Клянусь тебе, что верну эти деньги, как только…

Прочла ли мать письмо? Или отец написал его тайком?

В желтой полукартонной обложке лежали еще две телеграммы, обе помеченные Веной.

Положение отчаянное SOS немедленно шли перевод телеграфом.

Жиль беззвучно плакал, слезы катились у него по щекам, но он этого не замечал.

Обращаюсь последний раз тчк положение трагическое…

Жиль медленно закрыл дело. Камина в комнате не было, и он долго сидел без движения, стиснув руками виски, а солнце играло на светлом дереве бюро.

Когда Жиль вновь раскрыл серую коленкоровую папку, он был уже гораздо спокойнее, но зато безучастней. Ему казалось, что молодость его кончилась, что он сильно состарился за последние часы и способен теперь все понять.

Прежде всего он просмотрел фамилии на делах. Тут были Плантель, Бабен, тетушка Элуа, сенатор, нотариус, а также другие, незнакомые Жилю ла-рошельские коммерсанты и промышленники.

Он выбрал дело Плантеля. В нем лежал всего один листок — письмо, написанное фиолетовыми чернилами, неисправным пером, на дрянной бумаге, какая продается в бакалейных лавочках. Его, несомненно, нацарапали за столиком в кафе: на нем до сих пор виднелись винные пятна. К письму были приколоты две фотографии.

На первой — мужчина лет пятидесяти. Судя по одежде — грубый свитер, фуражка с черным галуном, — капитан траулера. Телосложение атлетическое, лицо крупное, глаза светлые. Размер фотографии — как для паспорта.

На второй, формата почтовой открытки, сделанной, видимо, в день первого причастия, — парнишка с живыми смешливыми глазами, который, казалось, сам удивлялся своему непривычно торжественному наряду.

На обороте снимка несколько слов красным карандашом:

Жан Агадиль, погиб в море пятнадцати лет. Мать и ныне живет в тупике Пресвятой девы.

Не потому ли, что Жиль все еще думал об отце, он не сразу сообразил, о чем идет речь? Он перечитал письмо несколько раз. Написано оно было довольно бессвязно, и у Жиля сложилось впечатление, что человек, сочинявший его, был не в себе. Да и винные пятна вроде бы подтверждали, что писал пьяный.

Дрожащий почерк, помарки, неразборчивые окончания слов.

Месье,

Вы, несомненно, уже получили мое письмо, отправленное на прошлой неделе, но ответа до сих пор нет, хотя я каждый день хожу на почту и справляюсь, не пришло ли что-нибудь до востребования. Так дальше нельзя.

Последняя фраза была подчеркнута с такой силой, что перо прорвало бумагу.

Это слишком удобно для вас и слишком несправедливо! Вам — все выгоды и покой. Мне — почти ничего. Как иначе назвать те жалкие пять тысяч франков, что вы переводите мне ежемесячно?

Так вот, повторяю: если вы немедленно не вышлете мне всю сумму, то есть, как я и требовал, двести тысяч (200000), а это, согласитесь, не слишком много, я плюну на все и сообщу куда следует, при каких обстоятельствах «Акула» погибла на Рока де лас Дамас…

Жиль поколебался, потом встал. Он давно услышал шаги на лестнице. Он знал, что бывший инспектор со шляпой на коленях — такая уж у него привычка — ждет его в гостиной на втором этаже. Но прежде чем выйти на лестничную площадку и позвать Ренке, Жиль сунул в карман письмо и обе телеграммы отца.

— Заходите, месье Ренке. Я думаю, вы сумеете мне помочь. Слышали вы о судне «Акула»?

Ренке посмотрел на распахнутый сейф, на разложенные дела.

— Выходит, это правда? — пробормотал он.

— Что правда?

— То, о чем поговаривали лет пятнадцать назад. В то время рыболовные суда были куда меньше, чем нынче. Фирма «Басс и Плантель» первая заказала большой траулер с дизелем и какой-то особой холодильной установкой для хранения рыбы. Назывался он «Акулой». Не знаю, в чем было дело — то ли в неудачной конструкции, то ли в небрежном выполнении, но только при каждом выходе в море с судном что-нибудь случалось, и стоили эти поломки бешеных денег. А потом оно пошло ко дну где-то около Лас-Пальмас.

— На Рока де лас Дамас?

— Да, я помню это название. Капитан… Минутку. У меня на языке вертится его фамилия…

— Борнике?

— Он самый. Вдовец, жил с дочкой в новом домике в квартале Сен-Никола. Девочка была придурковатая. Но это так, к слову. Во время катастрофы весь экипаж спасся, кроме юнги по имени…

— Жан Агадиль?

— Точно.

И, почтительно покосившись на бумагу, которая лежала перед Жилем, Ренке мрачно прибавил:

— Выходит, все это правда. Многие сочли, что катастрофа случилась крайне своевременно. Еще больше все были поражены, когда капитан Борнике уехал из города под тем предлогом, что получил небольшое наследство. Дочку он отдал в заведение для дефективных, на попечение монахинь. Но удивительнее всего другое: перебрался капитан не куда-нибудь на берег моря, как обычно делают моряки, а в Париж. Кое-кто его там встречал. Он много пил. В пьяном виде намекал, что стоит ему захотеть, как у него будет куча денег, и что, если бы это зависело только от него, в Ла-Рошели произошли бы прелюбопытные перемены.

— Вам известно, что с ним стало?

— Кажется, в конце концов он совершенно опустился. Его не раз подбирали на улицах мертвецки пьяным, и умер он в какой-то больнице от белой горячки. Болтали даже, что его замучила совесть — не из-за судна, а из-за этого юнги Жана Агадиля.

Ренке с несколько остолбенелым видом вновь покосился на листок бумаги и две фотографии; они вселяли в него такой же страх, как если бы ему в руки насильно всунули грозное оружие.

— Теперь я понимаю, месье Жиль… Что вы намерены предпринять?

Жиль был почти в такой же растерянности, хотя и по другим причинам. На секунду у него даже мелькнула мысль, не сунуть ли документы обратно в сейф, а потом взять и перепутать шифр, да так, чтобы нельзя было восстановить.

Тем не менее он не удержался и придвинул поближе дело, на котором стояла фамилия Элуа. Бумаги, содержавшиеся в нем, выглядели еще совсем свежими.

Там лежали три учтенных векселя по десять тысяч франков с банковскими штампами и гербовыми марками. Подписаны векселя были Мовуазеном, но приложенное к ним заявление раскрывало суть драмы.

Я, нижеподписавшийся Робер Элуа, признаю, что с целью уплаты своих долгов пустил в обращение три векселя по десять тысяч франков, которые похитил из ящика бюро у моего дяди Мовуазена и подписал его именем.

Обязуюсь в течение месяца покинуть Францию и поступить на службу в колониальные войска.

То, что Боб в погоне за деньгами не побрезговал и таким способом, не удивило Жиля. Ему казалось, что теперь его вообще уже ничем не удивишь. Разве не лежит у него в кармане постыдное письмо родного отца?

Гораздо больше его заинтересовало другое — дата на заявлении. Оно было написано месяца за два до смерти Октава Мовуазена.

— Скажите, месье Ренке… Вы ведь тут всех знаете. Так вот, не помните ли, уезжал или нет мой кузен Элуа из Ла-Рошели незадолго до смерти дяди?

— Я-то не помню, но сестра могла бы вам ответить.

— Сходите, пожалуйста, к ней и спросите.

Никогда еще весна не была такой ликующей, воздух таким хмельным, а Жиль, весь в черном, кружил по комнате, и по спине у него время от времени пробегали мурашки.

Раз десять он готов был взяться за телефонную трубку. Колетта, наверное, ждет у себя в спальне…

Жиль терял терпение: Ренке все не возвращался. Несколько раз ему почудилось, что на лестнице звучат чьи-то незнакомые шаги.

Наконец в дверях появился инспектор. Он был бледен.

— Дурные вести, месье Жиль.

— Что случилось?

— Она не велела вам говорить…

— Ее арестовали?

— Вернее сказать, комиссар лично явился за нею, чтобы опять отвезти к следователю. Она улыбнулась и спросила, захватить ли ей чемоданчик с вещами.

— А он?

Ренке утвердительно кивнул.

— Сестра плачет на кухне. Мне пришлось дать ей стаканчик рома, чтобы привести в себя.

— Где моя жена?

— По-моему, ушла за покупками.

— А как насчет Боба?

— Сестра точно не знает. Говорит, что ей сейчас не до этого. Но насколько ей помнится, ваш кузен на некоторое время уезжал и, когда умер дядя, его не было в Ла-Рошели.

Жиль, словно нехотя, протянул руку к телефону, набрал номер. Но когда раздались длинные гудки, чуть не положил трубку. Ренке, не знавший, кому звонит Жиль, смотрел на него, почтительно затаив дыхание.

— Алло! Месье Плантеля, пожалуйста… Его просит Жиль Мовуазен.

Нервы Жиля были настолько напряжены, что он боялся разрыдаться в эбонитовую трубку.

— Алло! Месье Плантель? Это Жиль Мовуазен…

Разговаривая, он не сводил глаз со стопки дел. Их в ней штук пятьдесят. Просмотреть Жиль успел лишь верхние.

— Алло! — потерял терпение Плантель. — Слушаю вас. Говорите же!

И Жиль сдавленным голосом ответил:

— Я хотел только сообщить, что открыл сейф… Да… Это все, месье Плантель… Что?

На другом конце провода судовладелец в состоянии, близком к истерике, требовал немедленной встречи. Жиль печально возразил:

— Нет, месье Плантель, не сегодня… Нет… Уверяю вас, это невозможно.

Жиль положил трубку и с минуту стоял не двигаясь.

— Что вы намерены предпринять?

Жиль не понял. Он слышал звуки, но они не складывались в слова.

— Что вы намерены предпринять, месье Жиль? Если вашу тетю возьмут под стражу…

— Не знаю. Пойдемте.

У него не хватило духу продолжить сегодня просмотр дел. Они с Ренке вышли на улицу. В воротах бывшей церкви Жиль заметил своего тестя, наблюдавшего за движением грузовиков.

Они направились к причалам. В эти дни мимо порта шел косяк краснобородки, и вдоль гавани расположились с полсотни удильщиков, за спиной которых сгрудились зеваки.

У «Лотарингского бара» Жиль в нерешительности остановился. Потом толкнул дверь, пригласил спутника зайти и направился с ним к стойке, не глядя на столик Бабена.

— Два коньяка! — распорядился Жиль.

Только теперь он отдал себе отчет, что Бабена нет на месте, и удивился, увидев, как тот с неизменной сигарой в зубах выходит из телефонной будки.

Бледность Жиля, внутреннее напряжение, которое сказывалось в каждом его жесте, поразили Бабена. Он нахмурился, подошел поближе. В глазах у него не было обычной иронии. Они как бы стали человечнее. Да и говорил Бабен уже не как старик с ребенком или, по его выражению в тот памятный вечер, как волк с овцой.

— Что вы намерены предпринять?

Тот же вопрос, что задал Ренке, тот же вопрос, который в этот день задавало себе столько людей, чья судьба неожиданно оказалась в руках Жиля. Бабену, несомненно, звонил Плантель. Сейчас судовладелец мог заниматься лишь одним — повсюду поднимать тревогу.