Книги крови. Запретное

– Это то, что ты им рассказал, да?

– Это правда.

– А я другое слышал. Почему ты не рассказываешь, что случилось на самом деле? Я хочу, чтобы ты мне доверял.

– Я доверяю, – сказал мальчишка. – Но я не должен об этом рассказывать, понимаешь? Это только между нами.

– Между тобой и Эдгаром? – спросил Клив, и Билли кивнул. – Человеком, который убил всю свою семью, кроме твоей матери?

Билли явно был ошарашен тем, что Клив об этом знает.

– Да, – сказал он, подумав. – Да, он их всех убил. Он и маму убил бы, если бы она не сбежала. Он хотел уничтожить всю семью. Чтобы не было наследников, которым передастся дурная кровь.

– У тебя, значит, дурная кровь?

Билли позволил себе незаметнейшую из улыбок:

– Нет. Я так не думаю. Дед был неправ. Времена изменились, верно?

Он и правда псих, подумал Клив. Билли моментально это почувствовал.

– Я не сумасшедший. Так им и скажи. Девлину и всем, кто будет спрашивать. Скажи им, что я агнец. – Ярость возвратилась в его глаза. В них не было ничего от агнца, однако Клив воздержался от замечаний по этому поводу. – Нельзя, чтобы меня перевели, Клив. Только не после того, как я подошел так близко. У меня здесь дело. Важное дело.

– С мертвецом?

– С мертвецом.

Хотя Кливу Билли продемонстрировал решимость, вернувшись к остальным заключенным, он спрятался в панцирь. Не реагировал ни на вопросы, ни на оскорбления, брошенные в его сторону; его маска пустоглазого безразличия была идеальна. Клив был впечатлен. Парень мог бы сделаться актером, если бы только решился отказаться от профессионального сумасшествия.

Однако очень быстро стало заметно, как тяжело Билли скрывать поселившееся в нем волнение. По бессмысленности взглядов и резкости движений; по задумчивости и непрерывному молчанию. Физическое истощение было очевидно для врача, к которому Билли продолжал ходить на осмотр; он заключил, что парень страдает от депрессии и острой бессонницы, и прописал ему успокоительное для лучшего сна. Эти таблетки Билли отдал Кливу, утверждая, что сам он в них не нуждается. Клив был благодарен. Впервые за многие месяцы он мог спать спокойно, не слыша слез и криков соседей по тюрьме.

С каждым днем его отношения с мальчишкой, и так не слишком близкие, превращались в чистую фикцию. Клив чувствовал, что Билли закрывается окончательно, удаляется от забот физического мира.

Он не впервые видел такое сознательное отстранение. Его невестка, Розанна, умерла от рака желудка тремя годами раньше: она долго и, до последних недель, постепенно угасала. Клив не был к ней близок, но, возможно, именно это расстояние позволило ему увидеть в поведении женщины то, чего не заметила семья. Его поразила систематичность, с которой она готовилась к смерти, отсекая привязанности, пока они не стали касаться лишь самых важных людей в ее жизни – детей и священника – и не исключили всех остальных, в том числе и мужа, с которым Розанна прожила четырнадцать лет.

Теперь он видел те же бесстрастие и холодность в Билли. Парень уходил в себя, словно готовился пересечь безводную пустошь и слишком берег свои силы, чтобы потратить их хоть на один бесполезный жест. Это пугало; сидеть с Билли в камере площадью двенадцать на восемь футов было все неуютнее. Клив словно жил с приговоренным к казни.

Утешали только транквилизаторы, которые Билли охотно выманивал у врача. От них Клив сразу проваливался в сон, который приносил отдых и был по крайней мере несколько дней лишен видений.

А потом ему приснился город.

Точнее, сначала не город; сначала была пустыня. Необитаемая бесконечность черно-синего песка, который при каждом шаге жалил ступни, который задувало холодным ветром прямо в нос, и в глаза, и в волосы. Он понял, что раньше здесь уже был. Во сне он узнавал череду бесплодных дюн, монотонность которой не прерывалась ни деревом, ни домом. Но прежде Клив приходил сюда с проводниками (по крайней мере, он был в этом почти уверен); теперь же остался один, и тучи над головой были тяжелыми и асфальтово-серыми, не обещая солнца. Клив так долго шел среди дюн, что его ноги стер в кровь острый песок, а тело, усыпанное песчинками, посинело. И когда усталость уже была готова взять над ним верх, он увидел неподалеку руины.

Это был не оазис. На этих пустых улицах не было ничего, способного исцелить или накормить: ни плодоносных деревьев, ни сверкающих фонтанов. Город был скоплением домов, или кусков домов – иногда целых этажей, иногда отдельных комнат, – набросанных рядом друг с другом в пародии на урбанистический порядок. Безнадежная мешанина стилей: прекрасные георгианские особняки и грязные многоэтажки с выгоревшими комнатами стояли бок о бок; домик, выдранный из блокированной застройки, идеальный вплоть до керамической собачки на подоконнике, соседствовал с люксом в пентхаусе. Грубое изъятие из контекста покалечило их: стены покрылись трещинами, лукаво предлагая взглянуть на сокрытое внутри; лестницы устремлялись к тучам без всякой цели; двери хлопали на ветру, открываясь в никуда.

Здесь кто-то жил, Клив это знал. Не только ящерицы, крысы и бабочки – все до единой альбиносы, – которые порхали или бегали перед ним, когда он шел по заброшенным улицам, – но люди. Он чувствовал, что за каждым его шагом следят, хотя не видел ни одного признака человеческого присутствия – по крайней мере, в первый свой визит.

Во второй раз тот, кем он был во сне, отказался от долгого похода через пустыню и переместился прямиком в некрополь; его ноги, отличавшиеся хорошей памятью, шли тем же путем, что и в предыдущее посещение города. Той ночью неустанный ветер был сильнее. В одном окне он играл с кружевной занавеской, в другом – со звонкой китайской безделушкой. Он приносил и голоса: жуткие и диковинные звуки, рожденные в каком-то далеком месте за пределами города. Слыша это – как будто бормотали и болтали обезумевшие дети – Клив был благодарен за то, что тут есть улицы и комнаты, за их привычность, пусть они и не могли предложить ему убежища. Он не хотел заходить внутрь, несмотря на голоса; не хотел выяснять, почему эти куски архитектуры настолько особенные, что их оторвали от корней и бросили в этом воющем запустении.

Однако стоило ему один раз побывать в этом месте, как спящий разум стал возвращаться туда ночь за ночью; Клив всегда шел пешком, с окровавленными ногами, видел только ящериц, крыс и бабочек, на каждом пороге лежал черный песок, ветер задувал его в комнаты и коридоры, которые не менялись от визита к визиту; которые казались, судя по тому, что Клив замечал между занавесок или сквозь проломы в стенах, замороженными в какой-то судьбоносный момент – вот несъеденный обед на столе, накрытом для троих (каплун не разрезан, соусы исходят паром), или включенный душ в ванной, где бесконечно раскачивается лампочка; а в комнате, похожей на кабинет адвоката, комнатная собачка, или сорванная и брошенная на пол накладка, одиноко лежала на дорогом ковре, чей сложный узор уже наполовину поглотил песок.

Лишь один раз он увидел в городе другого человека, причем при странных обстоятельствах. Это был Билли. Однажды, когда Клив снова бродил по пустынным улицам, он на мгновение проснулся. Билли не спал, стоял посреди камеры, глядя вверх, на свет за окном. Это был не лунный свет, но мальчишка купался в нем, как в лунном. Он повернулся лицом к окну, открыл рот и закрыл глаза. У Клива едва хватило времени, чтобы заметить, что парень как будто погрузился в транс, а потом транквилизаторы утащили его обратно в глубины сна. Но он захватил с собой кусочек реальности, вложил мальчишку в ночные грезы. Когда он снова достиг города, там был Билли Тэйт: стоял на улице, его лицо было обращено к небу, где клубились низкие тучи, рот открыт, а глаза закрыты.

Эту картину Клив увидел лишь на мгновение. В следующий миг мальчишка рванул прочь, поднимая в воздух черные веера песка. Клив кричал ему вслед. Но Билли бежал, не слыша его; и то необъяснимое знание будущего, которое приходит во сне, подсказало Кливу, куда он направляется. К окраине города, где кончались дома и начиналась пустыня. Возможно, навстречу какому-то другу, который придет с этим ужасным ветром. Ничто не могло заставить Клива броситься в погоню; однако он не хотел терять связи с единственным знакомым человеком, которого увидел на этих одиноких улицах. Он снова выкрикнул имя Билли, теперь громче.

И на этот раз почувствовал чужую руку на своем плече, в ужасе подскочил – и обнаружил, что находится в камере и его пытаются разбудить.

– Всё в порядке, – сказал Билли. – Тебе снится сон.

Клив попытался выбросить город из головы, но на несколько пугающих секунд сон просочился в реальный мир, и, глядя вниз, на мальчишку, он увидел, как волосы Билли шевелит ветер, которого не было, не могло быть в тесной камере.

– Тебе снится сон, – повторил парень. – Просыпайся.

Дрожа, Клив сел на койке. Город исчезал – уже почти исчез, – но, прежде чем окончательно потерять его из виду, Клив с непоколебимой уверенностью все понял: Билли действительно был там, в городе, вместе с ним, пусть всего на несколько хрупких мгновений, и знал, что снится Кливу.

– Ты ведь знаешь? – обвинил он бледное лицо рядом.

Мальчишка, казалось, пришел в недоумение:

– О чем это ты?

Клив покачал головой. Подозрение становилось тем невероятнее, чем дальше удалялся сон. Но все равно, опустив взгляд на костлявую руку Билли, все еще сжимавшую его плечо, он ожидал увидеть у него под ногтями те обсидиановые песчинки. Но там была только грязь.

Сомнения, однако, сохранились и после того, как рассудок должен был силой вынудить их сдаться. Клив обнаружил, что с той ночи пристальнее наблюдает за парнем, ожидая неосторожного слова или взгляда, которые раскрыли бы суть его игры. Но все было тщетно. Последние следы общительности исчезли в ту ночь; мальчишка превратился – как Розанна – в книгу, которую невозможно было прочесть, и не выпускал из-под век ни единого намека на природу своего тайного мира. Что касается сна – о нем даже не упоминалось. Был лишь один косвенный намек на минувшую ночь: Билли все сильнее настаивал, чтобы Клив продолжал принимать успокоительное.

– Тебе нужно высыпаться, – сказал он, вернувшись из лазарета с очередной порцией. – Возьми.

– Тебе тоже надо высыпаться, – ответил Клив, которому было интересно, насколько далеко зайдет мальчишка. – Мне они больше не нужны.

– Нужны, – настаивал Билли, протягивая пузырек с капсулами. – Ты же знаешь, какой здесь шум.

– Мне говорили, что на них подсесть можно, – сказал Клив, не принимая таблеток. – Обойдусь.

– Нет, – сказал Билли, и теперь Клив услышал такую требовательность, которая подтвердила его глубочайшие подозрения. Парень хотел, чтобы он наедался таблетками, хотел с самого начала.

– Я сплю как ребенок, – сказал Билли. – Пожалуйста, возьми. А то пропадут зря.

Клив пожал плечами.

– Если ты уверен, – сказал он, готовый – поскольку его страхи подтвердились – изобразить, что пошел на попятную.

– Уверен.

– Тогда спасибо. – Он взял пузырек.

Билли просиял. С этой улыбки, в общем-то, и начались по-настоящему плохие времена.

Тем вечером Клив ответил на спектакль мальчишки собственным и притворился, что, как обычно, принимает транквилизаторы, однако не стал их глотать. Улегшись на койку лицом к стене, тайком переложил их изо рта под подушку. Потом сделал вид, что спит.

Дни в тюрьме начинались и кончались рано: к восьми сорока пяти или к девяти большинство камер в четырех крыльях погружались в темноту, заключенных запирали до рассвета, предоставляя самим себе. В тот вечер все было тише обычного. Парня, рыдавшего в камере через одну от них, перевели в крыло D; других источников шума на этаже практически не осталось. Даже без таблеток Клив чувствовал, как ему хочется спать. С нижней койки звуков почти не доносилось, только редкие вздохи. Невозможно было понять, спит на самом деле Билли или нет. Клив старался не шуметь, время от времени украдкой бросая взгляд на светящийся в темноте циферблат своих наручных часов. Минуты текли неспешно, и поначалу время шло очень медленно, Клив даже боялся, что его притворный сон перейдет в настоящий. И действительно, пока в его голове крутилась эта самая мысль, им овладела дремота.

Он проснулся намного позже. Похоже, даже не сменил позу во сне. Перед ним была стена, облезшая краска напоминала неясную карту какой-то безымянной земли. Ему потребовалась пара минут, чтобы сориентироваться. С нижней койки не доносилось ни звука. Притворившись, что ворочается, Клив поднял руку к глазам и взглянул на бледно-зеленый циферблат часов. Было без девяти два. Еще несколько часов до рассвета. Клив пролежал в той позе, в которой проснулся, целых пятнадцать минут, прислушиваясь к каждому звуку в камере, пытаясь обнаружить Билли. Он не хотел смотреть вниз, опасался, что парень стоит посреди камеры, как было той ночью, когда он очутился в городе.

Мир, пусть окутанный ночью, был далеко не тих. Клив слышал приглушенные шаги (кто-то расхаживал взад-вперед по камере этажом выше); слышал шум воды в трубах и вой сирены на Каледониан-роуд. А вот Билли слышно не было. Даже его дыхания.

Прошла еще четверть часа, и Клив почувствовал, как знакомое оцепенение подкрадывается, чтобы завладеть им; если он и дальше будет лежать неподвижно, то снова уснет, а когда опомнится, уже наступит утро. Если он хочет что-то узнать, придется перевернуться на другой бок и посмотреть. Разумнее всего, решил он, будет не пытаться двигаться незаметно, а переместиться как можно естественнее. Так он и сделал, бормоча про себя, словно во сне, чтобы обман выглядел правдоподобнее. Перевернувшись окончательно и прикрыв лицо рукой, чтобы не было видно, как он подглядывает, Клив осторожно открыл глаза.

Казалось, в камере темнее, чем в ту ночь, когда Билли смотрел в окно. Что до мальчишки, его видно не было. Клив открыл глаза пошире и, как мог, осмотрел камеру сквозь пальцы. Что-то было неправильно, но он не мог сообразить, что именно.

Он лежал так несколько минут, дожидаясь, пока глаза не привыкнут к мраку. Они не привыкли. Все оставалось нечетким, словно картина, покрытая грязью и лаком настолько, что глубины ее отказывались открываться взгляду наблюдателя. Но Клив знал – знал, – что тени в углах камеры и на противоположной стене не пусты. Ему хотелось покончить с ожиданием, из-за которого сердце громко билось, хотелось поднять голову с набитой камнями подушки и сказать Билли, чтобы тот перестал прятаться. Но благоразумие возобладало. Вместо этого он лежал неподвижно, и потел, и наблюдал.

И тогда Клив начал понимать, что не так с картиной перед глазами. Плотные тени падали туда, где теней быть не должно: они расползались по полу там, где должен был мерцать жиденький свет из окна. Что-то душило и поглощало его где-то между окном и стеной. Клив закрыл глаза, давая своему обескураженному мозгу шанс все обдумать и отвергнуть напрашивающееся умозаключение. Когда он снова открыл их, в груди ёкнуло. Вместо того чтобы утратить силу, тени стали только гуще.

Он никогда прежде так не боялся, никогда не чувствовал в кишках такого холода, как тот, что настиг его сейчас. Он мог только ровно дышать и не шевелить руками. Инстинктивно ему, как ребенку, хотелось закутаться и спрятать лицо. Не давали это сделать две мысли. Первая – о том, что любое движение может привлечь к нему нежеланное внимание. Вторая – что Билли где-то в камере и, возможно, так же боится этой живой темноты, как и он.

А потом с нижней койки послышался голос мальчишки. Он был негромок – видимо, чтобы не разбудить спящего сокамерника. А еще он был пугающе задушевным и спокойным. Клив не стал даже предполагать, что Билли разговаривает во сне; время добровольного самообмана давно прошло. Парень разговаривал с темнотой; в этом невыносимом факте сомнений не было.

– …больно, – сказал он с едва заметной ноткой обвинения. – …Ты не рассказывал мне, как это больно…

Показалось Кливу, или жуткая тень в ответ немного разрослась, как пятно чернил кальмара в воде? Он ужасно боялся.

Мальчишка снова говорил. Голос его был так тих, что Клив едва разбирал слова.

– …должно быть, скоро… – сказал он c волнением. – …Я не боюсь. Не боюсь.

И вновь тень зашевелилась. На этот раз, заглянув в ее сердце, Клив разглядел очертания окутанной ею химерической фигуры. Его горло сжалось; крик застрял позади языка, обжигая, желая высвободиться.

– …все, чему можешь меня научить… – говорил Билли, – …быстро.

Слова звучали и затихали, но Клив едва слышал их. Он не мог отвести глаз от занавеса теней и фигуры – сотканной из мрака, – что двигалась в его складках. Это была не иллюзия. Там стоял человек, или, точнее, грубое подобие человека: тело его было зыбким, очертания постоянно расплывались и лишь с огромным усилием вновь собирались во что-то, отдаленно напоминавшее человеческую фигуру. Лицо гостя Клив практически не разглядел, но увиденного было достаточно, чтобы заметить уродства, выставленные напоказ, как будто достоинства: голова напоминала блюдо испорченных фруктов, мягких, с облезающей кожицей, здесь набухающих мушиным гнездом, там внезапно провалившихся до гнилой сердцевины. Как мог мальчишка так легко общаться с подобной тварью? И все же, невзирая на разложение, в облике существа, в его измученных глазах и беззубом овале рта, виделось жестокое благородство.

Неожиданно Билли поднялся. От резкого движения после столь долгого шепота Клив едва не вскрикнул. Он проглотил звук – с трудом – и сощурился, глядя сквозь прутья ресниц на то, что случилось дальше.

Билли снова говорил, но теперь его голос был настолько тих, что различить слова не получалось. Он шагнул к тени, его тело почти загородило фигуру на противоположной стене. Камера была шириной не больше чем в два-три шага, но мальчишка сделал, казалось, пять, шесть, семь шагов от койки, как будто физический мир растянулся. Клив раскрыл глаза: он знал, что на него не смотрят. Тень и ее ученик были заняты своим делом: оно целиком поглотило их внимание.

Силуэт Билли был меньше, чем казалось возможным в тесноте камеры, как будто он прошел сквозь стену в какое-то иное пространство. И лишь теперь, широко распахнув глаза, Клив узнал это место. Тьма, из которой состоял гость Билли, была тенью от туч и пылью; позади него, едва видимый в колдовской дымке, но узнаваемый для любого, кто там побывал, лежал город из снов.

Билли добрался до своего учителя. Существо возвышалось над ним, облезлое и тощее, но переполненное могуществом. Клив не знал, как и зачем мальчишка пришел к нему, и теперь, когда это случилось, боялся за безопасность Билли, но страх за себя приковал его к койке. В этот момент он осознал, что никогда не любил никого, ни мужчину, ни женщину, настолько, чтобы броситься следом за ними в тень этой тени. За осознанием пришло ужасное одиночество, ведь в то же мгновение Клив понял, что никто, увидев, как сам он идет навстречу судьбе, не сделает и шага, чтобы оттащить его от края пропасти. Оба они были пропащими душами, и он, и мальчишка.

Повелитель Билли поднял свою распухшую голову, и неумолимый ветер этих синих улиц даровал его лошадиной гриве яростную жизнь. Ветер принес те же голоса, что Клив слышал раньше: крики безумных детей, нечто между плачем и воем. Словно подстегнутое ими, существо потянулось к Билли и обняло его, окутав парня туманом. Билли не сопротивлялся, а лишь обнял тень в ответ. Клив, не в силах наблюдать за этой кошмарной близостью, закрыл глаза, а когда – спустя мгновения? Минуты? – открыл их снова, встреча, похоже, закончилась. Существо из тени теряло целостность, отказавшись от тщетных попыток быть единым. Оно распадалось на куски, лохмотья тела разлетались по улицам, точно гонимый ветром мусор. Его уход, казалось, стал сигналом к окончанию всей сцены; улицы и дома уже поглощались пылью и расстоянием. Еще до того, как последний лоскут тени скрылся из вида, город пропал. Клив был счастлив, что избавился от него. Реальность, пусть даже мрачная, была лучше этой мерзости запустения. Стена собралась заново, крашеный кирпич за крашеным кирпичом, и Билли, покинувший руки своего хозяина, вновь оказался в материальном пространстве камеры, глядя на свет в окне.

В ту ночь Клив уже не уснул. Наоборот, гадал, лежа на жестком матрасе и уткнувшись взглядом в свисающие с потолка сталактиты из краски, сможет ли когда-нибудь снова найти покой во сне.

Солнце было артистом. Оно проливало свой свет так напыщенно, желая, как всякий продавец мишуры, поразить и отвлечь. Но под сияющей поверхностью, которую оно освещало, крылось нечто иное: то, что солнце – вечный угодник толпы – пыталось замаскировать. Оно было мерзким и отчаянным, это иное. Большинство, ослепленное светом, никогда не замечало его. Но Клив теперь познал бессолнечность; он даже побывал в ней, во сне; и хотя горевал о своей потерянной невинности, но понимал, что никогда не сможет вернуться по своим следам обратно в лабиринт зеркал из света.

Он изо всех сил пытался скрыть от Билли перемену в себе; меньше всего ему хотелось, чтобы мальчишка заподозрил, что за ним подглядывали. Но утаить это было практически невозможно. Хотя на следующий день Клив продемонстрировал все признаки нормальности, какие только смог припомнить, ему не удалось до конца спрятать свою нервозность. Она отказывалась подчиняться ему и сочилась из пор, как будто пот. И мальчишка знал, в этом не было сомнения, он обо всем знал. И не стеснялся озвучить свои подозрения. Когда, после дневной работы, они вернулись в камеру, Билли немедленно взял быка за рога.

– Что с тобой сегодня такое?

Клив сосредоточенно перестилал койки, опасаясь даже взглянуть на Билли.

– Все нормально, – ответил он. – Не очень хорошо себя чувствую, вот и все.

– Плохо спалось? – настойчиво спросил парень. Клив чувствовал, как глаза Билли сверлят его спину.

– Нет, – он специально ответил не сразу, чтобы не выдать себя. – Я принял твои таблетки, как обычно.

– Хорошо.

Разговор оборвался, и Кливу позволили разобраться с постелью в тишине. Но затягивать это занятие бесконечно было невозможно. Когда он закончил и отвернулся от койки, Билли сидел за маленьким столиком, раскрыв на коленях одну из книг Клива. Он не спеша перелистывал страницы, всякая подозрительность покинула его. Но Клив хорошо знал, что внешнему виду доверять нельзя.

– Зачем ты это читаешь? – спросил мальчишка.

– Чтобы скоротать время, – ответил Клив и уничтожил плоды своих стараний, растянувшись на верхней койке.

– Нет. Я не о том, зачем ты вообще читаешь книги. Я о том, зачем ты читаешь эти книги? Всю эту чепуху о грехе.

Клив услышал вопрос лишь краем уха. Улегшись, он отчетливо вспомнил предыдущую ночь. Вспомнил и о том, что уже сейчас темнота потихоньку наползает на мир. При этой мысли желудок устремился к горлу.

– Ты меня слышишь? – спросил мальчишка.

Клив пробормотал, что слышит.

– Так зачем, зачем эти книги? Об адских муках и всем прочем?

– Их больше никто не берет в библиотеке, – ответил Клив; ему сложно было формулировать и проговаривать мысли, когда другие, невысказанные, требовали настолько больше внимания.

– Так, значит, ты в это не веришь?

– Нет. Нет, не верю ни единому слову.

Парень немного помолчал. Хотя Клив не смотрел на него, было слышно, как Билли переворачивает страницы. А потом – еще один вопрос, но прозвучавший тише – как признание:

– Тебе когда-нибудь бывает страшно?

Вопрос встряхнул Клива, выведя из транса. Разговор превратился из беседы о книжках во что-то более важное. Зачем Билли спрашивать о страхе, если сам он не боится?

– Чего мне бояться? – спросил Клив.

Краем глаза он заметил, что мальчишка чуть пожал плечами, прежде чем ответить.