Я ухожу

Вдвоем они усадили недавнего трупа на сиденье. Людмила вытащила из аптечки вату и перекись, после чего принялась обрабатывать голову зэка. А ведь приложись он чуть пониже…

– Вы это как, Федор Евгеньевич, в порядке? – спросила она.

– Бывало и хуже. А мы… – он на мгновенье замялся, словно что-то вспоминая. И таки вспомнил. – Людмила, знакомы?

– Да вроде и нет, а вроде и… Слышала, как вам на телефон звонили, – легко объяснила она свои странные ощущения.

– Все хорошо, спасибо, – улыбнулся он.

Говорят, что первое впечатление можно произвести лишь единожды. И что, дескать, оно и является самым верным. Но именно сейчас Людмила поняла, что этот то ли зэк, то ли непонятно кто еще, ей нравится. Не как мужчина, упаси Господи, у нее кроме Кости никого за всю жизнь и не было. А как человек, что ли? Хотя ведь и не знала его Люда толком.

– Вам бы врачу показаться, – сказала она. – Все-таки головой приложились. Вдруг сотрясение или какое-нибудь там кровоизлияние.

– Сотрясения нет, это я вам точно говорю, – поднялся на ноги Федор, явно собираясь уйти.

– Вы врач, что ли? – удивилась она.

– Нет, просто всю жизнь с сотрясениями дело имел, – поднялся на ноги Федор.

– Хоть шкорую дождишь, там люди вызвали, – предложил Костя.

– Некогда, сын ждет, – отмахнулся будто давно знакомый им незнакомец.

Легкой походкой он прошел до открытой двери, на ходу осматривая нанесенные грузовиком повреждения. Хмыкнул чему-то, словно не ожидая здесь этого увидеть. А после выбрался наружу.

На самой дороге, где уже образовался затор, Федор встретился глазами с красоткой. Последняя смотрела на него снисходительно, будто сверху вниз, но одновременно с некоторым интересом. Это при том, что сама сейчас сидела на тротуаре от пережитого волнения. Ее любопытство Людмила списала на разбитую голову.

Федор почти бегом дошел до тротуара на противоположной стороне дороги. Оглянулся, на ходу вытаскивая мерзавчик с сомнительного вида коньяком. Открутил крышку, уже был поднес к самому рту и… замер. Люда даже сморщилась, ожидая, как тот опрокинет эту гадость в себя.

Однако раздумья Федора Евгеньевича длились недолго, может секунды три-четыре. После чего он улыбнулся, закрутил крышку и бросил чекушку в ближайшую урну, где та жалобно звякнула и затихла. А после быстрым уверенным шагом направился по улице.

Сумерки сгустились вокруг, как густой кисель в огромном чане. Но не завладели полновластно городом близ Оки. Фонари ожесточенно боролись с наступающим неприятелем, отстреливаясь желтым светом. А звуки на перекрестке, сливающиеся в настоящую людскую симфонию, свидетельствовали об одном – здесь живут и будут жить.

Время не остановило свой ход, как часто бывало при разговоре двух могущественных созданий, способных менять мироздание. Но вместе с тем, именно сейчас никто более их не слышал.

– Почему, Отец? Во имя чего? Скажи мне, ибо я не понимаю.

– Люди привыкли, что я слишком суров с ними. Содом, Гоморра, Потоп. Такой хмурый дядька, который вечно всем недоволен. Даже Новый Завет не особо помог. Поэтому иногда приходится прибегать хэппи энду. Разве нет? Посмотри на него, сейчас он придет к своему отпрыску. Трезвый, что тоже немаловажно. И будет хорошим отцом, которому действительно интересна жизнь сына.

– И как долго это продлится? До очередного срыва?

– Ты будешь смеяться, Самаэль, но я не знаю. Люди целиком и полностью мои создания. Но до сих пор они удивляют меня своей непредсказуемостью. Там, где стоит остановиться, они идут вперед. Где стоит шагать, застывают в нерешительности. Каждый из них огромный мир. И важно еще кое-что…

Тот, кого отец называл Самаэль, ничего не спросил. Он терпеливо подождал, пока собеседник продолжит сам.

– Каждое действие человека, дурное или хорошее, оставляет в его душе след, как колесо от телеги на размокшей от дождей дороге.

– Я понимаю, Отец. То время, которое он провел в Городе повлияет на каждого из них. Но это ли не дополнительный довод тому, что ничего хорошего от него ждать не придется? Он убивал.

– Да, убивал, – согласился Отец. – Но кроме того, познал жизнь. Ее ценность и хрупкость. Он заслужил второй шанс. А воспользуется ли им, это уже дело десятое. Но что я скажу точно, мне будет крайне интересно за ним понаблюдать.

Два сверхсущества с любопытством смотрели на одинокого шагающего внизу человека. В правой руке он сжимал белую розу с острыми шипами, а левой то и дело трогал запекшуюся уже рану на голове. Впервые за долгое время Федор Евгеньевич, которого когда-то давно зачем-то звали Шипастым, одновременно волновался и был счастлив. А еще он думал, почему бы даже на шестом десятке не попытаться изменить жизнь.

Конец