому левому коридору, который вначале почему-то забирал вверх, но шагов через полтораста пошел вниз.
Как и ожидалось проход этот вскоре раздвоился, и мы повернули налево. Затем — правый поворот. Поистине, не гора, а слоеный пирог. Но была ли искусственной тесная каменная галерея, по которой мы шли, сказать трудно.
Предпоследний переход показался большим в сравнении с предыдущими — скорее всего от нетерпения. Наконец мы уперлись в последнюю, решающую развилку. А если будут еще? Тогда рушились все расчеты. Сердце мое колотилось все сильней и сильней. Что же там впереди? Прав ли я или обманулся? Да или нет? Мы почти не разговаривали. Только раз я слышал, как Керн проворчал:
— Хотел бы я взглянуть на тех кротов, что проделали здесь проходы. И хотел бы я знать, сколько десятков лет для этого потребовалось.
Последний коридор мы преодолевали с особой осмотрительностью. Но пол не уходил из-под ног, а потолок не обрушивался на голову. Неожиданно стены стали сближаться. Сначала я мог дотянуться до них лишь вытянутой рукой, затем они придвинулись настолько, что стали задевать локти и плечи и наконец сузились так, что пришлось боком протискиваться между каменными наплывами. Я не на шутку встревожился (что за мышеловка!), но все же упрямо лез следом за Керном. Вдруг свет впереди погас. Керн обернулся и сказал:
— Выключите-ка фонарь.
Я повиновался, но вместо сплошной мглы увидел темный силуэт Керна на фоне сереющего отверстия. Еще шаг — и мы выбрались на свободу. Перед нами было озеро — подземное озеро, охваченное, точно куполом, сводами гигантской пещеры. Сверху сквозь многочисленные щели пробивался дневной свет. Узкие лучи, как прозрачные стрелы, пронзали пространство пещеры и утопали в черной, как деготь, воде, перекрещиваясь с отражениями огромных подтеков, сосульками свисавшими с высоких сводов.
Неподвижная мертвая гладь. Стены повсюду вплотную подступали к воде. Никаких берегов, отмелей, тропинок или карнизов. Ни единого островка. Лишь небольшая, похожая на оторванную льдину площадка, куда вплотную подступала вода, и мы на ней, словно души умерших на берегу подземного Стикса. Взгляд скользил по поверхности черного зеркала. Прямо от площадки, где мы стояли, под воду уходила ступенька. Я нагнулся, посветил вглубь: за верхней ступенькой виднелась вторая, третья, целая лестница. Значит, уровень озера поднят на несколько метров, и все, что находилось внизу, затоплено!
Керн тронул меня за плечо и указал пальцем куда-то вбок. Я вгляделся и увидел метрах в пяти на стене какие-то неясные, размытые рисунки, похожие на разводы. Я посветил вдоль стены, и в дрожащем свете фонаря вдруг проступили сплетенные клубки змееподобных тел, человеческие и нечеловеческие лица, неподвижные, как ритуальные маски, и главное — ровные ряды письменных знаков. Частые строчки клинописного текста тянулись до самой воды и исчезали в глубине. Я напрягал глаза и тянул голову, но ничего не смог прочесть с такого расстояния.
Я верил, я знал, что разгадка обязательно будет. И вот она здесь, перед нами. Но пока это было только начало разгадки.
Вместо эпилога
Дилемма печального дракона
Солнце едва приподнялось над горизонтом. Слепящий глаза огненно-оранжевый кругляшок то подпрыгивал над водой, то скрывался за гребнем набегавшей волны. Печальный дракон плыл, не поднимая высоко головы и лишь задерживал дыхание, когда его накрывал теплый зеленоватый вал.
Чем ближе к Большому барьеру, тем заметнее становилось волнение океана. Непреодолимая сила мощных гравитационных станций, которые стабилизировали температуру на всей площади гигантского морского Оазиса и одновременно гасили малейшую рябь на поверхности океана, здесь, вдали от центра, несколько ослабевала, но не настолько, чтобы холодные воды, со всех сторон окружавшие Оазис, могли преодолеть Большой барьер и поглотить живительную теплоту. Там, где пролегал невидимый рубеж между жизнью и смертью, холодные волны, наталкиваясь на теплую преграду, создавали этот естественный водный барьер.
Подвижная стена воды, высота которой колебалась в зависимости от погоды, полностью исчезала лишь в тех редких случаях, когда по обе стороны границы царил полный штиль, хотя и тогда узкая полоса, лучше всего различимая сверху, четко обозначала разделение двух стихий — теплой, опресненной, прозрачной и холодной, соленой, темной.
Особенно впечатлял Большой барьер в пору осенних и зимних штормов, когда огромные океанские волны стена за стеной бились о невидимую преграду, в бессильной ярости вздымаясь над спокойной гладью Оазиса, а высоко в небе прямо над гигантской ступенью барьера безоблачная голубизна неба от горизонта до горизонта обрезала клубящуюся черноту остановленных туч.
В такие дни Печальный дракон любил приплывать сюда и, облачившись в гравитоскафандр, нырять на ту сторону Большого барьера. С бешенной скоростью, достаточной для согревания тела и нейтрализации обжигающего холода зимнего океана, он то выпрыгивал из воды и уносился ввысь под самую кромку туч, то, серо-зеленой молнией пронзив раздразненную стихию, нырял вглубь, где его охватывала непроглядная ледяная мгла. Игра продолжалась, пока усталость не заставляла его вернуться под защиту спасительного тепла Оазиса.
Поделиться книгой: