История ересей

ИСТОРИЯ ЕРЕСЕЙ

*

Книга подготовлена издательством «Мидгард»

(Санкт-Петербург)

© Оформление.

ООО «Издательство АСТ», 2007

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Интеллектуальный климат эпохи… Это выражение, успевшее стать почти научным термином, метафорически описывает всю совокупность интеллектуальной деятельности того или иного народа, той или иной культуры в определенный период времени. В истории европейской цивилизации можно выделить несколько интеллектуальных эпох, каждая из которых характеризовалась собственным климатом. Пожалуй, первой такой эпохой была эпоха античности, от Сократа до Аристотеля; затем наступила эпоха эллинизма, которая сменилась эпохой морали; причем переход от эллинизма к морализму происходил в рамках смены цивилизационной парадигмы — парадигма античная уступала в Европе место парадигме христианской. Все последующие смены эпох в европейском контексте осуществлялись уже внутри христианской парадигмы, что не могло не оказывать влияния на интеллектуальную деятельность европейцев. Христианский континуум формировал «мыслительное пространство» Европы на протяжении двух тысячелетий; при этом с момента своего возникновения он не допускал ни малейших проявлений инакомыслия и сурово карал тех, кто все же осмеливался это инакомыслие демонстрировать. Таких инакомыслящих именовали еретиками.

Первыми еретиками в религиозном значении этого слова были гностики, принадлежавшие еще, впрочем, в значительной мере не к христианской, а к античной парадигме. Гностикам «наследовала» секта ариан — сторонников учения пресвитера Ария, утверждавшего, что Сын Божий не равен Отцу. «Арий и его последователи считали, что Сын рожден Отцом, но а) не существовал до рождения (то есть не вечен); б) не безначален; в) не равен Отцу и г) не единосущен Отцу, те. имеет иную сущность (природу) и, следовательно, не вполне является Богом. Практически это вело к тому, что ариане считали Сына сотворенным»[1]. Были и другие еретические учения, возникали и другие секты — к примеру, павликиане и богомилы, но массовость еретическое движение в Европе приобрело лишь в X–XI вв. нашей эры, с распространением вероучения катаров и «наследовавших» катарам альбигойцев. С течением времени еретическое движение приобрело такой размах, что Папский престол объявил о крестовых походах против альбигойцев (знаменитые Альбигойские войны).

Известный отечественный ученый Н. А. Осокин писал: «Вскоре после того как миновал 1000-й год от Рождества Христова, год ожидаемого многими конца света, по Европе прокатилась волна увлечений странными верованиями. Их общий источник лежал на Востоке, в отрогах Закавказья, где за несколько веков до этого существовало настоящее княжество еретиков-павликиан, сохранивших здесь, в укрытии от множества исторических бурь, представления тех поколений людей, что были свидетелями возникновения христианства, представления, которые теперь совсем не казались христианскими. Павликиане верили в то, что мир создан при участии злого бога, что Христос лишь принял облик человека, нисходя в юдоль страданий; они требовали от церкви принципиальной отделенности от государства, они не принимали православную обрядность и авторитет как восточных, так и западных пап-патриархов. Понятия прошлого и будущего были для них абстракцией, ибо все, ради чего жил человек, происходило сейчас и здесь. Они не искали полутонов, пастельных оттенков; их мир был расцвечен всего лишь двумя красками — даже не красками, а крайними полярностями бытия, — белой и черной.

Когда византийские императоры одолели-таки странных еретиков, часть пленных павликиан поселили во Фракии, где те смешались со славянскими племенами, а затем оказались в сфере влияния Болгарского царства.

Именно там, в Болгарии, и сложилось учение богомилов — первый вал бури, впоследствии обрушившейся на христианскую Европу. Патарены Италии, альбигойцы юга Франции почитали богомилов как старших и мудрых братьев, хранящих нить некоей, уже неизвестной нам традиции.

Однако самой знаменитой ветвью этой традиции стали-таки альбигойцы — и из-за связи своей истории с возникновением инквизиции, доминиканского и францисканского орденов, и из-за героической, чисто рыцарско-средневековой борьбы, на которую оказались подвигнуты местные виконты, бароны, графы и даже три короля — французский, арагонский и английский. Альбигойские войны не являются историей сугубо религиозных противоречий, они вплетены в общую историю культуры того времени, они прямо связаны с процессом складывания французской нации и французского государства»[2].

Интеллектуальный климат Европы VII–IX вв. формировало противостояние христианства исламу, проникавшему в христианский мир через свои мавританские оплоты на Иберийском полуострове. Отражением этого противостояния является, в частности, «Песнь о Роланде» — героический эпос франков, повествующий о подвиге вассала короля Карла, остановившего сарацин в Ронсевалльском ущелье. В испанской традиции эти времена мифологизированы в образах героев Реконкисты — постепенного отвоевывания у мавров захваченных теми испанских (христианских) земель. С победой над врагом внешним христианство сосредоточилось на подавлении врагов внутренних, угрожавших «еретической скверной» самой сути христианского вероучения. Для борьбы с еретиками организовывались крестовые походы, прежде объявлявшиеся исключительно против «неверных», то есть мусульман, и была создана специальная организация — святая инквизиция. Как писал Генри Чарльз Ли, «существованию католической церкви угрожала страшная опасность, несмотря на то, что события последних ста пятидесяти лет сделали ее владычицей всего христианского мира. В истории нет другого примера более полного торжества разума над грубой силой. В эпоху смут и кровавых битв гордые воины должны были склониться перед служителями алтаря, которые не располагали никакой материальной силой и все могущество которых основывалось на внутреннем сознании верующих. Церковь представляла абсолютную монархию. Спасение всякого верующего зависело от его повиновения церкви, от его готовности поднять оружие на ее защиту; и это верование в эпоху, когда вера руководила всеми поступками людей, породило духовный деспотизм, подчинивший все воле тех, в чьих руках он находился»[3].

Этот «духовный деспотизм» в XI–XIII столетиях преобразился в деспотизм политический, подтверждением чему стали крестовые походы против еретиков, организованные Папским престолом. Именно поэтому интеллектуальную историю Европы этого времени следует рассматривать прежде всего как историю политическую, точнее, как историю политического утверждения на европейском континенте идеологической (религиозной) парадигмы.

* * *

В настоящее издание включены работы выдающихся отечественных историков и исследователей Л. П. Карсавина, Н. А. Осокина, А. Н. Веселовского, а также фрагмент из капитального труда Г. Ч. Ли «Инквизиция». Все работы печатаются в современной орфографии и сопровождаются историческим комментарием.

Лев Карсавин

ОЧЕРКИ

СРЕДНЕВЕКОВОЙ РЕЛИГИОЗНОСТИ

Публикуемая работа Л. П. Карсавина — избранные главы из магистерской диссертации «Очерки религиозной жизни Италии XII u XIII веков»(опубликована в 1912 г., защищена в 1913 г.). При написании этой книги Карсавин активно пользовался материалами итальянских архивов — в Италии он находился в «творческой командировке» с 1910 по 1912 год. Позднее, в 1915 году, Карсавин опубликовал исследование «Основы средневековой религиозности в XII–XIII вв., преимущественно в Италии», продолжавшее тему «Очерков» и защищенное в качестве докторской диссертации (1916).

ИТАЛЬЯНСКИЕ КАТАРЫ

1. В религиозном развитии средневековья катары занимают своеобразное положение. Манихейство возникло рано на почве слияния гностико-христианских мифа и догмы с восточными элементами. Вплоть до XII века оно живет собственною своею жизнью, принимая различные формы, но оставаясь верным своей природе, не изменяя своей догме и старому ритуалу первых веков христианства, развиваясь как антипод христианства. Катары — не христиане; происхождения их нельзя искать в религиозной жизни средневекового Запада, и вплоть до второй половины XII века они имеют для нее совершенно второстепенное значение. Но с этого времени картина меняется очень быстро. Очаги западного манихейства, казалось, уже потухшие, внезапно разгораются вновь и охватывают северную и среднюю Италию и юг Франции пламенем зловещего для христианства пожара. И этот неожиданный рост катаризма не может быть объяснен влияниями болгарского новоманихейства. Сила катаризма не в пришельцах с Востока, а в поддерживающем и питающем его местном населении. Только благодаря этому приспособлению своему к окружающей среде катаризм становится характерным для Запада явлением, выражающим религиозные запросы западного христианства, хотя и нехристианским. Чтобы яснее выразить свою мысль, позволю себе уподобить катаризм-манихейство потоку, ответвившемуся от христианского почти у самых истоков последнего, воспринявшего в себя другие, чуждые христианству, и продолжавшему течь по собственному своему руслу вплоть до XII века, когда оба, и он, и христианский, вновь сливаются друг с другом.

Существо догмы катаров чуждо христианству; оно не может быть выводимо из религиозного состояния западной Европы в XI–XII веках. Но успех новоманихейства позволяет предполагать, что к XII веку христианство, если не по своему учению, то по настроениям, к нему приблизилось, что какие-то процессы, совершавшиеся в христианстве, сделали католиков восприимчивыми к учению катаров. В данной связи мне и интересна собственно только эта, если можно так выразиться, симптоматическая сторона катаризма. Историк религиозной жизни XII — ХП1 вв. может до известной степени пренебречь догмою катаров, но только до известной степени: поскольку эволюция ее не отражает собой религиозного развития именно этой эпохи. Поэтому для него важно было бы сосредоточиться не на догме вообще, как делают это Шмидт, Деллингер и Токко, а на ее видах и на ее развитии. Но для целей настоящей работы такое исследование существенного значения не имеет, так как она ориентирована к религиозной жизни масс, не обладающих специфически догматическим творчеством, выливавшемся и у катаров в формы и терминологию современной им философии. Зато тем большее значение имеет вопрос: что влекло к катаризму, что позволяло и заставляло принимать катарское мирочувствование и мировоззрение в самой общей, вульгарной, доступной для большинства форме? Ответ на этот вопрос должен бросить некоторый свет и на причины феноменального успеха новоманихейства. А благодаря этому успеху, быстрому расцвету и распространению, благодаря опасности для христианства, катаризм удобен исследователю и в другом отношении. Именно он помогает оценить силу религиозных потребностей эпохи и территориальную широту их. Tак намечаются две проблемы: 1) распространение катаризма и 2) причины его успеха.

2. Первые слухи о существовании катаров в Италии доносятся из Франции и Фландрии. В 1022 году манихейская ересь была обнаружена в Орлеане, но таилась она там уже давно. Говорили, что она занесена была в Орлеан из Италии. Почти одновременно, в 1025 году, открыли катара Гундульфа, окруженного несколькими учениками, также «из пределов Италии», во Фландрии.

Так самые ранние известия о ереси катаров выводят ее из Италии, и вполне позволительно допускать ее существование там в самом начале ХI и, может быть, в конце Х веков. Во всяком случае в XI веке в Риме знали о существовании ереси в Армении и даже видели «манихеев». Это видно из того, что римляне едва не побили камнями прибывшего из Армении анахорета Симеона, приняв его за еретика[4].

Под 1027 годом в хронике Ландульфа Старшего встречается более обстоятельное и точное свидетельство о ереси в Ломбардии. Архиепископ миланский Ариберт, объезжая свою епархию и прибыв в Турин, узнал о существовании неслыханной ереси, приютившейся в замке Монфорте около Асти. Этот замок, если доверять показанию Радульфа Diaöepa, был «полон знатными людьми, которых так запятнало еретическое лжеучение, что легче было им кончить жестокою смертью, чем отвратиться от него к целебнейшему учению Господа Христа». Часто на них совершали нападения Манфред, «marchionum prudentissimus»{1}, брат его, стоявший во главе Асти, Альдерик и другие marchiones ас praesules{2}; захватывали некоторых и, «кого не могли отозвать от безумия, сожигали огнем». Но это не искореняло ереси. Ею была увлечена местная знать, и Ландульф причисляет к еретикам саму комитессу замка. Можно подозревать, что в основе борьбы Манфреда и др. с Монфорте лежало не религиозное рвение или не только оно, а также политические страсти. Они же в значительной степени, вероятно, руководили и Арибертом, боровшимся с внегородской знатью. Как бы то ни было, архиепископ произвел расследование, и рассказ Ландульфа бросает некоторый свет на характер лжеучения новых еретиков, один из которых довольно откровенно высказался перед Арибертом.

Еретики не признают римской церкви и во всяком случае римской иерархии: ни папа, ни епископы, ни священники не могут давать отпущения грехов. Римской церкви еретики смело противопоставляют себя и своих, рассеянных по миру, но внутренне, по крайней мере, единых; римской иерархии — своих majores. Жизнь новой секты невольно обращала на себя внимание. Суровая аскеза — отличительная ее черта: «Более всего славим мы девство»; «Никто из нас не живет плотски со своею женою, но любит ее, как мать или сестру». Они не едят мяса — постоянный признак манихейской секты — и соблюдают вечный пост в непрерывных молитвах. Аскеза их доходит до жажды мучения: «Никто из нас не кончает жизни без мук, дабы избежать мук вечных». Радостно готовы принять они гонения от злых людей и сами убивают друг друга, чтобы избежать естественной кончины. Эта жажда мук обнаружилась потом в захваченных еретиках ясно и ярко. Когда, руководимый своими majores laici{3}, миланский народ зажег на площади «удивительный костер» — rogus mirabilis — и, поставив против него крест, предложил выведенным из тюрьмы пленникам, «чтобы, если желают, помолились они, отбросив всякое вероломство, кресту и исповедали веру, которую исповедует весь мир, и таким путем спаслись, или взошли на сожжение на костер… некоторые, подойдя ко Кресту Господнему, спаслись, а многие, закрыв лицо руками, бросились в пламя и, жалко умирая, превратились в жалкий пепел» — «misere morientes in miseros cineres redacti sunt»{4}.

Строгий аскетизм, доходящий до отказа от личного имущества, отличает, таким образом, этих еретиков, их majores, «которые все время и ночью, и днем молятся по очереди, чтобы ни один час не проходил без молитвы», и особенно поражает воображение в то время, когда уже зреют семена Патарии. Он — лучшее орудие борьбы с запутавшейся в мирских отношениях церковью, лучшее средство пропаганды их учения, и от возведения их на костер до преклонения перед ними только один шаг, меньше, чем от креста до костра на площади в Милане.

Наряду с невиданным обликом этих новых людей, «пришедших в Италию неведомо из какой части света», меньшее значение имеет догматическая сторона их учения, так как святая их жизнь сможет освятить все. Но они не пренебрегают пропагандою, даже в тюрьме в Милане. Из окрестностей города сходились посмотреть на них привлеченные молвой поселяне, и катары «точно добрые священники ежедневно (впрочем тайно)… сеяли ложные основы, извлеченные из Священного Писания». Так, еретики аргументировали Священным Писанием, из него извлекая — как казалось современникам — основоположения своей веры. В этом, надо полагать, таилась одна из причин успеха их проповеди. Но каковы были сами их основоположения? Мы знаем о них мало, но того, что знаем, достаточно для причисления еретиков к катарам, хотя и надо оставить открытым вопрос, принадлежали ли они к катарам туземцам или к катарам, захожим с Востока.

Еретики как будто признают Священное Писание, но толкуют его по-своему, хотя и в духе средневекового богословия. Сын Божий, говорит допрашиваемый Арибертом Герард, «animus est hominis, a Deo dilectus»{5}. Он — «дух, чувственно рожденный от Марии Девы, т. е. он рожден от Священного Писания». Дух Святой «divinarum scientiarum intellectus, a quo cuncta discrete reguntur»{6}. Таинства церкви не имеют никакого значения.

Своеобразное понимание первого и второго лиц Троицы, оправдываемое толкованием Священного Писания, аскетизм (отказ от плотских сношений и мяса), отношение к вопросу о насильственной смерти (endura), отрицание римской церкви приводят нас к катаризму, еще своеобразному (героизм мученичества), может быть, еще находящемуся в состоянии брожения, не приобретшему вполне определенных очертаний, но легко признаваемому. Во всяком случае, первые годы XI века открывают перед нами начальную эпоху новоманихейства, катаризма в Италии, обнаруживают первые семена заносного учения, оплодотворенные остатками итальянского (т. е. занесенного в Италию ранее) манихейства. В 1027 году катаризм проявил себя; еретики посеяли во многие умы основы своих учений и запечатлели святость свою добровольною гибелью на костре.

3. Не видно, как всходят из земли ростки их учения, но к половине XII века они уже поднялись: «вестники антихриста» рассеялись по Италии.

С 1125 г. катары держатся в Орвието, в 1141 г. — в Сутри, около половины XII в. они многочисленны в северной Италии — Марке Анконской, Тоскане и Ломбардии вплоть до альпийских долин. Немного позднее перед нашими глазами уже организованная церковь, правда пока в размере одного только диоцеза, но зато находящаяся в постоянной и живой связи с Востоком и с югом Франции. Во главе катаров Италии стоит епископ Марк, под властью которого находятся все ломбардцы, тосканцы и маркиане, — значительная церковь, примыкающая к умеренно-дуалистическому направлению новоманихейства.

В 1167 году в Ломбардии появился представитель крайнего дуализма, видимо прибывший с целью устранить ересь в среде катаров. «Прибывший же из Константинополя в Ломбардию некий папа, по имени Никита, начал порицать болгарское поставление (ordinem Bulgarie), которое имел Марк. Поэтому епископ Марк, начав колебаться, оставил болгарское поставление и принял вместе со своими соединомышленниками от этого папы Никиты поставление другурское и соблюдал его много лет». Известие этого ценного отрывка, приведенного Винье и бросающего свет на значение итальянской церкви и связь ее с Востоком, находит себе подтверждение в чрезвычайно любопытном сообщении о еретическом соборе 1167 г. в южной Франции, на котором присутствовал и Марк. Но переход Марка к Ordo Druguriae вызвал в итальянской церкви раскол. При преемнике его Иоанне Жиде «из заморских земель» — т. е. опять-таки с Востока — «прибыл некий Петрак, сообщивший худое о епископе Симоне, от которого получил свое другурское поставление Никита». И благодаря этому, по словам источника Винье, итальянские катары распались на две группы. Во главе одной остался Иоанн Жид, епископом другой сделался Петр Флорентийский. Но на этом раскол не остановился; дробление продолжалось, и к концу XII века катары Италии разделяются на три группы — три епископства: 1) Ordo Bulgariae, 2) Ordo Druguriae и 3) Ordo Sclavoniae. В эпоху автора, лежащего в основе сообщения Винье и частью им цитируемого (т. е. в концеXII в.), известны были следующие епископы итальянских катаров и следующие их резиденции. 1. Ordo Bulgariae — епископ Гарат в Ломбардии и его «сыновья»: fïlius maior Герард в Брешии и fïlius minor в Concorezzo (Corezium) близ Милана. 2. Ordo Sclavoniae — епископ в Mandello (пров. Комо)[5], fïlius maior Альдерик в самом Милане, fïlius minor Оттон в Баньоло[6]. 3. Ordo Druguriae — два епископа Маркизий и Николай со своими (четырьмя) сыновьями, из которых Бонакурз называет одного сына Маркизия — Амиго. Местопребыванием Николая была Виченца; что же касается Маркизия, то Винье говорит: «Pour ceux de Drugurie Marchisius à Sorano, Nicolas à Vicence et les fils de tous deux en autres villes»{7}. «Sorano» приводит в некоторое недоумение. Трудно сказать, имеется ли в виду ломбардская Soragna на юг от Кремоны.

И если так, то существование там ереси неизвестно. Кажется, что лучше будет искать решения не у Винье, а у более осведомленного Бонакурза, дающего сведения (если судить по имени Маркизия) о той же эпохе, что и источник Винье. Бонакурз же говорит следующее: «Marchisius scilicet de Soratio episcopus illorum de Seneano»{8}. Seneano фонетически напоминает нам Сорано, что вместе с именем Маркизия позволяет оба названия отнести к одной и той же местности. На Западе от Бергамо, известного центра катаризма, живого еще в XIV в., как показывают «Акты» тулузской инквизиции лежит долина притока Ады Серио (Serio, Serius) — Vallis Seriana, имя которой фонетически близко и к Sorano, и к Seneano, и в ней на самом Серио местечко Sariate, теперь Seriate. Кажется возможным отожествить Seneano (Sorano) с Seriana, a Soratium с Sariate. Таким образом, в конце XII и начале XIII в. итальянские катары как будто гуще всего сидят в Ломбардии к северу от среднего течения По. Ordo Bulgarie занимает север от Комо до Гардского озера (Concorezzo — Brescia), это представители крайнего дуализма; Ordo Drugurie, заходя далее на Восток (Виченца), врезается в область первого; Ordo Sclavoniae опускается несколько вниз к По (Милан — Баньоло), пересекая, как и второй, область первого (Mandello). Конечно, нельзя предполагать точных границ и замкнутых диоцезов, хотя, если имеет значение аналогия французских церквей в 1167 г., стремление к этому существовать могло. Вероятнее всего, что катары той или иной ветви были рассеяны в разных местах Ломбардии и даже Италии вообще, соседствуя и сожительствуя с представителями других ветвей; и в таких городах, как Милан, Виченца, в таких местностях, как местность между Комо и Гардским озером, рядом друг с другом уживались члены разных «церквей». Наши источники называют только пункты обычного местопребывания иерархии того или иного «ордена», они не могут дать ясного представления о пределах распространения катаризма в Италии. Этого не добиться и от других отрывочных и по необходимости случайных указаний. И все же, собирая эти отрывочные намеки, можно нарисовать себе целую наброшенную на среднюю и северную Италию сеть городов и местечек, в которых катары были наверное. Среди них — это почти несомненно — будут почти все главные центры катаризма, а степень густоты этой сети в той или иной области позволит приблизительно судить о степени зараженности ее ересью, о силе в ней катаризма. И если, при всем несовершенстве наших сведений для Италии, на север от Рима мы насчитываем более 80 случайно упомянутых пунктов, если их более 30 внутри линии Александрия — Верчеллы — Комо — Виченца — Падуя — Мантуя — среднее течение По, мы можем, не рискуя впасть в особенные преувеличения, сказать, что не было мало-мальски значительного городка Ломбардии, где бы не было катаров, что мало было дорог и тропинок, по которым не проходили бы их перфекты. И тоже в несколько ослабленной степени справедливо для Тосканы, Умбрии, Римской Кампаньи, Марки Тревизской, Романьи и Эмилии.

Как указано выше, смутные данные позднего источника позволяют предполагать существование еретиков в Орвието уже 1125–1141 —1163 гг., а ввиду тесной связи орвиетских катаров с сиенскими и в Сиене. Возможно, что поздний писатель путал катаров с гибеллинами. Возможно, но необязательно. Даже вероятнее, что гибеллинов считали еретиками именно потому, что под покровом политических врагов церкви пристраивались и находили себе приют и защиту религиозные ее враги. Ведь в конце 60-х годов (и это уж не так далеко от 1125 г., всего лет 50) присутствие еретиков в Орвието несомненно, и они как-то смешиваются с борющимися партиями. Ересь крепко засел! в этом маленьком городке, продержавшись до последней четверти XIII века. Едва ли избиение инквизиторов в 1265 г. обошлось безучастия еретиков, а указание Ваддинга позволяет предполагать их существование еще в 1279 г. В 1141 г. катары уже в Сутри, между Витербо и Римом, а через каких-нибудь 30 лет сведения о них становятся более определенными и частыми.

В Милане, о котором не было слышно с 1027 г., в конце 60-х и начале 70-х годов следующего столетия катаризм принял такие размеры, что «многие с безрассудною смелостью всенародно проповедовали самую ересь и другие заблуждения, и петли диавольского коварства захватывали много душ простых людей». Тщетно боролся с врагами церкви архиепископ Гкльдин, «in haereticos zelo Dei accensus»{9}, тщетно больной, умирающий с кафедры увещевал он свою паству. Он умер, а ересь продолжала развиваться, превращая Милан в свою столицу, как бы стремясь осуществить былые мечты миланских иерархов, противопоставлявших кафедру Амвросия кафедре Петра. Мы знаем, что в конце века ересь не мешала принимать активное участие в политической жизни ни в Милане, ни в других городах Ломбардии и распространению ее не могли воспрепятствовать ни клир, ни отдельные ренегаты, хотя бы они и составляли трактаты, доказывая ложность учений еретиков. «Вы, — пишет в 1213 г. миланцам Иннокентий III, — особенные покровители еретического лжеучения. Вы не только не ловите помянутых волков, но так их пригреваете и защищаете, что они у вас из волков превратились во львов и из саранчи в готовых к бою коней. Под вашим покровительством они не боятся всенародно проповедовать закваску своего учения и не смущаются, не скрываясь, сеять плевелы на пашне Господней. Изгоняемые ревнителями веры из других частей мира, они сбегаются в ваше государство, как в некую помойную яму заблуждения, где религией признается то, что явно расходится с католическою верою… Будьте уверены, несущийся о вашем еретическом лжеучении вопль до того потрясает уши и души народов, что они уже часто требовали, чтобы для истребления этой погибели на земле вашей мы бы послали их к вам, как уже послали в Провинцию». Правда, в некоторой степени булла вызвана и политическими мотивами: в вину адресатам ставится захват граждан Павии и вражда с ними, но все же Иннокентий достаточно ярко, чтобы не сомневаться в существовании ереси, рисует ее рост. А послание его направлено не только в fovea haereticorum{10} — Милан, но и в Александрию. Ломбардия уже охвачена ересью. К Милану и Александрии надо присоединить старые, уже известные нам центры катаризма — Брешию, Конкореццо, Баньоло, Виченцу, остающиеся пока в тени и вновь появляющиеся, как очаги ереси, лишь позднее. Источники наши указывают и ряд других городов.

Верона, где еще в X веке клиру «горько было служение Иисусу», где, как сообщает Цезарий Гейстербахский, еретики собирались по ночам «in quadam domo subterranea», дает им приют уже в начале 80-х годов XII века. Присутствие их в Вероне в это время подтверждено веронским декретом, и засвидетельствованными буллою Иннокентия III стараниями веронского клира возвратит в лоно церкви Gazaros, Amaldistas, Pauperes de Lugduno et Humiliatos[7]. В эти же годы патарены спокойно живут в Модене, и договор 1192 г. между Моденой и массарием S. Geminani по поводу каналов, перечисляя подлежащие разрушению мельницы, называет и Molendina Patarenorum, причем прибавляет характерную для положения еретиков в Модене оговорку: «Et pro Molendinis Patarenorum et Petri de Cugnente, dentur eis pro cambio Molendina, quae fuerunt Buchedeferro, ad congruum et conveniens fictum»{11}. В 1204 г. послание Иннокентия III открывает нам патаренов в Римини: в 1206-м они вместе с вальденсами в Фаэнце «хотят совратить Господне стадо с дороги истины и повлечь его в тупик лжи». Едва ли увещания и угрозы папы, равно как и указанный им пример строгих законов, изданных против еретиков во Флоренции, имели больший успех, чем позже, в 1220 г., приглашение доминиканцев и суровые кары. Граждане Тревизо в 1207 г. «позволяют себя губить несдержанным и неученым людям, обольстителям и обольщенным». «Отвергнув старую пищу, они ожидают новой от лжепророков, особенно же от нечестивых манихеев, называющих себя катарами или патаренами». Немногим позднее в круг нашего наблюдения попадает Феррара. На нее обратил в 1210 г. внимание Оттон IV, угрожающий баном империи «всем пребывающим в Ферраре еретикам, патаренам или газарам или каким бы именем они ни назывались». А так как в том же 1210 г. Оттон предписывает изгнание «haereticos, valdenses et omnes, qui in Taurinensi diocesi zizaniam seminant falsitatis»{12}, мы вправе предполагать существование катаров в Турине и его диоцезе.

Таким образом, в северной Италии ересь к концу первого десятилетия XII в. распространилась широко: от Турина до Тревизо и Римини, от Модены и Александрии до Манделло и Виченцы, и глубоко проникла в толщу народной жизни. О силе ее дают представление не те 16 городов, которые оставили по себе след в источниках, а бесплодные попытки борьбы с нею. Все меры Иннокентия III и позднее ГЪнория III и Григория IX в первую половину его понтификата не приводили к определенным результатам, во всяком случае к результатам долговременным. Их результат — один: они дают нам возможность усматривать все новые и новые места, задетые катаризмом, или убеждаться в живучести ереси в старых ее прибежищах. До 30-х годов в северной Италии обнаруживается ряд новых центров ереси. Так, в 1226 г. подымается вопрос об ее уничтожении в Кремоне, годом ранее во время партийных распрей она проявляется опять в Брешии — haereticorum domicilium{13}, по выражению папы Гонория III, — и позднее развивается еще более. В 1224 г. катаризм обнаруживается в Падуе: папа сообщает изданные в ней эдикты инквизиторам Ломбардии, Романьи и Марки Тревизской; и около того же времени в Пьяченце действует ярый патарен, впоследствии инквизитор, Райнерио Саккони. И буллы пап, и законы Фридриха II одинаково говорят о том, что «haereticorum labes Italian! foedabat»{14}, но редко где можно встретиться с мерами местных властей — со штрафами, конфискациями, как в 1213 и 1228 гг. в Милане[8].

А между тем катары не ограничивали своей деятельности севером, давно они уже проникли и в среднюю Италию: еще в первой половине XII века мы видели их в Орвието и Сутри. В конце века они становятся заметными в Витербо. Здесь «сыновья Велиала» смешались с политическими партиями: их credentes в 1205 г. оказались в числе консулов города, а «сын погибели» Тиньози был избран камерленго республики. Около Витербо и в самом Витербо находят себе пристанище беглецы — еретики из Орвието. В принадлежащем синьорам ГЬидо и Никколо замке Риспампани скрывается раб, предавший Петра Паренти; и еще в 1235 г. есть основания предполагать существование катаров в Витербо. Но несомненным центром катаризма в средней Италии была Флоренция. Давидсон указал на текст, позволяющий подозревать присутствие катаров во Флоренции еще в 1210 г. Компетентный историк склонен даже видеть некоторую связь между патаренами и интердиктом 1173 г., что более чем возможно, особенно если обратить внимание на то, что оживление еретической пропаганды в Орвието в 60-х годах, как это засвидетельствовано житием Петра Паренти, обусловлено флорентийскими катарами. К тому же и ставший около этого времени во главе части катаров Петр был родом из Флоренции. Позднее диоцез флорентийского епископа охватывал земли от Пизы до Ареццо и на юг до Цюссето и Монтепульчьяно, включая в себя и крупные города, и маленькия местечки. Принимая во внимание распространенность и силу катаризма в Тоскане, можно отнести на его счет приводимые Давидсоном отказы отдельных лиц от принесения клятвы в договорах Флоренции с Луккою в 1184 г., с Сиеною в 1176 и 1208 гг., с Монтепульчьяно в 1203 г. В Фучеккьо в диоцезе Лукки тайные приверженцы секты находятся не только в среде мирян, но и среди клира — вообще не редкий случай в истории катаров. В 80-х годах многих из них казнит и заточает Генрих, а в 1190-м епископ луккский умеет натравить на них массы. В 1170 г. пизанский клир обращается к жившему в Константинополе своему сочлену Гугу Этериану с просьбою написать опровержение ереси. В нескольких часах езды от Флоренции, в Прато в 1194 г. легат Генриха VI преследует еретиков и многих из них заставляет бежать во Флоренцию, а в 1206 г. Иннокентий увещает изгонять еретиков и, видимо не очень надеясь на исполнение этого требования, не допускать их к консулату. Уже одного этого достаточно для показания силы ереси в Прато. В эти же годы мы замечаем еретиков в Кьюси.

В самой Флоренции, как мы видели, некоторые данные указывают на патаренов в последней четверти XII века. Булла Иннокентия III от 1206 г. указывает на «насильников и нечестивцев, называемых в народе (vulgariter) еретиками»[9]. Во всяком случае, из процесса 1228 г. можно заключать о существовании «патеринов» во Флоренции ранее 1212 г. и о пропаганде их в эту эпоху. Тогда во главе катаров Тосканы стоял епископ их Филипп Патернон со своими «министрами» (сыновьями) Marchisiano, Fàmese, Torsello, Brunette, или Bumetto, и lacopo da Monte Fiascone. Доктор и рыцарь (cavalière) Герардо, консул Флоренции в 1218 г., был тайным патареном, и многие влиятельные и знатные горожане были их fautores и credentes. До нас дошли имена Барони, Пульчи, Кавальканти, Сарачени, Мальпрезаи др. В башне, выстроенной Барони в San Gaggio около Флоренции, в вилле на Муньоне, в домах Барони, Кьяро ди Манетто и Канте ди Линграччьо в самом городе, где около трети (?) населения было прикосновенно к ереси, собирались, подолгу жили и проповедовали еретики при покровительстве самого подеста мессер Паче Пезамиола из Бергамо. Женщины — жены и родственницы главных fautores, клирики, знать и простые люди увлекались новым учением, служители которого, «одетые в драгоценные одежды», дерзали посещать католические мессы. Мало этого, у еретиков, как и в Ломбардии, существовали свои школы в Поджибонси, Пиан ди Кашья и Понте аль Сьеве, и многочисленные катары бродили по всему флорентийскому округу, жили в Вальдарно и Вальдельзе. Когда арестованный и отрекшийся, но возобновивший свою пропаганду Патернон бежал из Флоренции, его сан последовательно переходил к прежним его министрам. Больших усилий стоило ослабить флорентийскую ересь, и еще в XIV веке слышны, правда слабые, ее отголоски.

Двигаясь на юг, ересь давно подобралась к Риму и тайно жила в нем. На мысль об этом наводит сообщение Цезария о существовании в Риме школы катаров в 1209 г. Но только позднее в 1231 г. ересь обратила на себя внимание властей. Патаренов-мирян сожгли, клириков лишили сана и заточили, а сенат и папа опубликовали суровые меры против еретиков, но, видимо, они остались и в самом Риме, и в патримонии Петра. В Вечном городе следы их заметны в 1258 г., в Сполето — в 1260-м.

Наконец и юг Италии был затронут пропагандой секты. В 1224 г. ломбардские катары появляются в неаполитанском королевстве (особенно много их в Неаполе и Аверзе), в 1228 г. их стремятся уничтожить, а в 1235 г. Иннокентий IV подозревает их участие в разграблении доминиканского монастыря. Еще ранее, в конце XII века, патарены — в Калабрии, в XIII же встречаются и в Сицилии. Происхождение катаризма на юге Италии, вероятно, вызвано не только ломбардскими еретиками, но и выходцами с Востока.

4. Так, к 30-м годам XIII в. катары рассеялись по всей северной Италии — «умножились, как песок морской», — появляясь перед нашими глазами на пространстве от Турина на западе до Тревизо, Венеции и Римини на востоке, а на севере до Виченцы и Бергамо[10]. Отсюда еще в XII в. еретики опустились в Среднюю Италию, густо осев в Тоскане, задев Умбрию и Марку Сполетскую, проникнув в патримоний Петра, Неаполь, Калабрию и Сицилию, слившись с еретиками, пришедшими в южную Италию прямо с Востока. К сожалению, слишком многое скрыто от нас благодаря несовершенству наших источников. С другой стороны, вслушиваясь в буллы пап и темный сжатый язык хроник, мы очень часто замечаем, как ересь преувеличивается вольно или невольно, покрывая своим именем чисто политическую вековую борьбу папства и империи. В этом отношении показательны некоторые дошедшие до нас данные.

В 1225 г. ересь приняла значительные размеры в Брешии — «quoddam haereticorum domicilium»{15}. По словам папы Гонория III еретики, «приготовив к бою с католиками башни, не только пожаром и таранами разрушили церкви, но, кидая с вершины башен пылающие факелы, святотатственными устами осмелились лаять о том, что они отлучают римскую церковь и следующих ее учению». В этой борьбе замешаны были знатные граждане, обладатели башен — Де Гамбара, Угони, Ориани, Ботари, и, несмотря на повеление папы срыть башни, борьба продолжалась: на папу внимания не обращали и сам подеста стоял на стороне виновных — fautor haereticorum. Уже одни эти обстоятельства делают подозрительным мнение, что здесь дело идет только об еретиках. К счастью, булла от 15 июня дает более определенное указание. Отлученные папой магнаты явились к нему, «всеми способами стараясь оправдать вину свою и отсутствующих, утверждая, что государство брешианское уже давно разделилось на партии, как это известно, и что, если в их партии находятся люди, заподозренные в вышеназванном лжеучении, они стремились защищать их не как еретиков, а как членов своей партии». И видимо, этот аргумент имеет некоторое значение для Гонория, так как он облегчил наложенные им взыскания. Впрочем, может быть, и для него этот аргумент только прикрывал чисто политическое соглашение с враждебной ему партией. Но если даже и так, еретики (credentes?), спокойно существовавшие в Брешии, не устранялись ни от политической жизни, ни от политической борьбы и были достаточно сильны и многочисленны, чтобы окрасить своим цветом партию и позволить себе в пылу борьбы эксцессы, вызвавшие раздражение папы.

Аналогичные факты замечаются и в других частях Италии. Например, в Орвието, где довольно легко раскрывается сплетение ереси с политикой, можно оценить значение вышеуказанных свидетельств Гори. Гибеллины, стоявшие за союз с Сиеной, готовые уступить ей Кьюеи, вероятно, насчитывали в своей среде немало еретиков. Изгнанные из Орвието в 1125 г., они продолжали бороться со своими орвиетскими врагами и в 1141 г. освободили от зависимости Орвието Кьюси. Скоро они вновь появились в Орвието, чтобы быть опять изгнанными в 1163 г. Немного позже в Орвието начинается оживление пропаганды патаренов, сочетавшееся с политическими распрями. В 60-х годах, может быть еще во время господства гибеллинов, в Орвието действовал патарен Германии Пармский. В самом конце 60-х годов при епископе Рустике (1168 г.) его заменил флорентиец Диотесальви, который вместе с Герардом из Маццано (Mazzanum — городок Кампаньи), «как Сатана притворяясь ангелом света и лживо показывая себя почтенным по виду, честным походкою и внешними привычками… посеял в Орвието злейшее учение манихеев». Правда, епископ изгнал обоих, но их приверженцы остались и тайная пропаганда продолжалась, особенно среди женщин. Диотесальви и Герарду «наследовали две женщины, дщери зла, Милита из Монте-Меато и Юлитта флорентийка». Они казались искренними и ревностными христианками, посещали церковь и исполняли обряды. Обманутый их поведением епископ допустил их в «братство клириков». И «в то время как одна из них по имени Милита, точно вторая Марта, казалось, заботилась о поправке крыши большой церкви, другая, Юлитта, как вторая Мария, видимо, всеми силами предалась созерцательной жизни. Наибольшая часть женщин нашего города и некоторые их друзья стали чтить их как святых — «coeperunt sicut sanctissimas venerari». Но они, «как таящийся в траве хладный змей», под предлогом религии «многих мужчин и женщин вовлекли в лабиринт названной ереси». Испуганный ее ростом и понявший наконец роль двух «волчиц», епископ, «iudicum et aliorum prudentum consilio habito»{16}, «поднял такое преследование еретиков, что иные из них были повешены, другим отрублена голова, третьих предали на сожжение мстительному пламени, четвертые… вне государства оплакивали казнь вечного изгнания, наконец, иные, худо кончив жизнь в своем заблуждении, приняли мерзкое погребение за оградой церковного кладбища». Погибли ли Милита и Юлитта, неизвестно. Но только епископ, у которого как раз в это время были разногласия с папою, уехал улаживать их в Рим, как «в лишенном своего пастыря городе» некий манихейский «доктор» (doctor) Петр Ломбардский, бежавший из Витербо, где преследовали патаренов, «начал вместе с некоторыми лживыми докторами праздновать тайные собрания. На голос их проповеди сходилось множество знатных и простых и, как бы прельщенное пением сирен, покинув ладью Петра, стало подвергаться опасности кораблекрушения». Дерзость «еретиков» возросла до того, что они стали угрожать «католикам» изгнанием из города. И вот в этом-то самом месте «жития» можно уже угадывать сплетение ереси с одной из враждующих партий Орвието. Не на одной религиозной почве покоились те ужасные планы, которые автор приписывает «еретикам». Дальнейшее подтверждает нашу догадку. Когда по просьбе орвиетанских «католиков» в их город был назначен папою в качестве ректора Петр Паренти, его миссия отнюдь не ограничивалась борьбой с еретиками. Это легко угадывается за словами жития, автор которого старается всю деятельность Паренти свести к защите веры и превратить своего героя в мученика, погибшего от руки еретиков, во второго Петра Мартира. Первым актом Паренти было заключение мира между партиями, что, если бы одна из них состояла только из еретиков, не совсем вяжется с дальнейшим преследованием патаренов, обеспечившим себе этим соглашением опору Петром. Когда перемирие было нарушено и борьба вновь вспыхнула с такой силой, «что на площади весь город дрался с мечами в руках, копьями и камнями и шла битва по окрестным башням и дворцам», кары Петра постигли нарушивших перемирие «sine personarum acceptione», и автор не говорит, чтобы пострадали только еретики, даже не называет еретиков среди пострадавших. Поэтому можно усомниться и в том, что еретики были причиной взволновавших город схваток, как хочет убедить нас биограф Петра. Только после замирения Орвието Паренти начинает планомерно преследовать патаренов, и только теперь «воспламенившийся против вероломства манихеев» епископ вместе с подеста развивает энергичную деятельность. Преследования не отличались особенною снисходительностью, а папа еще более разжигал пыл своего ставленника. Но не одно раздражение еретиков было причиной гибели Паренти. Еретики принадлежали к той партии, которая до появления сурового подеста уже готовилась торжествовать свою победу, а теперь, придавленная им, должна была молча смотреть на торжество своих противников и на жестокие преследования, обрушившиеся на головы ее членов — манихеев и их fautores{17}, видеть, как, пользуясь лежащим на ней пятном неправоверия, Паренти и епископ разрушают ее надежды и подвергают опасности самое ее существование. Эти соображения позволяют оценить ход последующих событий. Пока подеста ездил в Рим к папе, «другие, которых Петр Паренти наказал сообразно с требованиями справедливости — «iustitia exigente», — сошлись на том, чтобы хитростью захватить его и принудить к возвращению залогов, к прощению осужденных, к согласию и покровительству им в их вероломстве». Продолжающиеся после возвращения подеста преследования еретиков, вероятно и вообще побежденных, обострили положение и позволили заговорщикам привести в исполнение свой план и убить Петра. Правда, это было минутным торжеством: павшей партии к власти вернуться не удалось. Но ересь, потерявшая политическую поддержку, продолжала тайно жить в Орвието. Иннокентий IV говорит о еретиках в Орвието в 1254 г.; возможно их существование еще в 1265 и 1279 годах.

Около того же времени ересь сплетается с политикой и в соседнем Витербо, откуда прибыл в Орвието Петр Ломбардский и куда бежал выдавший своего хозяина раб Паренти, а может быть, и другие убийцы. Витербо, разбогатевший и приобретший политическое значение к концу XII века, с 1192 г. и даже ранее — резиденция епископа. В 90-х годах витербийцы боролись с императором, в 1197 г. вошли в Тосканскую лиху, а в самом конце XII века вступили в борьбу с Римом, перед которым и принуждены были смириться в 1201 году. «Гибеллинский дух, — замечает Синьорелли, — был жив в этом городе и особенно обнаруживался в защите прав коммуны против притязаний клира, взывавшего к покровительству папы». Когда появились здесь еретики? Во всяком случае они уже существовали в конце XII века, находя себе покровителей в среде гибеллинов. В 1199 г. папа считает нужным преподать витербийцам наставления относительно еретиков, столько же нападая на самих еретиков, сколько на их fautores, и предлагая клиру и властям бороться с теми и другими. Одним из пунктов навязанного в 1201 г. витербийцам римлянами мирного договора было преследование патаренов. Но, несмотря на все это, катары под кровом гибеллинов возрастали и усиливались. В 1205 г. борьба между гибеллинскою знатью и пополанами Витербо закончилась победою первых. Это было торжеством и для катаров. Если верить папе, credentes катаров проникли в управление. «Некоторые ваши сограждане, сыновья Велиала… осмелились избрать консулами нескольких «верующих» патаренов, самого же ересиарха, сына гибели Тйньози, который в силу зол своих еще до сих пор по нашему повелению связан оковами отлучения и все еще пребывает в своем непокорстве, не побоялись назначить камерарием». Нам известно об этом Джованни Тиньози только то, что он был главою гибеллинов, и хроники Витербо, не говоря о ереси, сообщают лишь о борьбе между знатью и пополанами, Но, даже внося ограничения в буллу папы, следует признать, что в политику замешалась ересь. Епископ Раньеро удалился из города, но по требованию папы должен был возвратиться и вместе с клиром при содействии епископа Орвието отлучить непокорных. Ни эти меры, ни сначала глухие, потом более определенные угрозы Иннокентия не произвели быстрого и желанного действия. Только из письма от 5 февраля 1207 г. видно, что Витербо уступил, хотя власти его все еще обнаруживают преступную слабость к еретикам, и нужно было личное присутствие Иннокентия для торжества дела церкви. Папа «прибыл в Витербо и был принят жителями с великою радостью, славою и честью. И тотчас же начал он заботиться об искоренении нечисти патаренов, которою сильно было поражено государство Витербо, чтобы не ставили в укор Римской Церкви, что на очах своих и в своем патримонии допускает она еретическое лжеучение, чтобы чело ее чисто было перед обвинителями, говорящими: «Врачу, исцелися сам»… Патарены, узнав о прибытии папы, все бежали». Это не помешало Иннокентию преследовать их покровителей и принудить власти Витербо к принятию целого ряда карательных мер. Но и тут, превращая меры, принятые в Витербо, в общие для всего патримония, папа старается снискать благорасположение витербийцев, заинтересовать их в преследовании еретиков материально, обеспечивая городу доходы от конфискаций, предлагая отвести часть дохода на постройку стен. Но напрасно, потому что ересь не исчезла: около 1235 г. Григорий IX осудил в Витербо на смерть многих еретиков, из которых один — Джованни Беневенти — «Papa dicebatur»{18}.

Так везде в Италии во все время существования катаризма его последователи смешивались с гибеллинами, у них искали зашиты и давали повод их причислять к еретикам. Фридрих И, правда, издавал против еретиков законы неслыханной суровости, но папы не были вполне неправы, когда считали его покровителем этих врагов церкви. Не он сам, а его партия, ведя жестокую борьбу с папством, становилась естественной союзницей и покровительницей ереси. Эццелино мог до слез трогаться увещаниями Григория IX, тогда еще папского легата, но жечь еретиков было для него политически бессмысленно. Когда во Флоренции «покровители патаренов» искали себе опоры, они прежде всего обратились к подеста гибеллину и легко убедили его, что в интересах империи — защита еретиков. Естественно, что ересь легче и быстрее распространялась среди гибеллински настроенных слоев. Позднее яркий пример связи ее с гибеллинизмом дают последние минуты итальянских Гогенштауфенов, когда земли Уберто Пелавичини сделались прибежищем еретиков, хотя сам он едва ли был большим патареном, чем уже известный нам Джованни Тйньози.

Был, впрочем, еще один момент, делавший союзниками еретиков даже не гибеллинские города и обострявший отношение к ним пап. Это чисто материальные интересы церкви, в которых она сталкивалась с растущими и умеющими отстаивать себя коммунами. Примером может служить одна булла Григория IX от 29 апреля 1227 г. Она обращена к potestates et populi civitatum Lombardiae{19}, но то же самое, о чем она говорит, применимо и к Витербо, и к маленькому Прато, и к другим мелким и крупным городам верхней и средней Италии. Папа ставит в вину ломбардским городам прежде всего «labes heretice pravitatis» и лицемерное исполнение постановлений против еретиков, но не забывает и нарушения городскими властями «ecclesiastica libertas»{20}, которая почти погибла в их землях и удалилась от них. Не везде, конечно, это сказывалось столь резко, но действия ломбардских магистратов только наиболее яркое выражение повсеместной материальной борьбы с клиром. Повседневную мелочь жизни мы можем найти в изобильном количестве, хотя бы в актах, издаваемых субальпийским обществом историков. От какой-нибудь тяжбы горожанина с церковью, или монастырем, или простым клириком один только шаг до общих мероприятий, особенно в нуждающихся в деньгах и доходах городах. Здесь всегда готовая почва для разногласий с церковью, для сближения с еретиками, с которыми соединяет общее недовольство клиром, общая, хотя и исходящая из разных мотивов и ведущая к разным целям, борьба с ним. Сама церковь мешала своих врагов, превращая политическую борьбу в религиозную, называя гибеллинов патаренами (что, конечно, лишний раз свидетельствует о распространенности и значении последних). Ближайший анализ источников приводит к некоторому уменьшению роли еретиков, показывая расплывчатость терминологии эпохи, но он же везде открывает этих самых еретиков, прятавшихся за спиной разнообразных врагов церкви, — еретиков, часто неуловимых, как неуловим меняющий свою личину «новый протей» — катарский перфект. И если бы мы могли оценить всю силу родственных связей, совместной жизни и деятельности, значение для низших классов и самой коммуны создаваемых катарами экономических организаций, нам стало бы вполне понятным, как сплелась ересь с жизнью общества, как глубоко ушли ее корни в народную жизнь. Узы, связывавшие ее с народною жизнью, развязать было невозможно, их можно было только разрубить.

5. В очерченных выше пределах жил и волновался катаризм, сгущаясь то в одном, то в другом месте, выступая наружу при благоприятных условиях, таясь и разрежаясь на время в момент гонения. В счастливый час быстро росли приверженцы и покровители ереси, при первых бедствиях многие отпадали, храня в сердце готовность вновь примкнуть к секте, и оставались только верные, не терявшие связи с «совершенными». О распространении и связях катаров друг с другом сообщает нам Ивон Нарбоннский. Обвиненный перед папским легатом в прикосновенности к ереси, он — «поп conscientiae scrupulum, sed causae turpitudinem erubescens»{21} — почел за лучшее для себя (и во всяком случае для нас) уклониться от суда. Может быть, он действительно был задет волною ереси; по крайней мере, жаловаться на свою судьбу Ивон стал прежде всего патаренам. Долгое время пробыл он у них в Комо, отсюда был препровожден ими в Милан, связи с которым были достаточно живы и в котором еретики Комо знали, куда поместить своего нового собрата. Из Милана Ивон перебирался — все в среде патаренов — из города в город, «оmnes pertransiens civitates Lombardiae»{22}. Был он в Кремоне, Лоди, пил «славные вина патаренов» — «nobilissima Paterinorum bibi vina, rabiolas, et ceratia et alia illecebrosa comedens»{23}. Везде его провожали еретики — «semper inter Paterinos, semper in recessu accepi ab aliis ad alios intersigna». Наконец с дозволения их епископа Петра Галла, «впоследствии, как я слышал, низложенного ими за какое-то прелюбодеяние», Ивон оставил Кремону и «cum quodam fratre laico»{24} направился на северо-восток, совершил путь по каналам Аквилеи и добрался до Фризака (in oppido apud Frisac). Остановившись там у братьев, он на другой день уже один пошел в Каринтию и далее в Нейштадт: ему удалось в конце концов освободиться от катаров. Письмо Ивона дает некоторое представление о связи катаров северной Италии друг с другом, но эта связь распространялась далее. В процессе 1228 г. во Флоренции есть указание на Герардо ди Раньери Чивриани, «верующего» секты, бывшего в Ломбардии и общавшегося там с разными еретиками и ересиархами. Петр Ломбардский действовал и в Орвието, и в Витербо. Из Ломбардии ересь была занесена в Неаполь, и нет никаких оснований предполагать, что связь Неаполя с севером порвалась, если юг Италии связан с югом Франции еще в начале XIV века, как засвидетельствовано это «Актами Тулузской инквизиции»; а тогда катаризм уже умирал и еретикам было труднее и двигаться, и жить. В данной связи поучителен процесс Арманна Пунгилупа. Данные этого процесса относятся к довольно позднему времени — к концу 60-х годов XII века, но это не мешает воспользоваться ими для более ранней эпохи.

Арманн, после смерти своей так скомпрометировавший римскую церковь, знал и посещал дома еретиков в Вероне (ок. 1265 г.) — дом мессира Бергонгия, где и принял consolamentum{25}, дома матери одной свидетельницы Ренгарды, дом Беллиарды, дом самого еретического епископа Бонавентуры Белисмагры и многие другие. Много еретических домов было в Римини, не меньше, вероятно, в самой Ферраре, в Виченце и в других городах и местечках. «Свидетель спросил его (Арманна), как узнает он эти дома». Тот ответил ему: «Я хорошо знаю их, так как на них есть особые знаки». А когда сам свидетель (свидетель был credens) сказал: «Укажите мне эти знаки», Пунгилуп ответил: «Этого я не хочу сделать». Патарены осведомлялись друг о друге, передавали один другому поклоны и приветствия. Около 1260 г. Пунгилуп спрашивал одного свидетеля, «не знает ли он Мартина де Компителло из секты церкви Баньоло. Тот ответил, что да». И тогда названный Пунгилуп сказал с большим одушевлением названному свидетелю: «Если Господь тебя спасет, приветствуй его от меня, когда увидишь его». Епископ Иоанн де Казалолто расспрашивал в Мантуе у одного «верующего», «quomodo faceret et quomodo se haberet Armannus»{26}. И конечно, все местопребывания катаров хорошо были известны главам их секты. В 60-х годах, когда патарены прятались и таились, они проникали к своим даже за тюремные стены, провожали осужденных «совершенных» до самого костра. Еще крепче и постояннее должна была быть связь еретиков до начала действий инквизиции, т. е. в интересующий нас сейчас период. Связь катаров друг с другом, как уже сказано выше, не ограничивалась Италией; она распространялась и на Францию. В 1167 г. видимым ее выражением был собор в южной Франции. Но и позднее беглецы, умевшие ускользнуть от преследований, приходили в Ломбардию. Целая церковь — Ecclesia Francigenarum — перенесла свою епископскую резиденцию с юга Франции в Верону. В Ломбардию приходили катары Франции за consolamentum, поучиться у ломбардцев и повидать их ересиархов. Наоборот, ломбардские катары отправлялись учиться в Париж. Не прерывались и связи с Востоком. В конце века Назарий привез из Болгарии апокрифическое Евангелие Иоанна. Постоянные сношения объединяли всех катаров, но, конечно, национальные группы объединялись сильнее, и даже в среде их теснее были связаны друг с другом катары ломбардские, среднеитальянские или южные. Даже если мы возьмем только одних североитальянских катаров, связь между ними всеми была слабее, чем связь, сплачивавшая членов какой-нибудь их церкви или местные группы этой церкви.

Катарам не надо было еще прятаться и ежеминутно дрожать за свою участь. И они умели пользоваться своей относительной свободой. Как узнал Ивон, «почти из всех городов Ломбардии и из некоторых Тосканы они направляют в Париж послушных учеников. Некоторые из них изучают там логические хитросплетения, а другие богословие, чтобы наставлять в своих заблуждениях и сражать исповедание апостольской веры». Школы патаренов нам известные Риме, около Флоренции; больше же всего их было в Ломбардии. В 1254 г. упоминается школа в замке Гата. Позже при Уберто еретики в его землях «scholas et doctores in cathedris habebant»{27}, что подтверждено свидетельством Пассауского анонима Стефана Бурбонского и другими источниками, выдвигающими Милан как центр еретической пропаганды. Но в школах учились только уже увлеченные катаризмом; для остальных предназначались, где и когда было возможно, проповеди и публичные диспуты. Не раз папы жаловались на открытую пропаганду и проповедь ереси. Даже в первые моменты действия инквизиции еретики не прекращали своих проповедей и диспутов с католиками. «Eloquentia garrulosi»{28}, катары смело вступали в споры с Петром Мартиром. «Однажды Петр повстречался с одним из еретических иерархов — ex haereticorum prioribus, — человеком злобным и острым в хитросплетениях. Еретик пригласил его на состязание на открытом месте, и Петр не уклонился от битвы, чтобы присутствующие не сочли его, в случае отказа, смущенным и изобличенным». «Проповедуя и споря, он неутомимо ходил по Милану и окрестностям». «Как лев, могущественнейший из зверей, не боясь встречи ни с кем, он часто предлагал врагам собрание на следующем условии. Именно, чтобы они приводили с собой, кого только могут, из всего воинства писаний; он же удовольствуется против них одним воином, излагая и приводя блаженного Павла, как непобедимого борца со всеми исказителями веры». Но иногда, видимо не полагаясь на свои силы, установив день для спора с еретиками, он призывал на помощь братьев из соседних монастырей[11]. Еретики действовали смело и открыто, «propter potentiam et multitudinem fautorum ipsorum»{29}. Их знание Священного Писания, приводимого в итальянском переводе, что позволяло приноравливать текст к своим целям, их astucia, уменье искусно вульгаризировать аргументы предъявляли большие требования и к их противникам. Вплоть до торжества инквизиции борьба с катарами велась диспутами, и «Сумма» (как отчасти и труд Монеты) является скорее всего руководством, «vademecum» для католиков-оппонентов. Стефан Бурбонский приводит один «анекдот», характеризующий распространенность и силу ереси в Милане. Истинность анекдота более чем сомнительна, но из него можно вывести, что Ломбардия казалась современникам страной, где легко и свободно шла самая широкая пропаганда ереси.

Когда диспуты и публичное совершение некоторых обрядов (reverentia) становились опасными, патарены прятались в какой-нибудь замок или дом знатного сеньора и там, не беспокоимые никем, продолжали и свои молитвы, и свою пропаганду. Так было в Милане при Райнерии, когда инквизиционные процессы шли полным ходом. Но достаточно было усилиться гибеллинизму, как в эпоху владычества Уберто Пелавичини, чтобы вновь началась открытая деятельность патаренов. Наконец, когда опасным становилось даже пребывание в городе, культ и пропаганда обставлялись еще большею тайною. Так было во Флоренции, как видно из процессов, эксцерпированных Лами.

Мария дочь Руджьери де Пуличчиано около 1240 г. «rediit ad hereticos»{30}. В это время приходилось уже прятаться. Она пришла в дом Диосанти и пробыла там около двух недель. Оттуда перешла за Арно, в дом Монархии. Оттуда к Ронку в дом Форнария, «в котором пребывал один работник по имени Иоанн» с женой своей Пьячилией. Здесь Мария приняла consolamentum «и была там одну ночь, и возвратилась к дому Монархии». «Et tunc… Altabene (жена Монархии) fecit eidem reverentiam et adoravit earn, et sociam eius nomine Bonam, similiter consolatam»{31}. Но знатные Пульчи пригласили новую «совершенную» к себе, и у них, очевидно в большей безопасности, провела она около четырех месяцев. Покинув Пульчи, Мария возвратилась в дом Форнария «et ibi stetit cum societate sua pluribus annis»{32}. Последним местопребыванием ее был дом Томазия и матери его Альфании. Сама Альфания много раз «почитала» ее как «совершенную». К Альфании заходили и другие еретики. Так, однажды ночью появилось их несколько, среди которых были двое «совершенных». В этом доме Мария была захвачена… Конечно, во Флоренции, как и везде, спокойнее жилось еретикам в палаццо знатных и зажиточных людей, в каком-нибудь «alta et murata domus». Ринальдо Пульчи предоставляет в распоряжение еретиков целый дом, делающийся центром их пропаганды. Здесь бывали большие собрания; здесь около 1230 г. Якопо д’Аквапеденте и Герардо наставляли в учении секты, излагали ее догмы. Жена одного из Пульчи Теодора приглашала к себе знакомых женщин, показывала им совершаемые еретиками обряды, вовлекала в секту новых лиц, материально поддерживала единоверцев, посылая им хлеб, вино и т. д. Жена другого Пульчи Маргерита, сама уже «утешенная», поддерживала постоянные связи с Торселло и другими учителями секты и также предоставляла свой дом для религиозных собраний. Но главною опорою патаренов Флоренции были Барони с их крепкою башнею в contado, с их готовностью поддерживать и защищать еретиков, спасая их из тюрьмы, пряча их в крепкие и уединенные места, не останавливаясь в случае нужды перед борьбою с оружием в руках.

Еще больше приходится катарам прятаться в 60-е годы в Ферраре. Но и тогда Пунгилуп, увидев на улице знакомого перфекта, входит с ним в портик соседнего дома и, войдя в подъезд, вместе с хозяйкою оказывает «почитание» своему «совершенному». И тогда он часто заходит к «верующим», убеждает их твердо держаться в вере, водит катаров из дома в дом, из города в город, посещает их в тюрьме, ведет с ними долгие беседы о предметах веры. Не раз он бросает знаменательные фразы. Говорят о доминиканце Стефане; Пунгилуп замечает: «Это был дурной человек, а хорошие люди только еретики и те, кто идут их дорогою». Слышали, как он смеялся: «Недавно видел я священника церкви Святого Юлиана, который столько налил вина в чашу, что сам священник опьянел». «Смешно все, что говорят братья и пресвитеры римской церкви… Освященная гостия не тело Христово, а тесто… Как можно освятить тело Христово руками диавола, а ведь названные священники сотворены диаволом. Бог же не создал диавола и ничего не делает ниже неба, и все это мирское сотворено худым Богом, т. е. диаволом, потому что, если бы Бог создал диавола, он был бы участником всех земных зол».

Все это обычные аргументы еретиков, которые слышались и на диспутах. «Все входящее в уста, — приводили еретики евангельский текст, — идет в желудок и извергается в отхожее место. Но то, что церковь римская считает телом Христовым, идет в желудок. Следовательно, оно извергается в отхожее место, о чем смешно прямо говорить»: Или: «У тела есть глаза и все другие члены. У того, что держит в руках священник, нет этого. Следовательно, это не тело Христово». Или: «Если Христос под видом причастия таков, каким он был во плоти, ему не войти в рот человека»; «Если бы тело Господне было величиною с гору, его бы все уже съели. Следовательно, невероятно, что его едят, как говорит церковь»; «Если хлеб ежедневно пресуществляется в тело Христово, тело Христово ежедневно увеличивается, потому что ежедневно к нему нечто прибавляется. А следовательно, слишком бы оно в таком случае выросло, что нелепо». Во время Пасхи Пунгилуп имел обыкновение съедать со своими гостями большой хлеб и выпивать бутылку вина. А когда все съедалось, он говорил: «Что говорят эти грабители, волки хищные, что нельзя съесть всего тела Христова? Вот мы съели такой большой хлеб и выпили бутылку вина!» И это дошло до ушей женщины, оставшейся верной католической церкви. А такие аргументы употреблял не один Пунгилуп — в Вероне в конце века слышали, как Джованни де Матра говорил, что «когда люди умирают, они умирают, как животные, не имеющие ни рая, ни ада, и что мертвые люди лежат, как бревна» (tnjnchi lignorum). Именно вульгарные, хлесткие аргументы распространялись легче и быстрее всего. Их подхватывали и разносили. Над ними, может быть, даже больше задумывались, когда слышали их не на проповеди, а в случайной беседе, и убедительными казались доводы вроде следующих: «Что может отец, может и сын. Но отец может родить, следовательно и сын. Следовательно, к Троице можно прибавить четвертое лицо. Следовательно, рассуждая так же, пятое и шестое, что невозможно»; «Если Сын рожден, значит, он зачат. Следовательно, Сын не Бог, потому что не существует от века»; «Во многих местах сказано, что Бог послал своего Сына. Но если Сын — Бог, Он, находящийся по твоим словам везде, был и во чреве Девы. Следовательно, нельзя Его было туда послать. Но он послан. Следовательно, он не — Бог». Одной свидетельнице Пунгилуп не раз говорил: «Хотел бы я, чтобы Вы пошли со мною на проповедь патаренов и послушали их речи, которые очень хороши». Завидев на площади доминиканца или минорита, он склонял колени и говорил: «Вот черти! Вот волки хищные, сжигающие добрых людей!». И это происходило тогда, когда жизнь самого Пунгилупа висела на волоске. Оффициал инквизитора Генрих встретился с ним в Ферраре, и между ними завязался следующий разговор. «Слышал я о тебе, Пунгилуп, что худо ты мыслишь о теле Христовом. На мне лежит обязанность арестовывать еретиков. Я арестую тебя…» Пунгилуп отвечал ему: «А во что верите Вы?» И когда свидетель (т. е. Генрих, показывающий на процессе, возбужденном против Пунгилупа после его смерти) отвечал: «Я верю, что это истинно тело Христово, когда оно освящено священником, как верю в то, что должен умереть». Пунгилуп ответил: «Et ego amore vestri ita volo credere ab hinc in postea»{33}. Гроза пронеслась, и, как известно, после смерти Пунгилуп начал творить чудеса и едва не сделался святым католической церкви.

Пути пропаганды катаризма были различны и многообразны. Когда возможно — диспуты и проповедь, когда нельзя — тайное, более или менее осторожное, привлечение новых адептов чрез посредство верных людей, материальная помощь, обязывающая и вовлекающая в секту, брошенные вскользь насмешки над догматами католицизма, порицание и опорочение клира, похвалы сжигаемому катару, сам образ этого сурового аскета, задушевная беседа и случайная, казалось бы, болтовня. «Они (т. е. катары), — говорит Ивон Нарбоннский, — посылают на рынок много купцов для того, чтобы те совращали богатых мирян, сотрапезников и мирян, с которыми им представится возможность сердечно (familiariter) поговорить. Так, много торгуя, они, с одной стороны, наживают деньги, с другой — не менее того копят души антихристу». На примере самого Ивона видно, как приветливо встречали катары всякого нового пришельца, умея пользоваться недовольством на церковь и клир. «Meque benefïciis obligarunt»{34}, — сознается Ивон. И сейчас же они постарались дать ему представление о силе и значении секты, стремясь превратить его не только в своего адепта, но и в распространителя их верований. А в то же время катары зорко следят за ним. Только с их разрешения удалось Ивону выбраться из Комо в Милан, только с большим трудом смог он отвязаться от своего спутника уже в Каринтии. Мы знаем, что катары не останавливались перед ловким высмеиванием культа, распространяя, например, безобразные иконы и сами же потом издеваясь над ними; знаем, что в Ломбардии они приложили все усилия к тому, чтобы добиться канонизации известного нам Пунгилупа. Перед нами живая, необыкновенно гибкая, приспособляющаяся к условиям места и времени секта. Привлекая материал конца XIII века, я забежал несколько вперед; но в первой половине XIII века катаризм еще в полном расцвете, распространяясь, развивая и углубляя свое богословие в трактатах Назария и позднее Иоанна де Луджио. Райнерио Саккони писал несколько позже, но если в чем он мог отклониться от отношений занимающей нас сейчас эпохи, так только в преуменьшении сил и распространения секты. Пересчитывая церкви катаров, он позволяет поднять оброненную источником Винье нить истории организации катаризма.

6. Райнерио, бывший епископ патаренов, превратившийся в энергичнейшего их преследователя и инквизитора, насчитывает 16 катарских церквей. Во Франции их три: тулузская, каркассонская и альбигойская; на Востоке шесть: склавонская, 2 константинопольские — латинская и греческая, Ecclesia Philadelphiae in Romania, болгарская и другурийская. Италия насчитывает семь церквей: 1) Ecclesia Albanensis vel de Donnezacho (de Desenzano, de Gesezano[12], 2) Ecclesia de Concorezzo, 3) Ecclesia Bajolensium sive de Bajolo (Balgnolo, Bagnolo) — ecclesia Calocanorum, 4) Ecclesia Vicentina sive de Marchia, 5) Ecclesia Florentina, 6) Ecclesia de Valle Spoletana и 7) Ecclesia Franciae.

Сопоставим это с прежними данными. В конце XII века из одного диоцеза 60-х годов образовалось три ecclesiae, или ordines. 1) Ordo, или ecclesia, Bulgariae в Ломбардии считала своими центрами резиденции «сыновей» Брешию и Конкореццо и неизвестную нам резиденцию епископа. По имени Конкореццо секта называется еще и в XIII веке, когда члены ее, по словам Райнерио, «рассеяны почти по всей Ломбардии, и их, мужчин и женщин, полторы тысячи (Райнерио считает только перфектов) и даже более». Но из старых мест кажется оставлена Брешия; во всяком случае здесь преобладают Bajolenses. Винье или его источник скрыл от нас резиденцию епископа ecclesiae Bulgariae, но умерший до 50-х годов епископ ее Назарий был похоронен в замке Гата около Милана. Можно предполагать, что здесь, около Милана, часто бывал Назарий. Замок Г&та в 40 —50-х годах был маленьким еретическим центром. Его владетель Роберт Пакта де Птуссьяно не только устраивал в нем собрания катаров, но даже выстроил для них рядом несколько домов. Будет ли смелым предположить, что в 40-х годах, когда в Милане оживает ересь, Гата, а вернее самый Милан, был резиденцией епископа ветви Конкореццо. Итак, продолжением умеренно дуалистического Ordo Bulgariae была церковь Конкореццо, одна из наиболее сильных в первой половине XIII века. 2) Ordo Sclavoniae в XII веке сосредоточивался в Милане, Баньоло и Манделло (или Мантуе). По городку Баньоло называют членов этой церкви в XIII веке. Они находятся теперь в Мантуе, Брешии, Бергамо, Миланском комитате и в Романье. Число их Райнерио определяет в 200 человек. Во второй половине XIII в., баньолензы находились в Ферраре, Романье (в частности, Римини), Вероне, Виченце и сожительствовали с конкореццанами в Милане. Но иерархия этой группы уже в 70-х годах удалилась в Сермиону: в 1274 г. одна из свидетельниц по процессу Пунгилупа видела там более 30 перфектов и среди них епископа Лаврентия. 3) В первой половине XIII века сильнее Albanenses. Их возможно возводить к Ordo Druguriae, и само имя Albanenses, сближаемое Деллингером с Alba в Пьемонте, появляется ранее 1224 г., когда его упоминает император Фридрих. Из двух епископов другурийской церкви один, Николай, был в Виченце, другой — Маркизий, около Бергамо в Сарьяте. Об Albanenses Райнерио говорит мало: «morantur Veronae et in plüribus civitatibus Lombardiae»{35}; что же касается самого Бергамо, то в нем он помещает баньолензов, что не исключает возможности пребывания в нем или около него членов и другой церкви. «Старший сын» веронского епископа альбанензов Балазинанзы (или Беласманзы) назывался lohannes de Lugio Bergomensis, что, разумеется, не позволяет еще предполагать, что Бергамо — центр группы. Как бы то ни было, эта сильная секта раскололась на две, и причиною тому была своеобразная богословская система, развитая Иоанном де Луджио, к которому примкнули главным образом юные члены секты, тогда как старые остались с Балазинанзою. Может быть, не лишено значения, что уже в конце XII века в секте было два епископа и разделение ее было, таким образом, подготовлено ранее.

Так, в Ломбардии, если отвлечься от раскола альбанензов, остались те же три секты, что и в XII веке, и приблизительно в тех же пределах. Насиженные места покинуты не были. Но рядом с ними появилась еще одна — Ecclesia Franciae. Эта церковь упоминается еще на соборе 1167 г. — «Robertus de Spemone, eplscopus ecclesie Francigenarum venit cum consilio suo»{36}. Так или не так, но скоро «французы» появились в Италии. При Райнерио они «morantur Veronae et in Lombardia; et sunt circicer 60».

Не позже 1212 года возникло особое Тосканское, или Флорентийское, епископство. К нему Райнерио прибавляет в счете катарских церквей ecclesiam de Valle Spoletana, перфекты которой вместе с перфектами флорентийскими достигают цифры 50, и ecclesiam de Marchia (trevisana), члены которой «nihil habent Veronae et sunt circiter С»{37}. Как и следовало ожидать, Райнерио главную массу катаров — около 2500 «совершенных» — помещает в Ломбардии и Марке, оставляя на долю средней Италии только 100 и не упоминая о южной. Но если даже бывший ересиарх верно подсчитал перфектов, едва ли возможна какая-нибудь статистика катаров credentes, обреченная всегда на условность и фантастичность. Однако его цифры дают некоторое представление об интенсивности жизни катаров северной Италии. Во Флоренции была только часть тех 50 катаров, которые принадлежали к тосканской церкви, а между тем, как явствует из процессов, ересь в ней необыкновенно сильна: целую треть населения Флоренции, правда несколько ранее, считали прикосновенной к катаризму и даже в пору гонений еретики обретаются во всех уголках города. Можно легко представить себе, как сильны были патарены на севере, по крайней мере в городах, где число их перфектов в 25 и более раз превышало число флорентийских. В эпоху полного действия инквизиции процесс Пунгилупа рисует целую сеть катарских домов в целом ряде городов и оживленные сношения друг с другом многочисленных «верующих» и «совершенных». А тогда ересь шла уже на убыль и цифры Райнерио едва ли имели какое-нибудь отношение к истинному положению дел.

Та же сила и живучесть ереси вытекает из знакомства с организацией ее церквей. Можем ли мы предполагать существование территориально ограниченных диоцезов — церквей? С очень малою степенью вероятности, да и то далеко не везде. Можно допустить, пожалуй, существование границы тосканского диоцеза — он, кстати, вырисовывается довольно ясно, — хотя и здесь возникает целый ряд вопросов: в каком отношении флорентийский епископ стоит к катарам Орвието, Витербо, Рима? каковы отношения катаров тосканских к ломбардским епископам? и т. д. То же можно сказать и о менее значительном диоцезе Сполетском. Но совершенно невозможно чертить границы в Ломбардии, где существуют не только административно-церковные деления, а еще разница, иногда непримиримая, учений. И конечно, катары тянут к епископу не по месту, а по вере. Если бы возможно было начертить подробную карту распространения ереси в Ломбардии, получилась бы пестрая картина полной чересполосицы учений. Например, в Вероне мы нашли бы баньолензов с их домами, французов с их епископом и тоже, конечно, с домами, альбанензов со своим епископом, а может быть, не были лишены опорных пунктов в Вероне и конкоррецензы. Та же пестрота в Милане и других крупных центрах и, вероятно, в мелких селениях по дорогам от одного города к другому. Под властью епископа той или иной секты находилась не территория, а катары, исповедующие его веру, и это придает особый характер всей организации и иерархии катаров.

У них четыре ordo: епископ, «старший сын», «младший сын» и дьякон, и всякий занимающий тот или иной пост непременно «перфект». Собственно секта заключает в себе только «совершенных», «верующие» стоят у порога ее, и лишь из среды катаров-перфектов выдвигается иерархия для них самих и для заботы о «верующих». Дьякон ближе всего стоит и к простому перфекту, и к «верующему». «Обязанность дьяконов — выслушивать от подчиненных ему исповедание прощаемых грехов… и отпускать их, налагая трехдневный пост, сто поклонов в ноги (flexis genibus)». Дьякон, видимо, назначался на известный округ. Каких размеров этот округ, сказать трудно, тем более что он, вероятно, определялся пределами распространения катаров вокруг данного города (или местечка) и их количеством. Дьяконы, по-видимому, переходят из дома в дом, совершают в отсутствие епископа или «сыновей» визитацию или живут некоторое время в одном каком-нибудь месте, скрываясь и собирая верующих на беседы, привлекая новых адептов. Раз в месяц они исповедуют. Выше дьякона стоят «сыновья». Разница между старшим и младшим, во-первых, в первенстве старшего, когда приходится исполнять обязанности отсутствующего епископа, во-вторых, в том, что он является кандидатом на пост епископа после его смерти или низложения. Разница еще более была подчеркнута, когда катары, для того чтобы избегнуть некоторой странности, заключающейся в том, что при посвящении в епископы младший сын посвящал старшего, предпочли посвящать последнего еще при жизни епископа. Таким образом, номинально во главе церкви стояли два епископа и один младший сын. Но не видно разницы между обоими сыновьями в остальных их функциях в обыденной, повседневной их деятельности. Сыновья не ограничены частью диоцеза: круг их деятельности как будто совпадает с епископским, охватывая собой всю данную церковь. Это вытекает из характеристики их деятельности: «Isti duo filii simul vel separatim discurrunt visitando Catharos et Catharas omnes, qui sunt sub episcopo, et omnes tenentur obedire eis»{38}. Но желая примирить это с существованием резиденций сыновей» мы должны принять преимущественную деятельность каждого из них в части диоцеза, известную фактическую территориальную ограниченность сферы их действия. Кроме того, в отсутствие епископа старший сын исправляет его обязанности, в отсутствие епископа и старшего сына — младший.

Что касается простых перфектов, они тоже отличаются, по крайней мере некоторою, подвижностью; только женщины, может быть, представляют из себя более оседлый элемент в силу большей трудности и опасности для них путешествий. Было бы соблазнительно предположить и в Италии такие же полуремесленные-полурелигиозные организации катарок, какие нам известны во Франции. Но в источниках скорее встречаются указания на ремесленные организации катаров-мужчин, и то нельзя сказать с уверенностью, что дело идет не о credentes. Перфекты были резко обособлены от credentes: у них были свои собственные собрания; и для таких собраний Альбиццо ди Трибальдо предоставляет еретикам целый дом вне города. Каково было отношение общины перфектов к своей иерархии, неясно; кажется, перфекты могли низложить епископа, но намекающий на это текст Ивона Нарбоннского может быть истолкован и другим образом. «Верующие» — credentes, строго говоря, не принадлежали к секте. Они были такими же грешниками, как католики. Та резкая пропасть, которую учение катаров проводило между состояниями перфекта и не получившего «утешения», уничтожала всякие различия греховности или святости в среде последних. Человек мог жить плотски с собственной сестрой или матерью, мог творить какие угодно грехи; если он примет consolamentum, все с него смоется и он не будет ничем отличаться от самого праведного мирянина, если тот тоже принял утешение. И точно так же, как бы ничтожны не были его грехи, он погибнет без consolamentum. И спасение и гибель зависят не от него самого, а оттого, принадлежит ли душа его к числу падших ангелов, предназначенных ко спасению. Подобные воззрения подсекали в корне всякую возможность заботы о моральном воспитании верующих — переход в состояние совершенства был не медленным восхождением, а мгновенным переворотом. Поэтому деятельность среди credentes должна была сводиться к тому, чтобы указать им дорогу к спасению, убедить их в невозможности спастись иначе как через consolamentum и, если возможно, обязать, принудить их к этому (convenenza). «Верующие» находились в положении ожидающих у двери в иной мир, которая откроется для них, когда они захотят, и затем закроется уже навсегда. Надо было зорко за ними следить, чтобы вовремя прийти им на помощь, принести «утешение» по возможности вовремя, удержать от него того, кто не кажется способным и пригодным для тяжелой жизни перфекта, или дать ему его в последние минуты жизни, скорее принять в свою среду готового на героическое отречение. Надо было поддерживать в «верующих» энтузиазм и вселенные в них убеждения путем ли беседы, путем ли приобщения их, хотя бы в качестве зрителей, к импозантному в своей простоте культу. Фактически связь перфектов с «верующими» была крепка и постоянна. Но и среди credentes были люди, находящиеся в разной степени близости к секте: какой-нибудь случайно заинтересовавшийся сектой барон-гибеллин, предлагающий убежище в своем крепком замке, верный credens, превративший свой дом в гостиницу прохожих перфектов и сам распространяющий начатки их учения, всецело отдавшийся секте Пунгилуп, готовый исполнять все поручения и скоро принимающий consolamentum, случайно вступивший в общение с еретиками горожанин или крестьянин, еще неизвестно, тайный ли предатель или будущий перфект… Над оседлыми «верующими» и над перфектами постоянно движется с места на место иерархия секты, поддерживая пламя веры, творя обряды, увещая, проповедуя и увлекая новых, бурно и резко перебраниваясь на диспутах, шепотом излагая свое учение в темной комнатке, всегда готовая прийти на помощь и, рискуя жизнью, «утешить» умирающего. Отдельные, особенно ревностные «верующие» помогают своим иерархам, ведут их неведомыми тропинками, указывают убежище и прячут; созывают к ним верующих и перфектов того местечка, куда они забрели. Все создает представление о сильной и гибкой организации, спаянной неугасаемым энтузиазмом.

При пестроте распределения катаров неизбежно было постоянное соприкосновение членов одной секты с членами других. Но резкой борьбы мы не замечаем. Если она и была ранее, в XIII веке, общая опасность заставила забыть о ней, и по свидетельству Райнерио только альбанензы и конкоррецензы находились в острых отношениях друг к другу, каждые считая только себя церковью Божией. Впрочем, и ими делались попытки к примирению.

7. В мою задачу не входит рассмотрение мер борьбы с ересью: это с достаточною полнотою исполнено в ряде работ Шмидта, Ли и др., но я должен отметить затруднения, стоявшие на пути к искоренению ереси. Папству в рассматриваемую эпоху приходилось бороться на два, если не на три фронта — оздоровлять церковь, уничтожать ересь, вести бесконечную борьбу с империей, коммунами и баронами. Оно часто забывало первую задачу, третья же поглощала все его усилия, почти не оставляя места для второй. Ересь почти везде сплеталась с политикой, и свободные коммуны, особенно ломбардския, далеко не всегда были готовы проникаться папским отношением к гибеллинам и ереси. Гибеллинизм же шел рука об руку с религиозными врагами церкви, и усилия Фридриха II не могли увлечь его союзников. Наконец, надо не упускать из виду и живучесть ереси, симпатии довольно широких слоев к новым аскетам. С другой стороны, следует различать в борьбе с ересью две стороны: чисто внешнее преследование, истребление ее силою папских булл, императорских законов и удачно использованных политических вожделений, и борьбу искренно отталкивающихся от ереси католиков. Последнее выражается в сочувствии населения мерам против патаренов, поддержке проповедников и инквизиторов, образовании сообществ для защиты веры, в доносах на еретиков и дикой расправе с ними; в более же культурных слоях — в подъеме богословских интересов, сознания и знания, в развитии литературной полемики, во всей деятельности таких лиц, как Райнерио Саккони или Монета. Симптоматическое значение для этой народной борьбы с ересью имеет религиозный подъем масс — появление новых «религий», как францисканская, и расцвет традиционных форм религиозной жизни. Именно инициатива масс дала церкви нужную для победы над ересью опору и до известной степени обусловила собой тот характер, который получили меры церкви, и в частности инквизиция.

Остановимся несколько на угасании катаризма. Деятельность отдельных епископов, как Гальдин в Милане, и проповедников XII века не оказала, как мы знаем, продолжительного и сколько-нибудь заметного влияния. Не привели к большим результатам и общие меры, были ли они приняты папою или императором, тем более что планомерность в борьбе с еретиками отсутствует до Иннокентия III. Но и в политике последнего общие меры, служат только показателями борьбы с еретиками и, самое большее, частичного их разгрома. Ослабление ереси, как этого и следовало ожидать, начинается в областях, наиболее близких к Риму. К началу XIII века мощь патаренов сломлена в Орвието; немного позже то же произошло и в Витербо, и борьба в патримонии завершалась на время общими мерами для всей области, непосредственно подчиненной папе, поставившими с конца первого десятилетия XIII века серьезные препятствия дальнейшему росту секты. Но она еще не исчезла: в 1235 г. она вызывает серьезные опасения в Витербо, Сполетское епископство продолжает держаться при Райнерио и даже в 1260 г. можно усматривать патаренов в самом Сполето. В Риме не только в 1210 г., но и в 1231-м приходится считаться с катарами, что вызывает меры и самого папы, и сената. Но все же с начала XIII века здесь и во всей области, до Тосканы на севере, ересь, видимо, пошла на убыль, и только живучесть и приспособляемость катаризма позволяли ему появляться то здесь, то там. Не здесь центр секты в XIII веке: опустившись к Риму, она быстро вобрала назад свой отвод, не успев даже как следует укорениться.

В эти же годы делаются попытки уничтожить ересь в Тоскане. В Прато уже в 1194 г. стремятся осуществить эдикт Генриха VI; в 1206 г. борьба возобновляется и в Прато, и во Флоренции, но без особенного успеха. До 1226 г. ересь живет во Флоренции и Тоскане совершенно спокойно. Это даже эпоха ее наибольшего развития. Только в 1226 г. епископ Джованни да Веллетри решился выступить против Патернона и арестовать его. Около этого же времени под давлением доминиканцев и Гонория III началась борьба и в Сиене. Но организация катаров даже не поколеблена, и если два известных еретика Петр и Андрей, отправленные в Рим, торжественно отреклись там от своих заблуждений (1231 г.), то в Тоскане и, в частности, во Флоренции ересь продолжает расти, несмотря на старания посланных папою сначала Джованни ди Салерно, а после его смерти доминиканца Альдобрандино Кавальканти. Когда в 30-х годах во Флоренции появился Петр Мартир, ему пришлось собрать для борьбы с катарами все силы, воспользовавшись религиозным одушевлением части мирян, сплотить их в ассоциации, вступить вместе с инквизитором Тосканы (в 40-х годах) Руджьери в борьбу с самим подеста, защищавшим еретиков, и только после кровавой борьбы с руководимыми Барони противниками восторжествовать над ересью (1245 г.). К половине XIII в.[13] ересь таким образом была ослаблена и в Тоскане; ослаблена, но далеко не уничтожена.

Гораздо упорнее и дольше катары держались на севере. И это несмотря на то, что сюда, может быть, были направлены главные усилия их врагов. И папские угрозы (Brescia 1225 г.), и нищенствующие ордена — с 1220 г. в Фаэнце, около 1225 г. в Римини и других городах, — и инквизиция с 30-х годов не давали длительных и прочных результатов. Временное ослабление было то здесь, то там. После призывов папы в 1227 г. и еще ранее Фридриха II в Милане как будто начинают принимать энергичные меры. В 1228 г. власти объявляют об изгнании еретиков, уничтожении их жилищ, конфискациях и штрафах, постигающих их самих и их покровителей. В 1229 г. легат берет клятву с властей и народа в исполнении этих законов, стремится уничтожить ересь, но мы не знаем, насколько он успевает в своих намерениях; подозреваем, что нет. С введением инквизиции преследуют отдельных лиц, Петр Мартир развивает лихорадочную деятельность, подеста Ольдрадо вместе с епископом «как следует, жжег» катаров, и после преследования 40-х годов ересь в Милане на время приникает, чтобы в 50-х вспыхнуть с новою силою. А в то время как преследуют еретиков в Милане, то же происходит и в других городах северной Италии. В Виченце в 1233 г. Иоанн Виченцский сжигает более 60 знатных лиц, прикосновенных к секте. Аллилуйя сопровождается преследованием катаров, и в Парме папа поощряет создавшуюся для их истребления ассоциацию. В 1235 г. епископ Падуи заслуживает одобрение за свою ревность, а в следующем 36-м папа грозит Пьяченце, credentes которой изгнали и убили инквизитора, а народ требует удовлетворения церкви. ГЬдом ранее народ расправляется с убийцами своего епископа в Мантуе (подобный же случай известен нам в Валентине) и папа рассылает требующее подавления ереси послание в Модену, Инсубрию, Марку Тревизскую, Романью, Венецию…

Но все это только временно и местно пригнетает катаров: они быстро оживают и восстанавливают свои силы. Пока на севере Италии — оплот гибеллинизма, до тех пор с ересью не справиться. В Романье и Марке Тревизской она развивается под могучим прикрытием Эццелино, и этот fautor haereticorum, конечно, не может уже перейти на сторону папы, и сами усилия последнего далеко не свободны от лицемерия. Победоносно справившись с организованным против него крестовым походом, Эццелино погиб в 1259 г. Это было победою папы, но непрочною. Во главе гибеллинов Италии вместо Эццелино стал сам Манфред, а место синьора да Романо заняли другие державцы — Уберто Пелавичини, Буозо да Доара и Джордано дАтлано. Миланом со смерти Эццелино владели Торриани, соединившиеся с упомянутым Пелавичини, одним из самых значительных гибеллинов. Партия миланских нобилей и архиепископа, прежде искавшая союза с Эццелино, была изгнана, и попытки ее вновь захватить власть успехом не увенчались. Естествен был союз между политическими врагами церкви и еретиками, особенно при полной путанице отношений, вызываемой двойственными стремлениями папской политики. Инквизитор Райнерио изгнан Пелавичини из Милана, в следующем году та же участь постигла и брата Айнарда, осмелившегося поднять голос против «вечного врага церкви» Уберто. Назначение папой в противовес Торриани архиепископом Милана Оттона Висконти не привело ни к чему. Архиепископ «отсутствовал», а всем распоряжались Торриани и Пелавичини. Положение осложнилось тем, что Уберто принужден был прибегнуть к вымогательству денег у церквей и клира. Понятно, что не в интересах гибеллинов было преследование катаров, и везде, куда простиралась власть «пьющего отлучение, как воду», Пелавичини или его сторонников, патарены свободно проповедовали, открывали школы, «havevano, как выражается Корио, manifeste sinagoghe». Об инквизиции или о правильном ее действии не было и речи. Только с приходом в Италию Карла, распадением гибеллинов после Беневента и образованием ГЬельфской лиги в Ломбардии значение Уберто быстро упало, его союзники превратились в друзей папы, а вместе с тем исчезли и золотые времена ереси. На этот раз навсегда.

Правда, она еще живет, хотя и при непрерывном действии инквизиции. Правда, еще в первой четверти XIV века собор и папа тщетно осуждают «верующего» еретиков, императорского викария в Ломбардии, Маттео Висконти, но это уже бледная тень прошлого, последние минуты. В течение всего XIII века катары держатся и в других пунктах. Назову Геную, где пришлось угрозою интердикта принудить магистрат включить в законы постановления против ереси и куда еще в XIV веке заходили французские катары; Венецию, где позднее введение инквизиции и контроль над нею благоприятствовали патаренам, Виченцу, Павию, Тортону, Александрию, Бергамо, Пьяченцу, Феррару, даже Парму; особенно же — Кремону, Верону, Комо и Сермиону. Последние четыре города были верным убежищем последних катаров. В Кремону во весь XIII в. бежали французские еретики. Верона — местопребывание многих итальянских и французских епископов. В 1267 г. там Альберт, епископ церкви Баньоло, Бонавентура Беласмагра. В 1270 г. — Гильом, епископ французской веронской церкви, захваченный только в 1289 г.; в 1269 г. там взошла на костер дама из свиты маркизы д’Эсте Спера, и следы ереси, уже ослабевшей, заметны еще в начале XIV века. Комо в XIV веке упоминается в «Актах тулузской инквизиции»; туда скрывались и отправлялись по своим религиозным делам французские катары. «Раймонда… ходила в Ломбардию к еретикам в Комо со многими другими лицами, которых назвала». Ее сын «с некоторыми другими лицами пошел в Ломбардию в поисках еретиков (ad querendum hereticos), и нашел их, и видел, и услышал проповедь их, и принес оттуда письмо для других еретиков, родом оттуда, и приветствия еретиков. Также другой раз он возвратился в Комо к еретикам и принес им приветствия и сведения о других еретиках и верующих их. Также третий раз он был послан в Ломбардию, в Комо и Кверо к еретикам, и принес им письма еретиков, и принес оттуда назад ответные письма и взаимные приветствия». Одна из обвиняемых «часто, как верующая, говорила в Комо о ереси со многими бежавшими из-за ереси, которых называет». Многие из живущих в Комо еретиков были таким образом лично или по имени известны еретикам французским. Некий Дуранд с двумя другими катарами, «под предлогом, что отправляются за отпущением грехов (это было в 1300 году), пошли в Ломбардию, в Комо разыскать еретиков, которых они желали видеть» — ad querendumhereticos, quos videre volebant. «Однажды Алацаитис, придя за сыром в местечко Suriatum, увидела Гальхарду, сидящую на пороге своего дома… И так как она была ее родственницею, она села около. И тогда названная Гальхарда сказала ей: «Вы не знаете, что Аутерии (Отье Пьер и Гильом, известные по «Актам Тулузской инквизиции» еретики) вернулись?» Она ответила и спросила: «Куда они ходили?» Гальхарда отвечала, что в Ломбардию, где, раздав все имущество, они сделались еретиками». В минуту крайней опасности перфекты юга Франции уходят в Ломбардию, а когда исчезали перфекты, даже credentes стремились в эту обетованную землю.

Воспетый Катуллом «остров-полуостров» Сермиона был одним из надежнейших убежищ последних катаров. В 1270 г. в Сермионе мы встречаем епископа баньолензов Лаврентия и Генриха, с ними уважаемого перфекта Франциска Пьемонтского, беглецов из Франции — епископа Тулузского Бернарда Олива, Гильома Бургундского и др. Инквизиторы об этом знали. В 1273 г. они для того, чтобы допытаться, был ли Пунгилуп еретиком, подослали к сермионским катарам одну женщину, которая, приняв от епископа их consolamentum, добилась желанных сведений. Только к 1277 г. Сермиона была очищена от катаров. В ноябре 1276 г. епископ веронский со Скалигерами и инквизитором «пошли на нее и захватили 166 еретиков и еретичек, и были приведены они в Верону. Они были там заточены и большею частью сожжены».

Итак, всматриваясь в историю исчезновения катаров, мы можем отметить следующее. В 30 —40-х годах, оттесненные из средней Италии и теснимые в Ломбардии, они преобладают, вероятно, в Марке Тревизской и Романье, захватывая часть Ломбардии; в 50-х и 60-х гг. распространяются главным образом во владениях Уберто Пелавичини, т. е. в пределах, очерченных линиею, идущею от Новары и Верчелл к Турину, Александрии, Тортоне, Пьяченце, Кремоне и через Брешию и Комо возвращающейся в Новару. Рассеиваемые с конца 60-х, они более или менее плотно сидят только на севере, в средней Ломбардии, продержавшись долее всего в Кремоне, собрав еще раз свои силы в Вероне[14] и Сермионе. В XIV веке в сколько-нибудь заметном числе катары остаются только в Комо. Мы видим, как еретики медленно отступают на север. Сначала их организация разбита в Патримонии, затем в Тоскане (40-е годы), наконец в северной Италии (последние десятилетия XIII века). Катары отступают к Альпам, чтобы встретиться с бегущими к ним навстречу катарами французскими, в долины Пьемонта — Кони (1270), Вальдезиа — и скрываются от глаза наблюдателя в Альпах. Оставленные ими группы и отдельные лица, случайно уберегшиеся от преследований, могли существовать довольно долго, может быть даже до 40-х годов XIV века, но они скоро должны были порвать нити, связывающие их с удалившимся ядром секты, и раствориться в окружающей массе христиан или примкнуть к другим, более счастливым еретикам и реформаторам. Но едва ли таких было много даже в конце XIII века.

Мы не знаем почти ничего о катарах Сардинии и Корсики; мало сведений и о тех, которые роились на юге: в Апулии, Калабрии, Сицилии, в Неаполе, Аверзе, вообще в Неаполитанском королевстве. Во всяком случае, меры Фридриха II и инквизиция их здесь не уничтожили. Как указал Ли, именно в Неаполитанском королевстве инквизиция была организована весьма плохо, и, может быть, отчасти этим объясняется живучесть в нем ереси. В XIV веке на юге Италии катары не только существуют, но к ним еще притекают беглецы с юга Франции; южноитальянские еретики даже находятся в некотором общении с Провансом и, вероятно, с северной Италией. В «Актах Тулузской инквизиции» один из обвиняемых «quinta vice ivit in Lombardiam et usque in Ciciliam missus per hereticos, et duxit illuc duos hereticos, scil. Poncium Bavoli de Axs, et Poncium de Rica de Avinione ad majorem hereticum, qui erat in Cicilia, ubi dimisit dictos hereticos, et ubi vidit hereticos, et hereticas, et credentes hereticorum et fugitives pro heresi»{39}. Это было в самом конце XIII века. Другой тогда же «должен был идти и дойти до Сицилии к старшему диакону еретиков по поручению (ex parte) других еретиков, но он тогда вернулся из Генуи, где встретил идущих из Сицилии еретика Филиппа и еретичку Якову». «Ауда или Арнальда Барелла из Лиможа, иначе, изменив свое прежнее имя, называвшая себя Яковою, бежала из-за ереси (pro facto heresis… aufugit) в Ломбардию и Сицилию к еретикам». Те же самые еретики, которые воспользовались юбилейным годом для путешествия к своим собратьям в Комо, хотели, не найдя их там, отправиться в Сицилию, но почему-то отказались от своего намерения. Едва ли поэтому мы ошибемся, если будем видеть на юге Италии, наряду с севером ее, последнее убежище еретиков.

Мы прошли по следам итальянских катаров. Как и когда появились «манихеи» в Италии, вопрос темный. Вероятно, оазисы манихейства непрерывно существовали в ней с первых веков христианства до явного обнаружения катаризма. Туземные катары, надо полагать, слились с пришельцами с Востока, проникавшими в Италию с юга (Бари) и с севера. И принимая во внимание, что почти все известные нам в истории катаризма города лежат довольно далеко от Адриатики, даже на севере (следует отметить из приморских городов только Римини, Венецию, позднее Аквилею, Равенну и Чезену), можно отдать предпочтение сухопутным путям распространения секты (я имею в виду северную и среднюю Италию). Во всяком случае, если даже катары и распространялись на севере Италии из приморских пунктов, в них они не оставались, а шли в глубь материка, где и находили благоприятные условия для своего распространения и развития. Встретив первых катаров в западной Ломбардии, мы видели, как они заняли Пьемонт, Ломбардию, Марку Тревизскую, Романью и Эмилию — всю северную Италию, разрежаясь к окраинам и густея к центру и северу этой области; опустились в среднюю Италию, опять-таки густея в ее средней материковой полосе; пустили отростки в Римскую область и на юг Италии, где их уже поджидали, а может быть, и шли им навстречу местные, южные катары, существование и развитие которых, в свою очередь, обусловливалось Востоком; перекинулись на Корсику и Сардинию. В конце XII века в северной Италии, Тоскане и Умбрии, вместе с Маркой Сполетской, катары создали сильную организацию, сумели, расколовшись на несколько церквей, не утерять единства и поддержать связь с катарами, рассеянными и осевшими в других частях Запада и с оставшимися на родине. Вплоть до половины XIII века катарские церкви растут, увеличивают число своих приверженцев, видоизменяют и развивают догму, формулируемую в терминах схоластической философии и вульгаризируемую для толпы, доказываемую громадным и импозантным запасом текстов Священного Писания. Но, достигнув наибольшего своего расцвета, уже готовя себе лавровый венок победителя, катары вдруг начинают отступать и исчезать, еще не отчаиваясь в торжестве, но все с большим трудом сохраняя свою организацию. Вслед за еретиками Патримония исчезают церкви средней Италии, оставляя после себя разбросанные общины бродячих перфектов и притихших credentes. Есть намеки на попытки сохранить организацию (Сполето — епископ Беневенти), но» в общем, католики отвоевали у патаренов к 50-м годам всю среднюю Италию, отрезав южных еретиков от северных, но не прервав совершенно общения между ними. Наступила очередь Севера. Растекшиеся по всей северной Италии катары сгущают своих перфектов, смотря по условиям момента, то там, то здесь. До конца 50-х годов еретики переливаются на восток, в Романью и Марку — во владения Эццелино, в 60-х — в среднюю часть Ломбардии под покров Уберто Пелавичини. Относительно неподвижным остается только опирающийся на горы север. С конца 60-х годов идет отступление по всей линии. Катары жмутся к горам — Верона, Сермиона, Комо; на пороге XIV века подымаются на Альпы — Кверо, Конио, Вальдеси — и исчезают из наших глаз, посылая последние приветы как раз около этого времени ожившим собратьям на юге.

8. Догма катаров в общих чертах разработана довольно хорошо в трудах Шмидта, Деллингера, Молинье и др. Ближайшей задачей в ее дальнейшем исследовании должно быть более точное определение отдельных ее разветвлений, история ее развития в эпоху расцвета катаризма. В этих целях следует пересмотреть старый материал «Сумм» и отрывочных указаний, привлекая еще недостаточно использованный, частью неизданный материал инквизиционных актов. Намеки на такое исследование уже существуют. Но оно дает ясную картину только тогда, когда удается развитие катарской догмы поставить в связь с религиозными тенденциями христианских кругов эпохи и с вопросом о причинах успеха катаризма. Следовательно, этот последний вопрос, тесно связанный с первым, является основным. С другой стороны, в данной связи я могу оставить историю догмы катаров в стороне: она более важна для самого новоманихейства, имея второстепенное значение для исследователя религиозной жизни масс христианского общества. Ведь для меня интересны не сами катары, а адепты катаризма; не эволюция манихейской догмы, а причины быстрого успеха ереси и многочисленности ее приверженцев.

В катаризм были вовлечены все классы населения: знать, как Барони, Пульчи, бароны Ломбардии и Патримония Петра; зажиточные купцы и простые горожане или контадины. Им увлекались люди разной степени умственной культуры: клирики и медики — с одной стороны, люди неграмотные и темные — с другой; мужчины и женщины. Что же влекло к новому, столь идущему в разрез с основными догмами христианства учению эти широкие массы? Где скрываются причины такого неожиданного и быстрого расцвета катаризма?

Новоманихейство зарождается при первых признаках того религиозного движения, предвестники которого коренятся в клюнизме и однородных итальянских течениях и которое несло с собой подъем религиозности и моральных идеалов. Детство катаризма протекло в бурях Патарии и попытках морально обновить церковь; он расцветает под призывы арнольдистов к идеалам апостольских времен и достигает высшего своего развития в то время, как широкие круги захвачены стремлением к более святой жизни. Не случайное совпадение, что в моменты усиления борьбы с ересью передовые бойцы церкви стремятся и к обновлению клира, что в пылу полемики с катарами епископ флорентийский Ардинго заботится об улучшении нравов клира, что то же совпадение замечается и в других городах, и в общих мерах. Видимо, связь успехов ереси с моральным состоянием клира сознавалась. Первый начавший планомерную борьбу с нею, Иннокентий III, посылая 21 апреля 1207 г. буллу к подеста, консулам и всему народу в Тревизо, не ограничивается увещаниями сторониться от еретиков. Он прибавляет следующий характерный совет: «Убеждаем и увещаем вас, верующих, наставляя вас апостольским посланием, верить достопочтенному брату нашему, вашему епископу, которому мы поручаем со строгостью исправлять излишества клириков, дурные примеры которых вас смущают. Увещаем утешиться тем, что благоухает честными нравами и отзывается правою верою, не смущая души своей тем, что некоторые живут иначе, чем учат, ибо как болезнь врача не препятствует силе медицины, так и неправедность священника не опустошает действенности таинства». Для масс важен и дорог моральный идеал, с точки зрения которого начинает оцениваться и магическая сторона религии и клир. Жизнь клира идет в разрез с этим моральным идеалом, оскверняет его. Но это может происходить или оттого, что клир выродился и пал ниже обычных идеалов морали, или потому, что эти последние стали выше. И вся совокупность наших данных говорит о том, что справедливо именно последнее. Ведь как раз эта эпоха выдвигает идею апостольской жизни, зовет церковь к временам primitivae ecclesiae{40}, противопоставляет клиру бездомных и сирых подражателей Христа и апостолов. Бросается в глаза, с одной стороны, крайнее развитие морального идеала в сторону безграничного самоотречения и приближения к утопическому христианству, с другой — повышенная чувствительность морального критерия. Святая жизнь становится идеалом темных людей, и с точки зрения именно этой святой жизни оценивается клир и церковь и еретики, доктрину которых освящает их жизнь. Недаром многие писатели, святые, прелаты и монахи, начиная с Бернарда Клервосского, стараются дискредитировать нравственность еретиков, недаром распускаются слухи о свальном грехе на их ночных собраниях. И если таких обвинений мало, это доказывает только одно — полную их безосновательность. «Совершенные» — безупречны; это действительно святые люди. Они — без крова, как апостолы; они бледны и измождены постами, не клянутся, живут по Евангелию. Их суровый аскетизм так близок людям эпохи, и не трудно поверить, что катары творят чудеса. Даже биограф Петра Паренти принужден охарактеризовать патарена Диотесальви, как «aspectu venerabilem, honestum incessu et exteriori habitu»{41}, а преемницы этого еретика многими «считались за святых». В строгих, неулыбающихся перфектах воплотилась мечта эпохи, и, казалось, они донесли неприкосновенным идеал первых веков христианства до людей XII–XIII веков. Если бы клир мог соперничать с ними, исконная привязанность к церкви, тысячами нитей связанной с политическими и гражданскими отношениями и настроениями, своими шрамами и святыми символизирующей город, его судьбу и историю, может быть, она взяла бы верх. Но вместо этого пламя костра озаряет суровое и скорбное лицо катара, отпускающего грехи сожигаемым собратьям, возносящего выше языков пламени лелеемый религиозно настроенными людьми идеал, а клир мешает в политике, раздражает материальными мелочами повседневной жизни, вызывает негодование своими нравами. И не может не вызывать его, потому что к нему придирчиво подходят с меркою апостольских времен, ревниво разыскивают несмываемые пятна на его священной одежде. И чем дальше он от идеала, тем радостнее замечают это: клирик-прелюбодей уже не может оправдывать своей жизни, кто станет слушать епископа-симониака, проводящего разницу между consilia и precepta?{42} Если вспомнить, что во Флоренции еще при епископе Петре Павийском спрашивали, на что папа, на что епископы; если позднее не раз не еретики, а народ поднимался против клира, с которым уже привык бороться во время политических смут; то не может быть сомнения, что клир, как таковой, не в состоянии удержать свою паству от бегства в стан врагов церкви; напротив, он лучший союзник ереси. Народ не равнодушен к клиру. За то, что тот «оскверняет его идеал, за то, что вызывает невольный вопрос: «Да имеют ли силу все эти таинственные и могучие обряды, творимые руками прелюбодея?», народ встречает его с негодованием; не отворачивается, а ненавидит. Легко верится всяким нападкам.

Но что же говорят эти новые люди, новые святые? А они как бы выражают мысли, возникающие у масс: «Надо, чтобы епископ был безупречен». Если же он порочен, он уже не епископ. Только добродетель — bonitas — делает епископом, а без нее нет и сана. Какое значение может иметь эта «выдохшаяся соль», «змеиное отродье»? Если слепой поведет слепого, оба попадут в яму. Но много в церкви римской слепых и жалких прелатов и священников. Значит, падают они в яму вместе с теми, кого ведут. Ведь «дерево по плодам узнается». Плоды плохи, значит, и дерево плохо. Но разве Божья церковь может быть плохой? В ней нет добрых и злых, а одни только добрые. В римской же церкви девять десятых «rnali». Очевидно, и сама-то она не Церковь Божия, а «церковь диавольская», преследующая истинную, в которой одни «совершенные», двери которой открыты для всех credentes, могущих войти в них чрез освящающее «утешение» Духа Святого. Евангельские слова вопиют против «блудницы вавилонской, опьяненной кровию святых», против этой церкви, павшей со времени Сильвестра. Господь сказал: «Не собирайте сокровищ на земле»; «Не владейте ни золотом, ни серебром, ни деньгами в поясах ваших». Апостол Петр сказал: «Не для меня серебро и золото». Не было в древней церкви пышных базилик, и, сколько бы ни говорили защитники Рима, что «церковь Божия в прелатах своих может обладать богатствами, как движимыми, так и недвижимыми», какими бы софизмами ни старались отстранить нападки еретиков, ясный голос святых текстов и тоска по идеалу не позволят им поверить.

Так отвечали катары на еще неясные запросы своих современников, на тайные их мысли, так они придавали этим мыслям ясную, стройную, утвержденную на текстах Священного Писания форму. И ход событий усиливал аргументацию еретиков. Костры и инквизиция, разве это вытекает из слов Христа, того Христа, который говорил: «Не противься злому», «Любите врагов ваших»? — Нет. — «Ecclesia Dei non sit factura persecutionem». «Церковь Божия не изгоняла, ее изгоняли». По закону природы, волки преследуют агнца, а не наоборот. «Павел был овцою и агнцем, — ответит противник, — и однако он гнал волков от церкви». «По крайней мере, он не убивал их», — победоносно возразит еретик. «Петр проклял Ананию, и тот упал бездыханный; следовательно, Петр убил его», — скажет Монета. Еретик спросит: «Петр ли убил его или Бог через Петра?» — «Говорю: осуждающим словом. Если же скажешь мне: — Поступай и ты так же, а не иначе, — я отвечу: — Раз кто убивает, все равно чем, словом или мечом».

Повторяю, эти слова катаров — мысли всех, увлеченных евангельским идеалом, презирающих клир и возмущенных им. Тот, чья душа созрела для ереси, чутко прислушивается, и до него доносится, что Пунгилуп называл доминиканцев чертями и волками хищными, что, когда вели сжигать перфекта Мартина Де Кампителло, Пунгилуп говорил: «Посмотрите, каковы дела их! Сжигать этого старого доброго человека! Земля бы не должна была носить совершающих такие дела!» Мы слышим только то, что близко нашему сердцу. А что слышал Манфредий, один из свидетелей против того же Пунгилупа и прежний credens? — «Много раз видел он своего отца в его комнате с Евангелием в руках, читающим и толкующим Священное Писание, как бы проповедуя… И иногда отец свидетеля толковал какой-нибудь текст (auctoritatem) в защиту еретиков, называя их овцами и подобным образом. И равным образом, когда толковал он текст в порицание служителей церкви, называя их волками хищными, преследующими христиан, т. е. еретиков, названный Арманн отвечал: «Очень может быть, и я верю, что это так и есть, как вы говорите».

Итак, высокий моральный идеал и с его точки зрения производимая оценка церкви были общею почвою, на которой прежде всего сходились осуществившие этот идеал катары и жаждавшие его. Доносившиеся verba derisoria{43}над клиром встречали сочувственный отзвук. Предложение послушать проповедь «добрых людей» привлекало помимо интереса новизны еще тем, что будило скрытую в глубине души жажду приближения к этим евангельским людям. Тем более что видели удивительное почтение, которым окружали их credentes, с опасностью для себя оказывающие им reverentiam, хранящие, как реликвии, какие-нибудь сандалии сожженного перфекта. Заставляло задумываться их строгое и простое consolamentum, которого так жаждали больные и умирающие и которое, полные самоотвержения, приносили им собирающиеся у изголовья умирающего перфекты; их импонирующий своей простотою культ, так тесно соединенный с чтением Евангелия. Евангелие… — катары, может быть, были одними из первых его распространителей и толкователей в широких размерах. Лишенный в первую эпоху распространения ереси почти всякой проповеди — епископу было не до того, и даже сам ревностный Гольдин имел силы всходить больным на миланскую кафедру, даже умереть на ней, но не думал о проповеди во всех уголках своего диоцеза, — народ от катаров слышал слова Священного Писания и начинал — все равно, правильно или нет — вникать в их смысл. Конечно, не от одних катаров массы узнавали о заповедях Евангелия; к нему, к нарисованному в нем образу Христа и апостольской жизни обращались они и совершенно независимо от еретиков. Знакомство с содержанием Евангелия могло совершаться многими путями: и редкими проповедями клира, и беседами с клириками и монахами соседних монастырей, и рассказами мирян, членов своей же семьи и т. д. В духовной культуре широких слоев должен был существовать большой и все увеличивавшийся запас христианских легенд, рассказов о Христе, апостолах и первых временах церкви; в ней должен был жить и постепенно выясняться образ Христа, о котором говорили мозаики храмов, культ, обряды, на которого постоянно указывал тот же самый клир. Как расширялся этот запас христианских легенд, мыслей и чувств, пока мы не знаем, но, во всяком случае, важную роль надо отвести еретикам, дававшим священные тексты и притом на родном языке, постоянно обращавшимся к примеру древней церкви, к учению и жизни самого Христа, Это справедливо и для каких-нибудь вагантов-клириков или студентов, не ставших еретиками только потому, что они были первыми сеятелями подлинного евангельского слова и его толкования, готовившими ниву для идущих за ними еретиков. Это справедливо и для арнольдистов, и катаров. Что касается последних, то вся их проповедь была построена на толковании евангельских текстов. Об этом говорят наши источники, и в частности «Суммы», содержащие опровержение лжеучений еретиков. Ведь первая попытка литературной полемики с катарами, трактат Бонакурза, состоит только из текстов, а монументальный труд Монеты и Summa anonyma представляют из себя главным образом попытку установить ортодоксальное толкование этих текстов в противовес толкованиям еретиков. Катары не были христианами, но считали себя таковыми и взятую не из Евангелия догму старались доказать Евангелием. Они смело утверждали, что «держатся веры Господа Иисуса Христа и Евангелия Его, как учил Христос и апостолы Его», точно они неизменной донесли до XII века веру первых веков христианства, как неизменным донесли древний ритуал. Катары убеждены, что они и только они истинные христиане, и это убеждение разделялось и подкреплялось новыми членами секты. Поэтому для них Священное Писание было необходимою основою, источником веры, как бы произвольно они его ни толковали. Правда, они прибегали и к rationes, «auctumabant de proprio sensu», но ведь к rationes прибегала и католическая догма, и в столь же основных вопросах. Для нас rationes еретиков имеют второстепенное значение — уместные в руководимых усвоившими парижскую науку учителями школах, они не столь доступны массе и сами по себе не обладают притягательною силою.

Другое дело Евангелие. При самом поверхностном соприкосновении с новым учением становилось ясным, что оно ставит себя под защиту Евангелия, и уже это одно притягивало к катарам. Все, что знали о перфектах, согласовалось с моральным идеалом эпохи, даже служило лучшим его выражением, а кто же тогда мог сомневаться, что этот моральный идеал есть идеал евангельский? Ведь и клир, оскверняя его, в этом не сомневался; а что отвергал клир (бедную церковь, нищету служителей Бога, запрещение клятвы, всякого рода убийство и т. д.), в том ему не верили или потому, что ясна была его заинтересованность, или потому, что он не мог убедительным образом опровергнуть приводимые катарами евангельские тексты. В словах и жизни еретиков вдруг получали выяснение и обоснование смутные начатки христианской морали, и тоскующий по вере и спасении, казалось, находил и то и другое.

Жизнь катаров, ее кажущееся совпадение с понятым самым строгим образом евангельским идеалом, та роль, которую отводили они Евангелию, неудержимо влекли к ним и открывали дорогу к восприятию начатков их догмы. Желая объяснить себе быстрое распространение ереси, католические писатели указывают на то, что еретики привлекали к себе материальными выгодам и что они умели открывать свое учение понемногу, медленно, но верно вовлекая слабые умы. Отчасти это, конечно, справедливо. Тонкая диалектика катаров, которой иногда не постыдился бы и Монета и которая потом приводила в затруднение инквизиторов, astucia еретиков вполне с этим согласуются. Но материальная помощь и «хитрость» могли быть только внешними, способствующими средствами, и не в них коренится основная причина увлечения катаризмом. Если папа в булле тревизцам указывал на основную догму манихейства — создание мира диаволом, значит, она была известна, у всех на устах. Все знали, что «патарены считают творцом всего черта», слышали их verba derisoria, видели их в церкви слушающими чтение Евангелия и Писаний, а потом уходящими и, по-видимому, не заботящимися о теле Христа и о всем другом, что говорится и делается во время мессы, или отворачивающимися в сторону при виде гостии.

Насмешки над клиром могли рассчитывать на полное сочувствие; даже в утверждении, что мир создан диаволом, катары были не так далеки от автора De Contemptu Mundi{44}. Проповедники постоянно указывали на ковы диавола, стремящегося «похитить сокровище нашей души». Диавол, говорили они, побуждает нас ко всякому злу и внушает злые помышления. Как хищный волк, похищает «Враг» человеческие души. Проповедники рассказывают длинную и страшную историю борьбы Бога и Диавола, противопоставляют одного другому. И их речи о «Князе мира», побежденном хитростью Бога, об этом «отце человека», иногда кажутся речами еретиков. Но когда катары издевались над таинствами, произносили хулы на Христа и Деву Марию, тогда и самый негодующий противник клира должен был задуматься. А ведь то, что катары смеялись над культом, таинствами и святыми, что они принижали Христа и Марию, не было тайной ни для кого. Ревностные «верующие» не могли, как мы знаем, удержаться от очень резких выражений. Надо не забывать и того, что клир всячески старался раздуть святотатственность учения катаров. И нельзя предположить, что оно было мало известно, если в XIII веке чуть не везде возникали ассоциации имени Марии Девы, рыцарей Иисуса Христа и т. д., ставившие себе целью борьбу с еретиками. Догмы катаров, и именно в самой яркой, неожиданной для христианского сознания и святотатственной форме, были известны большинству из вступающих в соприкосновение с еретиками. И если все-таки к еретикам идут, значит, слишком велики отталкивающие от церкви силы и слишком слаба и неопределенна религиозная догматическая традиция, могущая вступить в соединение и с антихристианским учением, а с другой стороны, слишком велика притягательная сила новоманихейства.

Слабость традиции доказывается тем роем сект, который возникает в Ломбардии в XII–XIII вв., такими нелепыми среди них, как еще в конце XIII — начале XIV в. гульельмиты, теми правда, спорадическими, проявлениями неверия и скептицизма, против которых считает нужным поднять оружие и Монета. Притягательная же сила катаризма таилась не только в его моральной чистоте и евангеличности, но также и в том, что в христианском сознании XII–XIII вв. существовали необходимые психологические предпосылки дуализма. Аскетизм Иннокентия III не менее катаризма низвергал плоть, отделял святую душу от мерзкого тела и не хотел видеть красоты Божьего мира. Когда катары, трогая гонимых судьбою, говорили: «Как может быть, чтобы огонь, сжигающий святых людей и дом бедной женщины, был добрым творением? Как может быть добрым творением потопившая столько людей вода?», они только вульгаризировали мысль эпохи, давали один из выводов общего мировоззрения. Но как же Бог может быть Творцом этого зла или несправедливости, как мог Он сотворить душу Искариота или погубить собственного своего Сына? Монета объясняет, каким образом Бог создал зло — «Dico, quod non proprie et per se loquendo; per accidens autem sic»{45}. Но многим ли понятно это? Но если добрый Бог не мог сотворить зла, значит, оно создано диаволом или злым Богом. Диавол прямо Богом и называется в Священном Писании: «Владыка века сего ослепил умы неверных, чтобы не сиял свет Евангелия славы Христовой». Ясно говорит апостол, что у другого мира другой Господь. И это видно из того, что он говорит «ослепил». А так как это, т. е. ослеплять, чтобы не сиял и т. д., худо, оно может исходить только от худого. Но этот худой — Бог, как говорит апостол, следовательно, он — худой Бог. И ведь у Иоанна Христос сказал: «Царство Мое не от мира сего»; ау Луки написано: «Царству Его не будет конца», мир же прейдет, как это ясно из многих мест. Очевидно, что два мира и два Бога, добрый и злой, и от злого исходит все худое в нашем мире. Но ведь и римская церковь — зло; это — общая мысль. Значит, и она — создание диавола и Ecclesia malignantium. А отсюда следует, что и таинства ее — не таинства (к этому уже приучило сомнение в их действенности в руках дурного клирика); настоящие же таинства совершаются в морально чистой, святой церкви катаров. Еще один шаг далее. Сколько противоречий в Ветхом и Новом Заветах! «Слышали ли Вы, что сказано древним: «Возлюби ближнего твоего и ненавидь врага твоего» или: «Око за око, зуб за зуб»… Мог ли добрый Бог, заповедавший в Новом Завете совершенно противоположное, сказать эти слова? — Очевидно, нет. Следовательно, Бог Ветхого Завета — другой Бог, злой и несправедливый. Это Он творец всего худого в мире, от Него плотское вожделение, Ему предалась Римская церковь. Трудно ли после всех этих рассуждений, после этого хода мысли, которому нельзя отказать во внутренней логичности, отвергнуть все догмы христианства, понять Христа, как Мудрость, засмеяться над причастием?

Так от отрицания клира, от аскетизма и святой жизни, как идеалов, указанных Христом, незаметно совершается переход к дробящему мир и отвергающему римскую церковь дуализму, а от него к отвержению христианских догм и к догмам манихеев.

Если катаризм так силен, что иногда дерзает надеяться на победу над Римом, смело противопоставляя ему себя и свою церковь, то только потому что корни его глубоко опускаются в сознание масс, зарывшись в почву аскетически-дуалистического мирочувствования. Катаризм занесен в Италию, но он кажется древом ее земли. Семена, заброшенные ветром Востока, пали на плодородную землю, умерли в ней и ожили вскормленные соками итальянских полей — второй их родины… Во время своего долгого существования катаризм формализировал свои таинства — convenenza и повторное consolamentum тому свидетели, — его иерархия начала уподобляться католической, его догма приближаться к христианской — развитие умеренного дуализма, — но манихейской основы своей он не утратил. Почему он погиб? Я не стану здесь рассматривать этого вопроса. Любят говорить о том, что он изжил себя, что он умер от внутренних противоречий своего учения. Будто таких противоречий не было в католицизме! Говорят, что преследования не могут уничтожить идеи: это было бы неисторично. Точно история заботится о нашей логике и метафизике! Причины исчезновения манихейства сложны и многочисленны, и только глубокое знакомство с эпохой может их вскрыть. Сыграли свою роль и преследования. Еще более сильные удары секте нанес расцвет ортодоксальной религиозности, и в смысле отвлечения от нее адептов, и в смысле обострения преследований. Наконец, немалое значение имеет и то, что в своем развитии ката-ризм натолкнулся на слои с большею силою традиции, чем у его адептов, слои, растущие вместе с ростом религиозности масс, на связь христианства со всею социальною и политическою жизнью, трудно расторжимую даже на время. А с другой стороны, он не мог удовлетворить моральных запросов эпохи: радикальное решение моральной проблемы, резко противопоставившее мирянина и перфекта, не отвечало потребностям и навыкам тех слоев, которые создали все терциарское движение. Наконец, к концу XIII в. уже спал тот религиозный подъем, который один мог дать катаризму столь необходимых для него героев аскезы и веры.

9. Распространение катаризма в Италии, как ни случайны наши данные, выделяет области наиболее интенсивной религиозной жизни. Это прежде всего север, и особенно внутренняя материковая его часть. Во-вторых, это средняя Италия, и особенно Тоскана по западному склону Аппенин. Менее — Умбрия и прибрежные части. Одним словом, религиозный подъем обнаруживает по преимуществу коммунальная Италия. И говоря «обнаруживает», я этим самым оставляю в стороне вопрос о том, был ли подъем религиозности в самом деле уделом только местностей с развитой городской культурой, или он усматривается главным образом в них благодаря характеру наших источников. Далее история катаризма показывает, посколько вообще это нам доступно, и степень интенсивности религиозной жизни Италии XII–XIII вв., тесную связь религии с политическими отношениями и политико-социальной борьбой внутри коммун, предостерегая в то же время при объяснении его развития от переоценки влияния экономически-социальных и — sit venia verbo!{46} — классовых отношений. Для вопросов о пределах и интенсивности религиозной жизни, особенно же для первого, катаризм дает историку религии прочную базу, которую труднее найти в других религиозных движениях эпохи, и в силу недостатков наших источников, и в силу иного характера наиболее важных из них (францисканского и доминиканского). Но в то же время история катаризма позволяет поставить несколько проблем (и отчасти наметить их решение) о самой природе религиозного движения интересующей нас эпохи. Выделяются следующие его характерные черты: высокий моральный идеал на почве аскетизма, переходящего в дуалистическое мирочувствование (последнее ярче всего выражено в самом катаризме). Евангеличность, т. е. стремление найти источник веры и морали в Священном Писании, воспринять евангельскую веру и осуществить евангельскую мораль; а в связи с этим постоянное обращение к образам Христа и апостолов, к первым векам церкви и оценка современной церкви и клира под углом зрения этих идеалов. Затем к числу вопросов, на которые наводит произведенный нами анализ, относится и вопрос о содержании и силе церковно-религиозной традиции, которая слаба в кругах примкнувших к патаренам, но должна быть сильнее в течениях ортодоксальных и более, чем катаризм, близких к ортодоксализму ересях. Наконец только намечается вопрос об организованности религиозной жизни мирян XII — ХIII вв.

АРНОЛЬД И АРНОЛЬДИСТЫ

Первым по времени крупным еретическим движением занимающей нас эпохи является арнольдизм. По мнению одних, арнольдисты определяют и обусловливают чуть ли не все религиозное развитие Италии XII–XIII вв., по мнению других, значение их ничтожно. Причина такого резкого разногласия в скудости источников, которая только для питомца вальденского факультета возмещается количеством трудов об Арнольде. До сих пор остается невыясненным (и, может быть, никогда не будет ясным) целый ряд вопросов первостепенной важности, например об отношении Арнольда к Абеляру и, следовательно, об идейной зависимости первого от второго. Еще более жалки имеющиеся у нас свидетельства об арнольдистах. Но все-таки положение историка небезнадежно, и анализ текстов, касающихся самого Арнольда и его учеников, дает нечто для уразумения религиозных течений конца XII века, той роли, какую тогда играли Евангелие и основываемый на нем моральный идеал, определявший отношение к клиру и церкви. На этих вопросах, оставляя в стороне биографию и политическую деятельность Арнольда, я и думаю сосредоточиться.

«Dicebat, — говорит об Арнольде Иоанн Солсберий-ский, — que Christi anorum legi concordant plurimum et a vita quam plurimum dissonant»{47}. Итак, источником учения нового реформатора было Евангелие. Свои положения и идеалы он обосновывал Священным Писанием, откуда их и почерпал. А с Писанием он — vir multe littérature{48} — был знаком довольно глубоко. «Doctus» — так называет Арнольда ломбардский поэт; cingenio perspicax, pervicaxin studio scripturarum»{49} — вторит ему Иоанн Солсберийский, письмо же ученика Арнольда Ветцеля императору Конраду своею аргументациею текстами Священного Писания показывает значение Евангелия как источника идеалов брешианского реформатора и его учеников. А это факт не последней важности, если принять во внимание, какую роль играло Евангелие даже в катаризме, не говоря уже о вальденстве и францисканстве. Арнольд и его ученики, обращаясь к Евангелию, шли вместе с эпохою и еще более способствовали развитию ее евангелизма; особенно потому, что арнольдисты, по смерти своего вождя, понесли свои идеи в низшие слои общества, как показывает применение этого имени к участвовавшему в осаде Кремы сброду.

Но в Евангелии Арнольд искал не догмы и ее тонкостей, а морального идеала, для него тожественного с аскезою самоотречения. «Contemptus mundi vehemens predicator»{50}осуществлял свой идеал чистою суровою жизнью, чего не мог отрицать даже сам Бернард.

«Какую пользу, Арнольд, принесли тебе столько постов, столько трудов, суровая жизнь, всегда презиравшая ленивые досуги, отвергавшая питание мясом?». «Слава его разносилась по миру» и его ученики — continentie sectatores — «честным своим видом и воздержанностью жизни нравились народу, особенную же поддержку находили в религиозных женщинах». Даже враги Арнольда не могли бросить тень на его жизнь, тщетно стараясь ослабить ее влияние указанием на волчью природу этого носящего овечью шкуру проповедника; даже Бернард Клервосский, не веривший голубиной голове и проницательно усматривавший хвост скорпиона, мог только клеветнически утверждать, что в Арнольде лишь forma pietatis, лишь siimilatio virtumm. Но Арнольд не был только святым. Обладая темпераментом бойца, он открыто провозглашал свои идеалы и требовал их исполнения, считая, «что все не разделяющие его учения заблуждаются». Смелая уверенность Арнольда в себе — facundus et audax confïdensque sui, — «медоточивая речь», уменье привлечь к себе — «multis placebat», — редкое согласие слова и жизни создавали успех его проповедям и обличениям, в которых «он не щадил никого… Мирян осуждал за удержанные десятины и говорил, что по учению Писания не должно быть в жизни ростовщичества, всяких грабежей и позорных прибытков, войн, обманов, роскоши, клятвопреступлений, убийств, воровства, прелюбодеяний и всего плотского». Именно прямолинейность, принципиальность были залогом успеха, ясно показывая искренность нового аскета, проповедующего о любимом и желанном идеале резче и ярче, чем делали это такие столпы церкви, как Бернард, чуждого готовности идти на компромиссы. В Арнольде как бы ожил дух только что пронесшейся Патарии. Его беспощадная оценка обмирщенного клира вторила голосам катаров, опиралась на неуспевшее утихнуть и уже вновь подымавшееся негодование масс. Мы не знаем, находился ли сам Арнольд под влиянием идей последних патаренов, но, несомненно, патаренский дух давал всему движению, во главе которого он стал, энергию и резкость, привлекал учеников в стан схизматика.

«Всех священников, исключая очень немногих, считал он порочными последователями того Симона, который за плату хотел получить божественное». «Не могут, — говорил он, — спастись клирики, обладающие собственностью, епископы, — регалиями, монахи, — владениями». Не допуская, чтобы водворился мир между клиром и мирянами, Арнольд не щадил жадных и запятнавших себя пороками епископов, «стремящихся на крови созидать церковь Божию». Если еще патарены отказывались принимать таинства от недостойных пресвитеров, если даже папы освящали это своим авторитетным словом, мог ли остановиться на полдороге Арнольд? «Народ не должен исповедовать им свои грехи; лучше исповедоваться друг другу; не должен принимать от них таинства». Ведь об этих «книжниках и фарисеях» (так называли их и катары) сказано в Писании: «Будут лживые учителя. Алчно будут они наживаться от вас, стремясь к наслаждениям, роскошествуя с вами на пирах своих с полными сладострастия глазами». Ими поругана будет дорога истины. Они — высохшие источники. Разве смогут они сказать вместе с Петром: «Вот мы оставили все, и последовали за Тобою». Или еще: «Не для нас серебро и золото» (Те же тексты приводили и катары.) Как выслушивают они слова Господа: «Вы — свет мира, вы — соль земли…» Иоанн свидетельствует: «Говорящий, что он верит во Христа, должен жить так же, как учил Он сам». Также: «Кто говорит, что знает Бога, но не соблюдает Его заветов лжец, и нет истины в нем…» Христос говорил: «Если Я не буду творить дел Отца, не верьте Мне». А если не должно было без дел верить не совершившему греха Христу, как можно верить этим всенародно совершающим не злое дело, но злые дела?.. Как могут они слышать этот первый из евангельских заветов — «Блаженны нищие духом, когда сами они не нищи ни духом, ни делами». Клир давал много поводов к таким обвинениям, но нападки Арнольда и его учеников были направлены не только против дурных клириков. Измеренная их идеалом вся церковь должна была оказаться никуда негодною, резко разошедшеюся с Евангелием, забывшею первые свои годы. Высшее учреждение церкви — коллегия кардиналов — яснее ясного отражает на себе общий упадок. «По гордыне и алчности своей, по лицемерию и многообразному бесстыдству это не церковь Божия, адом торговли и притон разбойников, занимающих в христианском народе место книжников и фарисеев». «Увы! зло особенно укрепилось на римской кафедре. В Риме плата уже осилила справедливость, плата уже заняла место справедливости, и злой порок из головы растекся по всему телу. Все члены бегут за платою и хорошим даром. Все делается за плату. Божественное продают, а то, что не имеет цены, презирают». Действительно, что такое папа, «презревший небесное ради земного?» — «Он не муж апостольский и пастырь душ, а муж крови, покровительствующий пожарам и убийствам, мучитель церквей, гонитель невинности. Он ничего не делает, только пасет тело, да наполняет свои кошельки и опустошает чужие… Не следует его слушать и почитать»… Все это справедливо, даже объективно, особенно же для Рима эпохи Арнольда. Но если бы все современные ему папы были так же благочестивы и воздержанны, как ученик Бернарда, Евгений III, если бы они исправили нравы курии и клира, Арнольд не удовлетворился бы, потому что взгляд его был устремлен назад, к церкви апостольской, потому что он не мог примириться с самою ничтожною собственностью клирика, с самым жалким владением монаха. Кровь и разврат только придавали энергию его мысли, ярче рисовали недосягаемый идеал. И противник его, Бернард, тоже вздыхал об апостольских временах и, может быть, еще ярче умел изобразить отвратительный образ монаха-гастронома или епископа-честолюбца. Но, пролив слезы над безвозвратным прошлым, Бернард готов был удовольствоваться и частичными улучшениями. «Таково уж правило, что курия не делает клириков лучше. Легче и вернее принимать в нее тех, кто уже хорош». Этот совет для него типичен, но он невозможен в устах Арнольда, для которого существует только один идеал, одна святая и непорочная Невеста Христова, для которого примириться с современной церковью значило запятнать истинную «polluere sponsam Christi»{51}, как сильнее можно выразить это по латыни.