Книги крови. Запретное

– Слушай. – Билли открыл глаза. Зрачки у него как будто потемнели, а может, это была просто игра света. – Я жив, ладно? Я не идиот. Я знал, во что ввязываюсь, отправляясь сюда.

Он говорил так, словно у него был какой-то выбор.

– Я справлюсь с Ловеллом, – продолжил он, – так что не беспокойся.

А потом помолчал и сказал:

– Ты был прав.

– Насчет чего?

– Насчет отсутствия друзей. Я сам по себе; ты сам по себе. Верно? Я просто медленно учусь, но потихоньку осваиваюсь. – Билли улыбнулся своим словам.

– Ты задавал вопросы, – сказал Клив.

– Да? – беспечно ответил Билли. – Кто сказал?

– Если у тебя есть вопросы, спрашивай меня. Люди не любят тех, кто везде сует нос. Они становятся подозрительными. А потом отворачиваются, когда Ловелл и ему подобные распускают руки.

При звуке этого имени лицо Билли исказилось от боли. Он дотронулся до синяка на щеке.

– Ему не жить, – пробормотал мальчишка почти неслышно.

– Да уж конечно, – отозвался Клив.

Ответным взглядом Тэйта можно было резать сталь.

– Я серьезно, – сказал он без тени сомнения в голосе. – Ловелл отсюда живым не выйдет.

Отвечать Клив не стал; мальчишка нуждался в этой показной браваде, пусть и смехотворной.

– Что ты такое хочешь разузнать, раз вечно суешься куда не надо?

– Ничего особенного, – ответил Билли. Теперь он смотрел не на Клива, а на верхнюю койку. Затем тихо произнес: – Я просто хотел узнать, где могилы, вот и все.

– Могилы?

– Где хоронили повешенных. Кто-то мне рассказывал, что на могиле Криппена[8] растет розовый куст. Слышал об этом?

Клив покачал головой. Только сейчас он вспомнил, что парень спрашивал о сарае для казней, и вот теперь – могилы. Билли посмотрел на него. Синяк становился темнее с каждой минутой.

– Ты знаешь, где они, Клив? – спросил он. И снова эта фальшивая беззаботность.

– Я могу узнать, если ты будешь так любезен и объяснишь, в чем дело.

Билли выглянул из-под укрытия койки. Дневное солнце чертило свою короткую дугу на крашеном кирпиче тюремной стены. Сегодня оно было тусклым. Мальчишка спустил ноги с койки и сел на краю матраса, уставившись на свет, как в тот первый день.

– Моего деда – отца моей мамы – повесили здесь, – сказал он хрипло. – В 1937 году. Эдгар Тэйт. Эдгар Сент-Клер Тэйт.

– Ты вроде сказал, что это отец твоей матери.

– Я взял его фамилию. Мне не нужна фамилия отца. Я никогда ему не принадлежал.

– Никто никому не принадлежит. Ты сам себе хозяин.

– Но это неправда, – сказал Билли и чуть заметно пожал плечами, все еще глядя на свет. Его уверенность была непоколебимой; вежливый тон не смягчал непререкаемости слов. – Я принадлежу своему деду. Всегда принадлежал.

– Ты даже не родился, когда его…

– Это неважно. Приходы и уходы – это все не имеет значения.

Приходы и уходы, озадаченно подумал Клив. Тэйт говорит о жизни и смерти? У него не было возможности спросить. Билли снова говорил, слова лились все тем же неспешным, но упорным потоком.

– Он был виновен, разумеется. Не так, как о нем думали, но виновен. Он знал, чем был и на что был способен; это же и есть вина, да? Он убил четверых. Или, по крайней мере, за это его повесили.

– Ты имеешь в виду, что убийств было больше?

Билли снова еле заметно пожал плечами; числа, по-видимому, не имели значения.

– Но никто не пришел посмотреть, где его похоронят. Это же неправильно, правда ведь? Может, им было все равно. Вся семья, наверное, радовалась, что его больше нет. Думали, он с самого начала был двинутый. А он таким не был. Я знаю, что не был. У меня его руки, и его глаза. Так мама сказала. Понимаешь, она рассказала мне о нем все перед тем, как умерла. Рассказала то, что никогда и никому не рассказывала, только из-за моих глаз… – Он осекся и прикрыл губы ладонью, словно зыбкий свет на кирпичах загипнотизировал его настолько, что Билли выдал слишком многое.

– Что тебе рассказала мать? – подтолкнул его Клив.

Парень, казалось, взвесил несколько вариантов ответа, прежде чем выбрать один из них:

– Только то, что мы кое в чем похожи.

– В смысле, оба сумасшедшие? – сказал Клив, шутя лишь отчасти.

– Вроде того, – ответил Билли, все еще не отводя взгляда от стены. Он вздохнул, потом решил еще немного исповедаться. – Поэтому я и пришел сюда. Чтобы мой дед знал, что не забыт.

– Пришел сюда? – спросил Клив. – Что ты несешь? Тебя поймали и приговорили. У тебя не было выбора.

На солнце нашла туча, и свет на стене погас. Билли поднял взгляд на Клива. Там, в его глазах, мерцал свет.

– Я совершил преступление, чтобы попасть сюда. Это был сознательный поступок.

Клив замотал головой. Парень нес чушь.

– Я пытался и до этого… дважды. Потребовалось время. Но я сюда попал, видишь?

– Не держи меня за дурака, Билли, – предупредил Клив.

– Я не держу. – Он поднялся. Казалось, ему стало легче, когда он рассказал эту историю; Билли даже улыбнулся, пусть робко, сказав: – Ты был ко мне добр. Не думай, что я этого не понимаю. Я благодарен. А теперь… – Он повернулся к Кливу, прежде чем продолжить: – Я хочу узнать, где находятся могилы. Найди их, и больше я тебя доставать не буду, обещаю.

Клив не знал почти ничего ни о тюрьме, ни о ее истории, но был знаком с тем, кто знал. Одновременно с ним в мастерской частенько работал человек по фамилии Бишоп – заключенные к нему настолько привыкли, что звали просто Епископом, переведя его имя в разряд нарицательных[9]. Епископ провел в тюрьме бо́льшую часть из своих сорока с лишним лет, в основном из-за мелких преступлений, и, со всем фатализмом человека, потерявшего ногу и посвятившего себя изучению жизни одноногих, сделался экспертом по тюрьмам и пенитенциарной системе. Лишь малую часть знаний он почерпнул из книг. Бо́льшую же получил от старых сидельцев и вертухаев, коротавших время за болтовней, и постепенно превратил себя в ходячую энциклопедию преступлений и наказаний. Епископ уже зарабатывал этим на жизнь и продавал тщательно собранные факты по кусочкам: сведения по географии – тем, кто хотел сбежать, тюремную мифологию – безбожному преступнику, ищущему местной веры. Найдя Бишопа, Клив выложил перед ним плату табаком и долговыми расписками.

– Чем я могу тебе помочь? – спросил Епископ. Он был тяжел, но не нездоровой тяжестью. Тонкие, как иглы, самокрутки, которые он непрерывно сворачивал и курил, терялись в его мясницких пальцах, окрашенных никотином в тона сепии.

– Я хочу знать о здешних повешениях.

– Это хорошие истории. – Епископ улыбнулся и начал рассказ.

В целом Билли не ошибся. Преступников в Пентонвиле вешали до середины века, но сарай давно снесли. Над этим местом теперь находился офис службы пробации в крыле B. Истории о розах Криппена тоже оказались правдой. На территории тюрьмы, перед будкой, где, как сообщил Кливу Епископ, хранились садовые инструменты, был небольшой пятачок травы, в центре которого наслаждался жизнью куст, который посадили (и здесь Епископ признался, что не знает, правда это или вымысел) в память о докторе Криппене, повешенном в 1910 году.

– Значит, могилы там? – спросил Клив.

– Нет-нет, – сказал Епископ, одной затяжкой обратив половину тонкой самокрутки в пепел. – Могилы – у ограды, слева за будкой. Там большой газон; ты, наверное, его видел.

– Надгробий нет?

– Ни в коем случае. Могилы всегда оставляли безымянными. Только начальник тюрьмы знает, кто там похоронен, да и он, наверное, планы потерял. – Епископ выудил жестянку с табаком из нагрудного кармана своей тюремной рубашки и начал сворачивать очередную самокрутку так умело, что почти не смотрел на то, что делает. – Никому не разрешается приходить и скорбеть, понимаешь? Типа, с глаз долой – из сердца вон. Но, конечно, это так не работает, согласен? Это премьер-министров люди забывают, а убийц помнят. Пройдись по тому газону, и всего лишь в шести футах под тобой окажутся одни из самых знаменитых людей, когда-либо почтивших своим присутствием эту прекрасную зеленую землю. И это место даже крестом не отмечено. Чистое преступление, да?

– Ты знаешь, кто там похоронен?

– Весьма озорные джентльмены, – Епископ словно дружески журил их за проказы.

– Ты слышал о человеке по имени Эдгар Тэйт?

Епископ поднял брови; жир у него на лбу пошел складками.

– Святоша Тэйт? О, разумеется. Его так просто не забудешь.

– Что ты о нем знаешь?

– Он убил свою жену, а потом детей. Зарезал всех, провалиться мне на этом месте.

– Всех?

Епископ поднес свежую самокрутку к толстым губам и прищурился, вспоминая подробности.

– Может, и не всех. Может, кто и выжил. Кажется мне, что дочь. – Он пренебрежительно пожал плечами. – Я не очень хорошо запоминаю жертв. Но кто их вообще запоминает? – Он устремил на Клива свой блеклый взгляд. – А чем тебе так интересен Тэйт? Его повесили еще до войны.

– В тридцать седьмом. От него, наверное, и не осталось ничего?

Епископ поучающе воздел палец к небу:

– А вот и нет. Видишь ли, земля, на которой построена эта тюрьма, особенная. Закопанные в ней тела не гниют так, как в других местах.

Клив недоверчиво глянул на Епископа.

– Это правда, – спокойно настаивал толстяк. – Я слышал это от надежных людей. Поверь мне, каждый раз, когда приходилось выкапывать оттуда покойников, их находили в практически идеальном состоянии. – Он прервался, чтобы зажечь самокрутку, и затянулся, выдохнув вместе с дымом следующие слова: – Когда придут последние дни, добрые граждане Мерилибона и Кэмден-тауна восстанут гнилыми скелетами. А злодеи? Они, танцуя, явятся на Страшный суд такими же свеженькими, как в тот день, когда отбросили копыта. Только представь.

Эта извращенная мысль явно порадовала его. Пухлое лицо покрылось от удовольствия морщинками и ямочками.

– Ах, – задумчиво протянул он, – и кто кого назовет испорченным в то прекрасное утро?

Клив так и не выяснил, как именно Билли напросился в бригаду садовников, но ему это удалось. Возможно, он обратился напрямую к Мэйфлауэру, который убедил начальство, что мальчишка достаточно надежен и его можно выпускать на свежий воздух. Как бы он это ни провернул, но холодным апрельским утром спустя полнедели после того, как Клив выяснил, где находятся могилы, Билли стриг на улице траву.

Слухи о том, что случилось в тот день, поползли во время отдыха. Кливу историю поведали три разных источника, ни один из которых лично ничего не видел. Пересказы были приукрашены по-разному, но явно состояли в родстве. Суть была такой.

Бригада садовников из четверых человек, за которыми присматривал единственный надзиратель, шла вдоль бараков, подстригая траву и пропалывая клумбы перед весенними посадками. Приглядывали за ними, видимо, не слишком внимательно. Прошло две или три минуты, прежде чем надзиратель вообще заметил, что один из подопечных постепенно отступил в хвост компании и ускользнул. Поднялась тревога. Надзирателям, однако, не пришлось вести долгие поиски. Тэйт и не пытался сбежать, а если пытался, значит, его планы сорвал какой-то припадок. Его нашли (и здесь истории заметно расходились) на большом газоне у ограды, прямо на траве. Некоторые говорили, что лицо у него почернело, что он сжался в комок и едва не откусил себе язык; другие – что, когда его нашли, он лежал лицом вниз, разговаривал с землей, рыдал и упрашивал. Общим мнением было, что парень свихнулся.

Слухи привлекли внимание к Кливу, и он был этому не рад. Весь следующий день к нему подходили люди, желая узнать, каково делить камеру с психом. Мне нечего сказать, настаивал он. Тэйт был идеальным сокамерником – тихим, ненавязчивым и, несомненно, здравым. В том же самом он заверил Мэйфлауэра, когда тот устроил ему допрос, а позже – тюремного врача. Он не сказал ни полслова об интересе Тэйта к могилам, а еще по-быстрому встретился с Епископом и попросил его держать рот на замке. Тот согласился при условии, что в свое время ему расскажут всю историю. Это Клив ему пообещал. Епископ, как подобало человеку возложенного на него сана, слово свое держал твердо.

Билли не было два дня. За это время Мэйфлауэр без всяких объяснений и предупреждений исчез с должности старшего по этажу. На его место перевели из крыла D человека по фамилии Девлин, чья репутация шла впереди него. Он, похоже, был не особенно сердобольным человеком. Это подтвердилось, когда в день возвращения Билли Тэйта Клива вызвали в кабинет Девлина.

– Мне говорили, что ты близок с Тэйтом, – сказал Девлин. По добродушию его лицо было сравнимо с гранитной глыбой.

– Не слишком, сэр.

– Я не буду повторять ошибок Мэйфлауэра, Смит. Как по мне, Тэйт – это проблема. Я буду следить за ним как ястреб, а в мое отсутствие это будешь делать ты, усек? Если он хотя бы глаза закатит, то сядет на поезд-призрак. И пернуть не успеет, как я его в спецблок переведу. Я понятно объясняю?

– Почтил усопшего, да?

В лазарете Билли потерял вес, те самые фунты, в которых отчаянно нуждалось его тощее тело. Теперь рубашка болталась у него на плечах, ремень застегивался на последнее отверстие. Худоба как никогда подчеркивала его физическую уязвимость; Клив подумал, что теперь его можно уложить одной левой. Но она придала лицу Билли новую, почти отчаянную напряженность. От него, казалось, остались одни глаза, где не сохранилось ни капли плененного солнечного света. Пропала и притворная легкомысленность, а на смену ей пришла пугающая целеустремленность.

– Я тебе вопрос задал.

– Я слышал, – сказал Билли. Солнца сегодня не было, но он все равно смотрел на стену. – Да, если тебе хочется знать, я почтил усопшего.

– Девлин приказал мне за тобой следить. Он хочет выдворить тебя со своего этажа. Может, вообще перевести.

– Отсюда? – Панический взгляд, которым Билли посмотрел на Клива, был слишком беззащитным, чтобы выносить его дольше пары секунд. – Ты имеешь в виду, перевести в другое место?

– Похоже на то.

– Он не может!

– О, может. Это называют «поездом-призраком». Только что ты был здесь, а через минуту…

– Нет, – сказал мальчишка, неожиданно стиснув кулаки. Он начал трястись, и на мгновение Клив испугался, что с ним случится второй припадок. Но он, похоже, силой воли унял дрожь и снова повернулся к сокамернику. Синяки, оставленные Ловеллом, выцвели до желто-серого цвета, но были еще далеки от исчезновения; небритые щеки припорошила бледно-рыжая щетина. Глядя на него, Клив почувствовал непрошеный приступ заботы.

– Расскажи мне, – сказал он.

– Что рассказать?

– Что случилось у могил.

– У меня закружилась голова. Я упал. Опомнился уже в лазарете.