— Не лучше ли тебе отдохнуть?
Жиль покачал головой. Он должен кончить то, что начал. Завтра у него, пожалуй, уже не хватит решимости.
— Доброй ночи, Жиль! — покорно вздохнула Алиса.
— Доброй ночи!
Жиль навряд ли слышал, как вошла служанка, которая поставила на бюро чашку бульона и кусок холодной говядины, но посмотрел на нее так, что, выходя из комнаты, она спрашивала себя, узнал ли ее хозяин.
Теперь он перебелит составленные им документы…
В три часа утра Жиль запечатал письмо в большой желтый конверт. Готовы были и другие письма: Плантелю, Раулю Бабену, Эрвино, бывшему министру, а ныне сенатору Пену-Рато и еще разным людям.
Он выпил остывший бульон. Съел без хлеба ломоть мяса, отдававший тем же привкусом крови, который был у него во рту вчера утром, когда Боб избил его.
Все кончено. Делать ему больше нечего.
Ему и в голову не пришло спуститься к жене и улечься рядом с ней в спальне, которую Алиса обставила по своему вкусу и в которой Жиль чувствовал себя тем более чужим, чем сильнее преображалась комната.
Он снова набрал имя «Мари», спрятал все бумаги в сейф, сбил шифр и прошел в комнату, где жил до женитьбы.
Жиль раздвинул занавески. А ведь он знал, что у тетки темно.
В лунном свете четко вырисовывались ребра крыш, поверхность их напоминала пустыню, и мостовая казалась иссера-белой.
Фотографии по-прежнему стояли на черном мраморном камине.
На одной из них отец Жиля во фраке, со скрипкой в руке, словно кланялся восхищенной публике. Он был очень красив: тонкие черты бледного лица, острые усы.
Таким он выступал в том венском кафе с тяжелой позолотой и пухленькими амурчиками.
А вернувшись домой, писал: «Дорогой Октав…» Бедный папа! — вздохнул Жиль.
И перевел взгляд на портрет матери. Это была одна из тех плохо отпечатанных открыток, которыми торгуют в антрактах циркачи и артисты мюзик-холла. На матери был памятный Жилю сценический костюм — розовое, облегающее бедра и голени трико оттенка тающей конфеты.
Вид матери в этом наряде неизменно шокировал Жиля. Сейчас он тоже отвел глаза.
— Прости, мама.
За что его прощать? Он сделал лишь то, что считает своим долгом. И все-таки Жиль чувствовал себя виноватым перед ними всеми — перед Мовуазенами, включая даже дядю, перед матерью, на сестру которой он начинает атаку.
По комнате незримо скользила легкая тень, как в ту ночь, когда Колетта бесшумно вошла к Жилю, чтобы унести ключ от сейфа.
Сегодня она ночует в тюрьме. Ради нее…
Потом она уедет. Уедет с другим, с Соваже, а Жиль…
Заснул он не раздеваясь и, как в детстве, до утра терзался кошмарами. Раз даже проснулся весь в поту, сел на кровати с ощущением, что кричал во сне, и напряг слух, словно пытаясь расслышать в тишине безлюдного дома эхо собственного голоса.
В девять утра Жиль, бодрый, хотя и бледный, позвал Ренке к себе в кабинет. Перед ним лежала пачка писем.
— Не будете ли добры разнести их, месье Ренке?
Затем Жиль пошел в гараж, где не спеша обменялся несколькими фразами с тестем.
Рабочие и служащие украдкой наблюдали за ним: в утренних газетах появилось сообщение об аресте Колетты Мовуазен. Содержались в них и намеки на сцену, разыгравшуюся накануне между Бобом и Жилем в «Кафе де ла Пе».
В одиннадцать Жиль вошел в «Лотарингский бар». По серьезности Бабена он понял, что тот уже получил его письма. Однако судовладелец не выказал ни малейшего недоброжелательства. Напротив, в глазах его читалось нечто вроде почтительности, и он первым встал с места, подошел к стойке, подал молодому человеку руку.
Им больше не было нужды в многословных объяснениях.
— Может быть, вы и правы, месье Жиль. Я только не уверен, хорошо ли вы представляете себе, какие силы привели в действие. Вы не знаете Жерардины. Она так просто не сдастся
Чуть позже за окном магазина Жиль увидел тетку, и она на секунду повернула, голову в его сторону.
Больше его не останавливали ни колебания, ни угрызения совести. Войдя во Дворец правосудия, он уже не заплутался, как накануне, в лабиринте лестниц и коридоров.
— Попрошу доложить обо мне прокурору. Полагаю, что он меня ждет.
В три часа пополудни вышел экстренный выпуск «Монитора», улицы и набережные огласились выкриками газетчиков, люди начали собираться группами, у дверей магазинов замахали руками спорщики.
— Почему ты не сказал мне, Жиль?
А почему он должен был сказать об этом Алисе?
— Это правда, что тетушку Элуа посадят? Ты считаешь, что твоего дядю отравила она? Кстати, тебе много раз звонили.
— Знаю.
— И дважды заходил Плантель
— Знаю.
— А-а! — разочарованно протянула Алиса.
Но тут же перескочила на другую тему:
— Я велела продолжать ремонт в гостиной и спальне.
— Тебе виднее.
— За что ты злишься на меня, Жиль? Можно подумать, что ты меня разлюбил.
— Полно! Уверяю тебя, ничто не изменилось… Кажется, подъехала машина. Звонят. Это, конечно, Плантель. Скажи, пожалуйста, Марте, чтобы его провели в кабинет.
Внешне судовладелец остался прежним: как всегда элегантно одетый, он старался держаться уверенно, непринужденно пошел навстречу Жилю, протянул руку.
— Добрый день, Жиль! Я заезжал уже два раза и…
Жиль не подал руки и ограничился тем, что предложил:
— Садитесь, месье Плантель.
— Курить можно?
— Прошу вас.
Сквозь открытое окно от грузовиков, выстроившихся у решетки, тянуло отработанным бензином.
— Мне нет нужды говорить вам…— начал Плантель, несколько раз положив то правую ногу на левую, то левую на правую.
Жиль разглядывал его начищенные до зеркального блеска ботинки.
— Вам нет нужды говорить со мною вообще, месье Плантель. Письмо мое вы получили, следовательно, в курсе дела.
— Жерардина звонила мне и…
— Я тоже с нею виделся.
— Я тщетно пытался ее уговорить не…
— Не сомневаюсь, что вы дали ей разумный совет, месье Плантель. К сожалению, моя тетка не слушает никаких доводов. А так как совершенно необходимо, чтобы Колетта была освобождена и признана невиновной…
Плантель, выбитый из седла, остолбенело поглядывал на этого мальчика, который еще так недавно умел лишь робко лепетать, а теперь с грозной невозмутимостью вел речь о предании суду сестры своей матери.
— Вы напрасно трудились приезжать, — продолжал Жиль с почти нечеловеческим хладнокровием. — Я и без этого знаю, что вы сделаете все от вас зависящее, чтобы Колетта и доктор Соваже были признаны невиновными. Не так ли?
— Но… Поскольку они действительно невиновны, я, разумеется…
Серая коленкоровая папка лежала на столе. Судовладелец заметил ее и запнулся.
— Что касается…
— «Акулы» и смерти юного Жана Агадиля… — с безжалостным спокойствием продолжал Жиль.
— Клянусь вам, если бы мы могли предвидеть…
— Это не имеет значения, месье Плантель. Сделанного не воротишь, правда?.. Его матушка, кажется, торгует сардинами на углу улицы Дю Пале?
— Я готов…
— Не сомневаюсь. Позднее, когда все встанет на свое место, не исключено, что я раскрою в вашем присутствии эту папку и мы с вами сожжем некоторые документы.
Жиль поднялся.
— А сейчас, месье Плантель, я очень занят и…
— Извините, что побеспокоил. Я считал своим долгом лично уверить вас, что сделаю все… Кстати, вчера вечером у меня был Пену-Рато. Он готов лично нанести вам визит.
— Это лишнее.
— По всей видимости, он целиком согласен с вами. Человеку столь высокого положения очень нелегко…
— Быть обвиненным в присвоении наследства? — Жиль небрежно раскрыл папку и положил руку на дело, помеченное фамилией сенатора. — Тем не менее его племянница, которую он насильно продержал четыре года в лечебнице и которая в самом деле сошла там с ума…
Мальчишки, высыпав из школы, затеяли игру в шары и с оглушительными воплями гонялись по тротуару.
— До свиданья, месье Плантель!
— До свиданья, месье Жиль! Еще раз, поверьте…
— Верю, месье Плантель.
Жиль закрыл дверь за элегантным судовладельцем и отпер другую — в дядин кабинет.
— Входите, месье Ренке. У нас с вами есть над чем поработать.
VII
— Вы дадите мне еще две минутки, милый Жиль? Извините меня — я сама понимаю, что несносна.
Жиль не улыбался. Он сидел за рулем и наблюдал, как его теща, вся в светлом, устремляется в кондитерскую и, жестикулируя, мечется по магазину. Он представлял себе, как она с энергией, переполняющей ее всякий раз, когда она ездит с зятем, взывает: «Поскорее, мадемуазель! Зять ждет меня в машине. А он так занят!..»
Достойнейшая мадам Лепар! Именно ее больше всех преобразило замужество дочери. С тех пор как ей наняли служанку и у нее появилась возможность почти каждый день бывать на людях, она стала уделять много внимания туалетам, отчего ее маленькая фигурка казалась еще более пухленькой, мягкой и розовой.
Она уже спешила назад в сопровождении молоденькой продавщицы, нагруженной коробками пирожных.
— Положите вот сюда, мадемуазель. Благодарю… Боже мой, Жиль, Алиса до сих пор не вышла? Вечно она копается! Неужели ей не понятно, что вы ждете на самом солнцепеке.
Эспри Лепар тоже не преминул воспользоваться опозданием дочери: он зашел в табачную лавочку и сейчас выбирал себе трубку, следя за машиной через стекло витрины.
Был троицын день, и находились они на главной улице Руайана.
Поделиться книгой: