Жиль ясно представлял себе ее разговоры с пьяницей мужем, когда тот, пошатываясь, возвращался вечером с работы.

— Приезжал? Опять ничего не привез? Чего ты ждешь? Почему не выложишь ему все?

Жиль выехал на Плас д'Арм. На огромной площади ни клочка тени. Вокруг — тенты кафе и магазинов, расцвечивающие ее красными, желтыми, оранжевыми пятнами.

Почему Жилю захотелось посидеть в холодке, зайти в «Кафе де ла Пе», выпить чего-нибудь освежающего, позволить себе несколько минут бездумного отдыха? Он заколебался: он редко бывал в кафе. Наконец вылез из машины, прошел в зал, сел за столик.

По сторонам он не смотрел. А когда все-таки огляделся, то пожалел о своем решении: прямо напротив него пили аперитив молодые люди и среди них Боб.

— Официант, выжмите мне лимон в стакан воды… Впрочем, нет. Дайте пива.

Это быстрее, чем ждать, пока выжмут лимон. Боб в упор смотрел на него наглыми выкаченными глазами. Его спутники тоже повернулись в сторону Жиля. Разговор явно шел о нем.

— Эжен, четыре «перно»! — заорал Боб.

Чувствовалось, что здесь он в своей стихии. Вот так, перебираясь из кафе в кафе, он проводил свои дни, и, по мере того как они уходили, лицо его все больше багровело, глаза блестели ярче, голос становился раскатистей.

Был ли он в это утро под хмельком? Во всяком случае, судя по числу блюдечек, он принялся уже за третий аперитив.

Жиль охотно бы ушел, но официант все не нес заказ. Жиль нервничал. У него было дурное предчувствие. На другом конце зала разговор о нем продолжался. Кузен Элуа распалялся все пуще. Сказал несколько слов вполголоса, потом взорвался:

— Кто это выдумал, что я сдрейфил?

Приятели принялись его урезонивать, втайне, вероятно, надеясь, что он их не послушает.

Тогда, в доказательство того, что он-таки не сдрейфил, Боб вскочил, уронив мраморный столик. Схватил с подноса у подоспевшего в этот момент официанта рюмку с чем-то желтоватым, опрокинул ее, не разбавив водой, утер рот тем же вульгарным жестом, что и почтальон, которого Жиль видел в Ниёле.

Затем направился к кузену.

— Продолжаем шпионить? — вызывающе осведомился он, предварительно убедившись, что все глаза устремлены на него.

Жиль не повел бровью, не сказал ни слова. Он сидел на своем месте, стараясь не смотреть на Боба.

— Не желаете отвечать? Какие мы, однако, гордые, даром что спим с бабой, отравившей нашего родного Дядю!

Теперь Жиль уже не мог уйти: кузен загораживал ему дорогу. Боб был гораздо сильнее его. К тому же на стороне Боба было еще одно преимущество — грубость. Неожиданно он схватил Жиля за плечи и поставил на ноги; потом правой рукой ударил его по лицу— раз, другой, третий…

Подбежавшие собутыльники с трудом оттащили скандалиста.

— Ах, сволочь! И такая мразь еще хамит моей матери, напускает на нас шпиков!

Когда Жиль, опомнившись, изготовился к защите, было уже поздно: Боб отпустил свою жертву. На улице, под окнами кафе, распахнутыми навстречу весеннему дню, скапливались прохожие.

— Сюда, пожалуйста, — пробормотал официант.

Жиль увидел, что рука у него в крови, и понял, что ему говорят. Послушно проследовал в уборную, взял салфетку. Нос и щека у него вспухли, кожу саднило.

— Месье Боб ужасный задира. Но скандал заводить не стоит…

Об этом не было и речи. Обмывая лицо водой из-под крана, Жиль не испытывал ни обиды, ни злости. Чувство, охватившее его, походило скорее на печаль.

Ему испортили утро — одну из самых светлых минут с тех пор, как накануне дня поминовения он высадился в Ла-Рошели в не по росту длинном пальто и нелепой выдровой шапке.

Всего полчаса назад, на маленьком ниёльском кладбище, где все трепетало от полноты жизни, у него родилось ощущение, что он стоит на пороге большой правды, обретает великую уверенность…

Официант не слишком тактично объявил:

— Можете возвращаться — он ушел. Пиво подать?

Жиль выпил кружку, чтобы отбить привкус крови во рту. Соседи проводили его взглядом до машины. Ему было ни капельки не стыдно, что его ударили: он никогда не чванился своей физической силой.

Мотор долго не заводился — Жиль был слишком поглощен своими мыслями. А добравшись до причалов, где, как всегда в этот час, выгружали рыбу ловцы сардин, он и вовсе перестал думать о Бобе.

Жиль машинально окинул взглядом большое здание, где помещалась контора фирмы «Басс и Плантель», и расположенный чуть подальше «Лотарингский бар», за кремовыми занавесками которого наверняка пребывал на своем посту Бабен.

Взволнованный до глубины души, он поднялся по лестнице особняка на набережной Урсулинок, толчком распахнул дверь. Посреди комнаты, растопырив руки, стояла Алиса, портниха с булавками во рту примеряла на нее весенний английский костюм.

— Колетта наверху?

— Я не слышала, чтобы она спускалась… Да что это с тобой?

Алису поразило выражение его лица, лихорадочная торопливость движений. Шагая через несколько ступеней, он взлетел на третий этаж, где чуть не столкнулся с мадам Ренке, которая при виде его распухшего лица в свой черед вздрогнула от изумления.

— Где тетя? — спросил он.

— У себя.

Жилю не пришло в голову, что Колетта, может быть, одевается. Он распахнул дверь в ее спальню так же стремительно, как в гостиную. Колетта застегивала блузку, и Жиль мельком увидел краешек ее груди.

— Извините, тетя… Вы на минутку мне нужны. По-моему, я…

— Что с вами, Жиль? Упали?

— Пустяки!.. Тетя, по-моему, я отгадал.

— Что отгадали?

— Слово…

Жиль сказал и сам испугался. Ему не терпелось проверить, прав ли он. Откроет ли наконец этот проклятый сейф свою тайну?

Последние три дня они с минуты на минуту ждали ареста Колетты, которая все с тем же хладнокровием приготовила чемоданчик с вещами на случай отправки в тюрьму.

Последние три дня, за столом, они избегали касаться известных тем, обращаясь с Колеттой как с больной, которую врачи считают обреченной.

— Ключ на месте? В ящике комода? Пошли, тетя! Вы должны при этом присутствовать.

Колетта кончила одеваться, и в косых лучах солнца, вливавшихся в комнату, заплясали золотые пылинки.

Все эти подробности Жиль, не без удивления для себя, вспомнил уже потом: в тот момент он не обратил на них внимания.

— Понимаете, сегодня утром я отправился в Ниёль…

— И тетка вам сказала?

— Нет. Я еще сам не знаю, не ошибся ли. Идемте!

Жиль потащил ее за собой. Сам того не желая, задел плечом. Внезапно и лихорадочно сжал ей локоть.

В последний момент ему стало страшно. Он боялся не только ошибиться, но и оказаться правым; боялся того, что узнает, и того, что за этим последует. Ему казалось, что теперь все изменится, что Колетта уйдет, что начнется новая жизнь, и он судорожно цеплялся за ущербное, трагическое существование, которое вел в последние месяцы.

Пальцы его легли на штырьки сейфа и задрожали.

— Нет, лучше наберите вы, тетя. По-моему… По-моему, это «Мари».

И он встал позади Колетты, подавляя в себе желание обнять ее, как обнял однажды вечером — только однажды! — в темноте коридора.

IV

Дорогой Октав,

Надеюсь, ты не очень сердит на меня за то, что я больше года не давал о себе знать. Ты же знаешь, как это бывает. Каждое утро собираешься написать и откладываешь. Не проходит дня, чтобы мы с женой не вспоминали о тебе, и тем не менее…

Жиль застыл. Лицо у него стало такое, что тетка спросила:

— Что-нибудь плохое, Жиль?

В ту же секунду в комнату, напевая, впорхнула Алиса и вскрикнула:

— Вот ты где! А я-то вас ищу. Завтрак подан… Ого! Вам наконец удалось открыть сейф?

На нее этот стальной шкаф не произвел никакого впечатления. Иное дело — Колетта. Несколько минут назад, когда она вращала штырьки, а Жиль стоял у нее за спиной, она с последним щелчком выдохнула:

— Мари… Это ведь имя его матери?

И, не повернув ключа, отошла к окну. Она стояла спиной к свету, и солнце освещало легкие завитки ее волос. И она и Жиль были одинаково серьезны, одинаково взволнованы. Им казалось, что они прикоснулись к чему-то живому, и это имя, Мари, — перед глазами Жиля все еще стояло лицо бабушки, — проливало для них новый свет на тайну Октава Мовуазена.

— Это все, что там было? — удивилась Алиса, заглянув через плечо мужа.

Изнервничавшаяся Колетта возбужденно теребила черную кайму тонкого носового платка.

— Просмотрю попозже, — решил Жиль, закрывая папку.

Папка была толстая, из серого коленкора, каких полно в любом учреждении. В ней лежала стопка дел из полукартона, и на каждом красным карандашом была проставлена фамилия.

На первом же деле Жилю бросилась в глаза надпись «Мовуазен» без указания имени. Первое письмо, которое он начал читать, было написано неровным почерком его отца.

— Идемте завтракать.

Жиль тщательно запер сейф и опустил ключ в карман. Алисе пришлось все время напоминать мужу, что он за столом: Жиль то и дело забывал о еде.

— По-твоему, это действительно важные бумаги? А может быть, твой дядя просто хотел посмеяться над всеми, когда составлял завещание?..

Алиса подняла голову и увидела, что он еле сдерживается.

— Прости… Я не думала, что это тебе так неприятно.

Жиль надеялся, что после завтрака Колетта отправится с ним в дядину спальню. Он вопросительно посмотрел на нее, но она лишь покачала головой. Он понял. Да, она была женой Мовуазена, но обманула его, и муж много лет не разговаривал с ней.

Это имя, Мари…

— Алиса, будь добра, скажи Ренке, когда он придет, что я сам его позову, если будет нужно.

Он заперся в спальне, набрал шифр, вытащил из сейфа серую папку и устроился в дядином кресле у бюро с цилиндрической крышкой.

Отцовское письмо было помечено Веной. Значит, написано лет десять назад. В ту пору родители уже не заговаривали с ним о дяде Октаве. Почему — это всегда оставалось для Жиля загадкой.

Ребенком он часто слышал от родителей о дяде, живущем в Ла-Рошели, а когда Жиль научился грамоте, его заставляли писать под диктовку новогодние поздравления этому родственнику, которого он никогда не видел.

И вдруг дядино имя перестали произносить. Жиль, еще несмышленыш, сначала пробовал задавать вопросы, но всякий раз у отца темнело лицо.

Однако Жерар Мовуазен все-таки написал брату, что и подтверждалось этим письмом, читая которое Жиль все сильней заливался краской.

Как тебе известно, я нашел хорошее место. Почти год я был первой скрипкой и, можно сказать, дирижером в самом крупном венском кафе. Мы были очень довольны, что наконец устроились надолго и Жиль может ходить в школу…

Это правда. Вена оказалась одной из редких передышек в скитальческой жизни четы Мовуазенов. Они сняли удобную квартиру в тихом чистом квартале. Зажили почти как буржуа. Жиль был хорошо одет. Родители тоже. Мать частенько водила его в это чересчур раззолоченное, расписанное амурчиками кафе, где на эстраде, вместе с другими музыкантами, играл на скрипке его отец. Жиль и теперь еще помнит вкус кофе с ванилью под густым слоем взбитых сливок, который мать заказывала для него.

Увы! Я повздорил с пьяным посетителем, меня выставили, и я уже два месяца ищу работу. Мне снова пришлось отнести в ломбард почти все наши пожитки. Жена заболела, необходима операция, и, если ты не поможешь нам и не пришлешь немедленно две-три тысячи франков, я не знаю, что…

На ресницах Жиля задрожали слезы. Это неправда! Мать не болела. Вопрос об операции никогда не вставал. Лучше бы уж он не брался за это письмо, потому что не может теперь оторваться от чтения, хотя каждое слово ранит его в самые сокровенные глубины души.

Жиль знал, что такое стыд. Однажды, лет в девять-десять, он стащил несколько монет с гримировочного столика одной актрисы. Долгие годы, ложась спать, он думал о своем проступке и даже теперь иногда вспоминал о нем.

…и не пришлешь немедленно две-три тысячи франков, я не знаю, что…

Родители тогда уже рассорились с дядей — разумеется, потому, что не в первый раз просили денег; тем не менее отец снова написал брату и даже прилгнул, чтобы его разжалобить.