— А что в шкафу?

— Толком никто не знает. Видимо, важные документы. Будь они у нас, мы, пожалуй, смогли бы заставить кое-кого изменить свою позицию.

— А!

Алису это не интересовало. Жиль сделал тетке знак продолжать.

— Я вспомнила, что Мовуазен почти каждую неделю брал машину и уезжал за город. Ездил с ним только Жан, его шофер, — он сейчас работает на грузовике… Я встала пораньше и спустилась в гараж, чтобы расспросить Жана. Но выбилась из сил, прежде чем вытянула из него хоть слово. Октав Мовуазен выезжал редко, машина у него была старая, семейная, да и ту он сам уже не водил, приходилось прибегать к услугам Жана. В конце концов я разузнала, что Мовуазен ездил в Ниёль к своей двоюродной сестре, которая живет в доме, где он родился…

Жиль с изумлением и восторгом смотрел на эту хрупкую женщину, проявляющую столько энергии ради спасения возлюбленного.

Значит, почти не сомневаясь, что примут ее плохо, она все-таки отправилась в Ниёль и…

— Что же вы не предупредили? Я отвез бы вас на машине.

Жилю не следовало это говорить: Алиса тут же метнула на него недовольный взгляд.

— В такой день вас было грешно беспокоить. Я доехала автобусом. Фамилия кузины Анрике, а не Мовуазен. Она жена почтальона.

Алиса позвонила прислуге — пусть подает второе — и досадливо уставилась на скатерть. Для Жиля, напротив, краткий антракт этого вечера кончился: его вновь захватила драма, участником которой он стал с самого приезда в Ла-Рошель.

Ему тоже не раз хотелось побывать в Ниёле, где родился его отец. Еще накануне, по дороге в Энанд и обратно, они проехали через эту деревню.

— Она хорошая женщина, — продолжала Колетта. — Сразу меня узнала. Тем не менее пригласила в дом, угостила стаканчиком «пино». Похоже, Мовуазен обещал кое-что оставить ее детям. Их у нее шестеро.

Алиса с трудом скрывала нетерпение. Вся эта история с Мовуазенами ей наскучила. Но Жиль, поглощенный своими мыслями, ничего не замечал.

Он провел немало вечеров в спальне дяди, на его месте за бюро с цилиндрической крышкой. Он просиживал там долгие часы, силясь понять, разобраться.

Он нигде не нашел портрета Октава Мовуазена — покойник терпеть не мог сниматься. Лишь у тетки Элуа он наткнулся на фотографию обоих братьев — Октава и Жерара, сделанную в те времена, когда старшему было лет десять. Снимок выцвел, черты расплылись. Отец Жиля был выше ростом, но уже тогда чувствовалось, что волевое начало представлено Октавом: голова массивная, фигура коренастая.

Какой же была подлинная жизнь этого человека? Существование родителей Жиля сводилось к погоне за грошом, за хлебом насущным, к вечным заботам, как починить обувь, на что одеться.

А дядя один в особняке на набережной Урсулинок…

Какое чувство двигало им, когда он женился на Колетте? Что у них сложились за отношения? Были ли они когда-нибудь по-настоящему близки?

Жиль отвел глаза. Возникнет ли эта близость у них с Алисой?

Тетка продолжала:

— Я вам не надоела, Алиса?

— Что вы, тетя!

— Мовуазен действительно каждую неделю наезжал к кузине Анриетте, и она не раз спрашивала себя — зачем. Она живет в довольно обветшалом доме на берегу моря. Все ее односельчане хорошо знали эту машину: она останавливалась на обочине, Жан оставался за рулем и читал газету. Мовуазен входил в дом и, кажется, даже не давал себе труда поцеловать детей. Он их просто не замечал. Только когда они слишком шумели, он хмурился, и мать выставляла их на улицу. Он не привозил им ни конфет, ни шоколада, ни игрушек — даже под Рождество…

Жиль наяву переживал сцену. Он забыл о еде, и Алиса впервые изобразила на лице улыбку покорной жены.

— В дверях он осведомлялся: «Все в порядке, Анриетта?» — и садился у камина в плетеное кресло с зачиненными веревочкой прорехами… По-моему, это кресло его отца — недаром он не позволял купить новое… Потом раскуривал трубку или сигару. Котелок с головы не снимал. Если кузина порывалась оставить работу, он бросал: «Занимайся своим делом…» Эти визиты вошли у него в привычку. Случалось, он приезжал и находил дом запертым. Тем не менее, вернувшись, мадам Анрике заставала кузена на обычном месте: он знал, что окно, выходящее в сад, плохо закрывается. Он почти всегда молчал. Лишь изредка задавал самые простые вопросы, вроде: «Сколько сняла в этом году фасоли?» Или интересовался кроликами… Я спрашивала себя, Жиль, неужели он никогда не заговаривал о своих делах. Ведь так редко встречаешь человека, который ни с кем не общается!

Не о том же ли думал и Жиль, когда сиживал в дядиной спальне? Ему тоже казалось, что в этой нечеловеческой глыбе неизбежно должна обнаружиться трещина.

Даже страсть к деньгам или к власти, которую они дают, не объясняла, на взгляд Жиля, такого беспощадного одиночества, такого отказа от всякой разрядки, от всякой раскованности.

И вот, благодаря интуиции Колетты, они теперь знают, какую разрядку позволял себе Мовуазен. Он уезжал в деревню, в лачугу, где родился и провел детство, садился там в отцовское кресло и молча, не двигаясь, час-другой жил жизнью бедной семьи.

Как-то раз, однако, он заметил, хотя Анриетта не очень-то поняла — к чему: «Жаль, что твои дети не Мовуазены…»

В противном случае он, несомненно, завещал бы состояние им, а не племяннику, которого никогда не видел…

— А что нового здесь, Жиль?

— Ничего существенного.

— Эксгумация будет?

— По-моему, да.

Они кончили обедать. Тетка поднялась.

— Прошу прощения, что помешала. Поверьте, Жиль, мне лучше есть одной наверху, как раньше. Я настолько привыкла к одиночеству…

Жиль упрямо покачал головой.

— Вы так веселились, когда я пришла!.. Ну, мне пора наверх. Доброй ночи, Алиса! Доброй ночи, Жиль!

Он ждал момента, когда ее, как всегда, чересчур горячая рука опять окажется в его руке. Потом, когда Колетта ушла, наступило молчание. Алиса вздохнула. Жиль все еще стоял посреди столовой, и, взглянув на него, она, видимо, инстинктивно почувствовала, что сердцем он с теткой — провожает ее по лестнице, поднимается с ней наверх, что все эти истории с Мовуазенами вновь захватили его.

— Поиграешь мне еще?

Жиль воспользовался случаем, сел за рояль, пробежал длинными пальцами по клавишам, и гостиную огласили меланхоличные и страстные пассажи Шопена.

Проснулся он рано, но на этот раз не осмелился встать прежде жены и долго лежал, глядя на бледный свет в прорезях ставень, сотрясаемых ветром. Потом он услышал звонок. Марта отперла входную дверь, но посетитель поднялся прямо наверх и тут же снова ушел.

Наконец полусонная Алиса протянула руку, убедилась, что муж рядом, и улыбнулась.

— Ты здесь! — благодарно шепнула она.

И разом стряхнула с себя сон.

— Зажги свет, Жиль. Кажется, непогода не унимается. Что, если нам позавтракать в постели? Я всегда об этом мечтала, да отец не разрешал. Приходилось ждать, пока не заболеешь… Позвони, пожалуйста, Марте.

У Жиля не хватило духу отказать. Однако ему стало неловко при мысли, что посторонняя девушка увидит его с женой в постели.

— Что будем сегодня делать? Знаешь, что я надумала, засыпая? Возьмем машину и объездим все магазины. Я уже составила список, что нужно купить.

Жиль слышал, как ходит наверху мадам Ренке.

— Кто приходил?

— Почтальон, месье. Принес заказное письмо для мадам Мовуазен. — И, сообразив, что может получиться путаница, Марта простодушно добавила: — Для той, что наверху.

Лишь через полчаса, когда Алиса уселась за туалет, Жиль сумел подняться к Колетте. Тетка была уже одета. Она протянула ему полученное утром официальное письмо.

Следователь извещал ее, что вынесено постановление об эксгумации Октава Мовуазена, которая состоится завтра в десять утра, и что она имеет право присутствовать на кладбище лично или прислать туда своего поверенного.

VI

В воскресенье днем дождь все еще шел — газеты писали, что погода наладится не раньше новолуния, и Жиль с Алисой отправились в кино. Впереди, через несколько рядов от них, сидели «девочки», как Алиса именовала своих подружек, а расположившиеся за ними молодые люди фамильярно облокачивались на спинки их кресел.

Среди этих молодых людей находился и Жорж, то и дело посматривавший на новобрачных. Волосы у него были прилизанные, брови черные, кожа матовая, взгляд, как у всякого фата, тупой и вызывающий. Алиса украдкой вложила свою руку в руку мужа — не для того ли, чтобы искупить нескончаемые поцелуи в рыболовной гавани?

Колетта ушла на улицу Эвеко, к матери. Жиль видел мать своей тетки только раз, когда она брала молоко у торговки. Эта невероятно расплывшаяся женщина с опухшими от водянки ногами, в юбке из толстой ткани, не ходила, а выступала; лицо у нее было одутловатое, бледное, волосы того же белесого оттенка, глаза ясные, как у ребенка; на отвислых губах застыла блаженная улыбка.

— Ты все еще на меня дуешься?

— За что?

— За Жоржа… Пойми же, мы встречались только потому, что мне хотелось отбить его у Линетты.

Девушки, сидевшие впереди, вели себя шумно. Раздавались смешки. Даже в полутьме можно было различить, как они наклоняются друг к другу и перешептываются. Их забавлял любой пустяк. Они то и дело поворачивались в сторону молодоженов, и теперь Жиль с изумлением видел, чем была его жена еще несколько дней тому назад.

— Ты меня любишь? — шепнула Алиса, ощутив долгое и нежное пожатие его руки.

— Люблю…

Потом публика, толкаясь, высыпала на улицу, и они зашли в «Кафе де ла Пе», где с трудом отыскали свободные места, — наступал час предобеденного аперитива. Алиса была очень оживлена. Она впервые показывалась с мужем в таком многолюдном месте и чувствовала, что на них смотрят, отпускают на их счет замечания.

— А я выпью портвейну. По воскресеньям после кино мы с девочками всегда заказывали портвейн.

Женщины большей частью были в меховых манто. Принаряженные мужчины держались увереннее, чем в будни. Однако здесь не было никого из знакомых Жиля, ни одного влиятельного в городе лица.

Эти в кафе не появлялись. Они жили в собственных особняках. Может быть, они вообще не ходят в кино?

Здесь собрались мелкие торговцы, бухгалтеры, приказчики, коммивояжеры, страховые агенты; несколько служащих «Грузоперевозок Мовуазена» смущенно привстали, здороваясь с хозяином.

Часов около семи, прижавшись друг к другу, молодожены возвращались под дождем домой на набережную Урсулинок. Когда они поравнялись с «Лотарингским баром», кремовая занавеска дрогнула. А когда Жиль с женой сделали еще несколько шагов, дверь распахнулась и чей-то голос окликнул:

— Месье Мовуазен!

На пороге, с черной сигарой в зубах, стоял Рауль Бабен. Он поклонился Алисе, по-прежнему державшей мужа под руку.

— Извините, мадам.

Потом повернулся к Жилю и, не приглашая его зайти, добавил:

— Я вот что хочу сказать. Может быть, сегодня вечером вам понадобится поговорить со мной. В таком случае вы до полуночи застанете меня у Армандины. Адрес помните? Городская площадь, тридцать семь.

И, попрощавшись жестом, который показался Жилю ироническим, Бабен вернулся в бар, служивший ему штаб-квартирой.

— Что он имел в виду?

— Не знаю.

Через несколько минут Жиль, озабоченный и слегка встревоженный, отпер своим ключом дверь особняка на набережной Урсулинок. Алиса тут же устремилась вверх по лестнице, отфыркиваясь и отряхивая снятую на ходу шляпу.

На площадке второго этажа их ждала мадам Ренке.

— Месье Жиль…

Она помолчала, не решаясь продолжать при Алисе, которая проследовала мимо нее к себе в спальню, чтобы поскорей переодеться в сухое.

— Мне нужно сказать вам два слова, пока не вернулась мадам Колетта. Только что я получила записку от брата. Он предпочитает больше сюда не ходить: это может навлечь на него неприятности — он ведь служит в полиции. Он хочет с вами встретиться: у него для вас важные новости. Спрашивает, не могли бы вы зайти сегодня к вашему тестю. Брат живет на улице Журдана, через два дома от Лепаров, и без труда сумеет незаметно увидеться с вами. В конце он пишет, что предупредил месье Лепара и тот вас ждет… Со своей стороны я считаю, что до встречи с ним вы не должны ничего говорить мадам Колетте — она и без того изнервничалась.

В половине восьмого вернулась тетка, и все сели за стол. Жизнь в доме начинала входить в русло. Чтобы не докучать Алисе своими делами, Колетта попросила ее пересказать фильм, который та смотрела днем.

Затем молодожены, словно давние супруги, оделись и вышли на улицу. Они пересекли город под хлещущим ветром и дождем, у которого был солоноватый привкус — с моря несло водяной пылью. Алиса не стала звонить, а просто постучала о почтовый ящик, как делала в детстве, и ее отец открыл дверь.

Новобрачные разделись у бамбуковой вешалки, и Алиса тут же порхнула на кухню, застекленная дверь которой виднелась в глубине коридора, а Жиля провели в гостиную.

Хотя Лепаров поздно предупредили о визите, они не преминули выставить на стол поднос с угощением — напитки, рюмочки с золотым ободком, сухие птифуры. Как всегда по воскресеньям, Эспри Лепар был в черном костюме и накрахмаленной манишке; но ни лысый череп, блестевший при свете лампы, ни густые брови, ни внушительные усы не мешали ему выглядеть тем, чем он был на самом деле — честным маленьким человеком без гроша за душой.

— Месье Ренке просил меня постучать к нему, как только вы появитесь… Садитесь, пожалуйста. Надеюсь, нальете себе сами?

На кухне раздался смех Алисы, затем отворилась входная дверь, которую Лепар не захлопнул за собой, и в гостиную, без пальто и шляпы, вошел инспектор полиции Поль Ренке.

Мужчина он был крупный, но дряблый и тусклый. Он принадлежал к той же породе, что Эспри Лепар: к маленьким людям, чья единственная, приправленная горечью радость — сознание исполненного долга и своей безупречной честности.

Эта тайная встреча смущала его. Ему было стыдно. Он искал оправданий своему поступку.

— Понимаете, моя сестра жизнь за мадам Колетту отдать готова. Вот почему, невзирая на профессиональную тайну…

Лепар деликатно встал и хотел было уйти на кухню к жене.

— Останьтесь, папа, — остановил его Жиль. — От вас у нас нет секретов, не так ли, месье Ренке?

Инспектор, склонный к некоторой торжественности, сделал жест, означавший: «Вам одному судить…»

Сесть на маленький раззолоченный стульчик он не решался.

— Капельку спиртного?

И Лепар, как и полагается радушному хозяину, наполнил крошечные рюмки. На то, чтобы все освоились и атмосфера потеплела, ушло несколько минут.

— Так вот, месье Мовуазен. Вам известно, что вскрытие вашего дяди было поручено доктору Виталю. А любой подтвердит вам, что Виталь приятель месье Плантеля и обедает у него каждую пятницу. Однако при вскрытии присутствовал и адвокат доктора Соваже. Упоминаю о нем потому, что это исключает известные гипотезы. Внутренности, как вы понимаете, были отправлены в Париж, в институт судебной медицины. Официальное заключение в ла-рошельскую прокуратуру еще не поступило. Зато к нам, в полицию, был звонок…