— Послушайте меня, молодой человек. Угрожать — не в моих правилах. В память моего старого друга Мовуазена я был готов помочь вам в жизни. Но вы с первых же дней выказали себя не столько другом, сколько врагом. Почему — не знаю. Вероятно, неожиданное наследство, на которое вы никак не могли рассчитывать, вскружило вам голову. Мне ясно одно: вы не пожелали внять ни советам, ни предупреждениям, решили жить своим умом…

Жиль поднялся и взял свое пальто, перекинутое через ручку кресла.

— Я не намерен взывать к вашим чувствам. Наступит день, когда вы сами поймете, насколько несправедливо, более того, отвратительно было ваше поведение. А пока что объявляю вам: мы, друзья Мовуазена, будем защищать его память от кого угодно, даже от его наследника. Мы предлагали вам помощь. Предлагаем ее и теперь. Вы отказываетесь. Ну что ж! Значит, война!

— Жиль! — вновь возопила Жерардина. — Послушай Плантеля и не упорствуй в намеренье, которое…

— Полно, дорогая! Не пройдет и нескольких дней, как он прибежит умолять нас…

Жиль натянул пальто, схватил шляпу. Губы у него привычно дрогнули, и, весь напрягшись, — он спросил:

— Это все, что вы имели мне сказать?

— Да, все.

Но когда он повернулся к двери, Плантель, не удержавшись, бросил:

— Вы мальчишка, месье Мовуазен!

V

Едва он вставил ключ в замок, как поднялся ветер, волны прибоя вздыбились, суда, бросившие якорь на внешнем рейде, начали медленно разворачиваться, и Жиля с ног до головы окатило дождем.

Он нахмурился: эта влажная пощечина, пресный вкус воды на губах, холодная струйка, затекшая за ворот, пробудила в нем смутное воспоминание. Но о чем? Где это было — на Севере или в Центральной Европе?

Продолжая припоминать, Жиль тщательно запер дверь, вытер ноги и стал подниматься по лестнице, где все еще припахивало плесенью. Когда до второго этажа осталось лишь несколько ступенек, он услышал голос Алисы и машинально остановился, даже не сообразив, что, может быть, позволяет себе нескромность.

— Да, да… Что?.. Нет, это скорее забавно… Что ты сказала, малышка?.. Я никогда этого не обещала… Сама увидишь… Жиль? Ну, он у меня пай-муженек… Да. Представляешь, я до сих пор в пеньюаре и шлепанцах… Что?.. Да. Конечно, поцелуй их за меня… Пойду ли я с вами в кино в воскресенье?.. Нет, вряд ли. Благодарю.

Жиль нарочно кашлянул. Алиса услышала.

— Пока, малышка! По-моему, он вернулся.

Телефон звякнул. Из приоткрытой двери гостиной вылетела Алиса и повисла у мужа на шее.

— Подружки звонили, — чуточку сконфуженно объяснила она.

И Жиль понял, что Алиса сама позвонила своим бывшим сослуживицам по фирме «Пюблекс».

— Надеюсь, никаких дурных вестей?

— Особенно дурных — нет.

— Ты весь промок. Скорее снимай пальто. Марта, шоколад и пирожные.

Полднях Алиса распорядилась сервировать на передвижном столике. Жиль заметил также, что она поменяла местами многие вещи, а на столе лежат восточные папиросы. Когда он уходил, их не было.. Наверно, она посылала за ними прислугу.

— Ты не рассердишься, если я буду курить?

— Нет, дорогая.

— Даже если это обойдется тебе недешево? Пачка-то двадцать два франка пятьдесят…

Наблюдая, как она разыгрывает из себя даму, Жиль терзался угрызениями совести. Он злился на себя за то, что так сдержан и неласков с женой, ставил себе в вину даже свои тайные тревоги.

— Я не велела включать свет и запирать ставни. Мне нравится, когда на улице дождь, а дома так уютно. А тебе?

Она подбежала к кушетке и забилась в уголок. Жиль подсел к ней. Это был их час — три с лишним месяца они каждый день встречались в парке в это время.

— Представляешь, Жиль, как там было бы весело в такую погодку! Ты хоть доволен?

— Да, доволен.

Он сидел, прижавшись к ней, чувствуя щекой ее горячую плоть. Алиса надушилась, но он все не решался ей признаться, что не любит духов.

Марта, в белом фартуке, принесла шоколад и придвинула к ним столик на колесах.

— Погоди. Я только зажгу лампу на рояле. Абажур у нее розовый, и тут станет еще уютней.

Алиса вскочила с проворством молодого животного, при каждом движении обнажая свое юное нетерпеливое тело.

— Много тебе шоколаду? Пирожное с кремом или без?

И когда она вновь очутилась в объятиях Жиля, когда ее волосы защекотали ему щеку, он отвел глаза и стал рассматривать гостиную.

Мебель в ней была старинная, блестящая; ковер и обои — блеклых тонов. Он вспоминал такие же гостиные, которые ему подчас удавалось видеть с улицы зимой, в час, когда в городах еще не запирают ставни. Он украдкой заглядывал туда и возвращался к себе в гостиницу или за кулисы мюзик-холла, где вечно гуляют сквозняки.

— Тебе не хочется говорить? — шепнула Алиса.

— Мне хорошо…

Она не ошиблась. Жиль думал. Он всегда думал. Еще в детстве — мальчик он был худой и бледный, хотя никогда не болел, — про него говорили: «Он слишком много думает».

Это была не его вина. С кем он стал бы играть? Когда его родители случайно задерживались в каком-нибудь городе и Жиля на несколько месяцев отдавали в школу, он чаще всего не понимал языка одноклассников. Одевался не так, как они. Вел себя по-другому. Словом, оставался иностранцем.

Затем семья перекочевывала, и все начиналось снова. Жиль общался только со взрослыми. И эти взрослые были не такими, как остальные, у которых дом, семья, упорядоченная жизнь.

Разговоры у них шли о контрактах, об импресарио. Особенно о последних, об этих людях, которые водят за нос, обманывают, грабят артистов и с которыми тем не менее надо быть любезным…

— О чем ты думаешь?

— О тебе.

Это была почти правда. Об Алисе он тоже думал. Он всегда был беден, вокруг него все говорили о деньгах; поэтому он поверил, что бедная девушка должна быть в известном смысле человеком одной с ним породы.

Он, например, предполагал, что в домике на улице Журдана ему будет не менее уютно, чем у себя. Но вчера он побывал там и почувствовал себя таким же чужим, как у тетушки Элуа.

Только что Алиса произнесла странные слова: «Это забавно… Он у меня пай-муженек».

Жиль силился подавить в себе обиду. Во всем виноват только он. Алиса такая от природы. И он сам ее выбрал.

— Когда это ты купил себе скрипку? У тебя ее не было, когда ты слез с норвежского парохода, верно? А сейчас я заглянула в шкаф — лежит.

Да, это была не отцовская скрипка — ту, вместе с остальными пожитками, Жилю пришлось продать в Тронхейме, чтобы расплатиться за похороны. Эту же он купил две недели назад и попробовал ее всего один раз, наверху, у себя в спальне.

— Сыграй мне что-нибудь, Жиль.

Он согласился, и Алиса из полутьмы с новым восхищением воззрилась на него.

— На рояле ты тоже играешь?

— Да, на рояле и на кларнете. И даже на саксофоне.

Жиль сходил за инструментами, которыми недавно позволил себе обзавестись, и принялся играть цирковой репертуар — излюбленные мотивы музыкальных клоунов и пьесы, сопровождающие выступления жонглеров. Еще ребенком, когда в программе получались «окна», он не раз выходил на сцену в матросском костюмчике с большим белым вышитым воротником.

Умел он и кое-что другое. Конечно, не то, чему обычно учат детей. Например, он знал почти все отцовские фокусы, и тут уж его длинные бледные руки служили ему как нельзя лучше.

— Смотри, я беру ложку. Она у меня в руке, так? Ты уверена? Ошибаешься. В руке у меня ничего нет, а ложка у тебя за спиной на кушетке.

Жиль смеялся. Щеки у него слегка разгорелись, как у детей, захваченных игрой и забывших обо всем на свете. Алиса никогда не видела его таким.

— Еще что-нибудь!

— Тогда мне нужна колода карт.

— Они в столовой, в буфете.

Пока Алиса ходила за картами, Жиль заиграл на кларнете задорный мотив, знакомый всем клоунам мира. Он чувствовал себя счастливым, и хотя в глазах у него стояли слезы, это были не слезы печали.

— Ну! Еще!

— Выбери карту. Мне не показывай. Вложи снова в колоду, стасуй. А теперь даю голову на отсечение, что выбранная тобой карта у тебя в туфле.

От восторга Алиса расцеловала мужа, набила себе рот пирожным и потребовала:

— Еще! Теперь поиграй мне на рояле.

Время от времени шквальный ветер сотрясал ставни. Неистовый прибой вздымал в гавани воду и выплескивал ее на набережные. Суда, зачаленные друг за друга, сталкивались бортами. Сгорбленные пешеходы с трудом удерживали в руках зонтики.

Целых два часа Жиль не думал ни о дяде Мовуазене, ни о тете Колетте. Он думал о родителях, о номерах, в которых ему довелось жить, и внезапно смутное воспоминание, пробудившееся в тот момент, когда он отпирал входную дверь, обрело ясность.

Маленький голландский городок, где улицы вымощены кирпичом и зачаленные одна за другую лодки качаются чуть ли не на уровне домов. Уже стемнело. Он держит мать за руку. Они заходят в колбасную, и точно так же, как в других лавках ему давали конфету, колбасница угощает его кусочком сала.

— Сыграй мне еще раз эту пьеску для кларнета, ну, ту самую…

Едва Жиль заиграл, в дверь робко постучали. Мелодия резко оборвалась. Дверь открылась, и вошла Колетта, прямо с улицы. Ее траурный костюм промок и прилип к телу, туфли и чулки были забрызганы грязью.

— Извините, — смутилась она. — Я, кажется, помешала…

— Да нет же!

— Сейчас половина восьмого, и я подумала…

— Боже мой! А я до сих пор не одета. Вы не рассердитесь на меня, мадам?.. Я даже не знаю, готов ли обед.

Уклад жизни в доме еще не устоялся. Покамест было только решено, что тетка будет спускаться к столу в полдень и вечером: Жиль чувствовал себя неловко при мысли, что Колетте придется есть одной наверху, а мадам Ренке приходить во второй половине дня и помогать прислуге.

— Раздевайтесь, тетя.

Колетта удивленно разглядывала музыкальные инструменты, карты, разбросанные по столу, шляпу-цилиндр, понадобившуюся Жилю для фокусов. На столике еще стояли пустые чашки и тарелки с пирожными. Подушки на кушетке были примяты.

— Вы в самом деле хотите, чтобы я осталась?

Она глянула на Жиля, словно желая поговорить с ним и стесняясь сделать это при Алисе.

— Сбегаю посмотрю, подан ли обед, — объявила Алиса и ринулась на кухню.

Тогда Жиль негромко осведомился:

— Вы уходили на целый день?

Это был не просто вопрос. В голосе Жиля слышался упрек за то, что тетка, не сказав ему ни слова, с раннего утра ушла из дому и допоздна где-то пропадала.

— Я ездила в Ниёль, — объяснила Колетта, снимая пальто и шляпу.

— Можно за стол, — возвестила вернувшаяся Алиса. Прислуга только что доложила ей: «Кушать подано».

Сейчас они впервые ели втроем, поскольку к завтраку Колетта не вышла. Столовая была просторней и обставлена богаче, чем на третьем этаже. На стенах висели изображения предков — графа де Вьевра конечно: Октав Мовуазен откупил у него особняк целиком, включая фамильные портреты.

— Мадам…

— Вы обещали называть меня «тетя».

— Тетя…

Алиса изо всех сил старалась держаться приветливо, и Жиль был ей благодарен за это.

— Кладите себе. Ну, пожалуйста! Мне так хочется, чтобы вы взяли первая… У вас такой вид, словно вы в эту непогоду бродили по полям.

— Я ездила в Ниёль-сюр-Мер, — повторила Колетта.

Она заколебалась, словно спрашивая у Жиля, говорить ли дальше.

— Сегодня я всю ночь думала о сейфе, — выдавила наконец она.

И Жиль объяснил жене:

— Речь идет о несгораемом шкафе в бывшей дядиной спальне. Ключ у меня, но шифр нам неизвестен.