Помоги проекту - поделись книгой:
Ле Корбюзье: башни в парке
Эбенизер Говард – не единственный иностранец, повлиявший на американское градостроительство. Шарль-Эдуар Жаннере родился в 1887 году в городе Ла-Шо-де-Фон, что расположен в горах Юра в Швейцарии. В местной художественной школе он учился ремеслу гравера (Ла-Шо-де-Фон был одним из центров часового производства), но в семнадцать лет, спроектировав первый в своей жизни дом, юноша решил стать архитектором. Следующие двенадцать лет Шарль-Эдуар стажировался у двух ведущих европейских архитекторов, Огюста Перре в Париже и Петера Беренса в Берлине, изучал архитектуру в поездках по Италии, Турции и Греции, а также выполнял архитектурные заказы в родной Швейцарии. В тридцать лет, сочтя, что провинция для него тесна, он перебрался из Ла-Шо-де-Фона в Париж.
Там с заказами дела у него шли неважно. Жаннере разрабатывал проекты промышленных сооружений и прототипы жилых домов для массового строительства, которые, как он надеялся, найдут применение в ходе послевоенного восстановления Франции, но ни один из этих проектов не был реализован, а созданная им фирма по производству бетонных блоков обанкротилась. Немного лучше обстояло дело с живописью: молодой архитектор был еще и художником. Вместе со своим другом Амеде Озенфаном он основал художественное движение под названием «пуризм». Друзья совместно выставляли свои картины, написали манифест «После кубизма», в котором критиковали как кубизм, так и футуризм, и недолгое время издавали ежемесячный журнал L'Esprit Nouveau («Новый дух»), претендовавший на роль «международного периодического издания о проблемах эстетики». В этот период он начал подписывать свои статьи об архитектуре псевдонимом Ле Корбюзье, – отчасти, чтобы скрыть тот факт, что авторами большинства заметок в L'Esprit Nouveau были сами редакторы журнала.
Ле Корбюзье рассматривал эстетику в самом широком смысле: темами его статей, помимо архитектуры, были мебель, массовое жилищное строительство, транспорт и городское планирование. В 1922 году его пригласили принять участие в «урбанистическом» разделе Осеннего салона – ежегодной архитектурно-художественной выставки авангардистов, где представляли свои работы Модильяни, Шагал и Брак. Хотя Корбюзье, как он сам рассказывал, просили показать «симпатичный фонтан или что-нибудь в этом роде», он выставил нечто куда более грандиозное – проект целого нового города{42}. Ле Корбюзье, никогда не отличавшийся умеренностью, занял пространство стены в 90 футов планами, рисунками и большой красочной диорамой. «Мой проект повергал людей в своеобразный ступор, – вспоминал он, – это был шок, вызывавший у одних гнев, а у других восторг»{43}. Конечно, «Современный город с трехмиллионным населением» (совпадавший по размерам с Парижем) был рассчитан на то, чтобы ошеломить зрителей. На диораме был изображен деловой центр, состоящий из 24 одинаковых шестидесятиэтажных офисных зданий – и это в то время, когда в европейских городах небоскребы вообще не строились, а самым высоким сооружением Парижа была Эйфелева башня. Столь же радикальным выглядело отсутствие улиц в их традиционном понимании. Башни стояли в обширном парке, который пересекали многоуровневые дороги (нижний уровень для грузовиков, верхний – для легковых автомобилей) и эстакады скоростных автострад. В центре города располагался огромный железнодорожный вокзал, крыша которого служила аэродромом для небольших аэропланов. Жилые районы состояли исключительно из десятиэтажных домов и административного центра, а завершал композицию большой парк, вроде нью-йоркского Центрального. Город был окружен зеленым поясом и расположенными по периметру «пригородами-садами», позаимствованными у Эбенизера Говарда (в молодости Корбюзье некоторое время жил в таком пригороде Берлина). Хотя в этих «пригородах-садах» должно было проживать две трети населения Современного города, у Корбюзье, судя по всему, не хватило времени на их детальную разработку. Тем не менее, проект стал впечатляющим дебютом градостроителя-самоучки – в сущности, нищего представителя богемы, ждавшего в мансарде на седьмом этаже в Сен-Жермен-де-Пре[4] {44}.
Следующий публичный налет Ле Корбюзье на градостроительство произошел три года спустя, на Международной выставке современных декоративных и промышленных искусств (1925). Это было куда более масштабное мероприятие: Международная выставка-ярмарка действовала полгода, выставочный городок состоял из двух сотен павильонов, разбросанных на пространстве в 70 акров – от Дома инвалидов до Гран Пале. Хотя многие страны привлекли к их сооружению ведущих архитекторов (австрийский павильон спроектировал Йозеф Хоффман, а бельгийский – Виктор Хорта), главной целью выставки была реклама французской культуры и промышленности. Среди французских архитекторов, принимавших в ней участие, были восходящие звезды вроде Эйлин Грей, Пьера Шаро и Робера Малле-Стивенса, а «гвоздем программы» были работы модных парижских мебельщиков и декораторов – Жака Эмиля Рульманна, Поля Пуаре, Мориса Дюфрена и других. Их стилизованные геометрические павильоны, выполненные из экзотических и дорогих материалов, породили стиль, которому выставка дала свое название – ар-деко.
К тому времени Ле Корбюзье совместно с двоюродным братом Пьером Жаннере уже создал небольшое архитектурное бюро и построил несколько вилл в Париже и его окрестностях. Он также приобрел скандальную известность после выхода книги «Об архитектуре» – сборника статей, которые они с Озенфаном опубликовали в L'Esprit Nouveau. Конечно, Корбюзье не входил в «высшую лигу», как Рульманн и Пуаре, и не совсем ясно, как он вообще оказался среди участников выставки. «Денег не было, заказов тоже, и оргкомитет выставки отверг разработанный мною проект», – рассказывал позднее сам Корбюзье в характерной для него мелодраматической манере (он любил строить из себя изгоя){45}. На самом деле строительство его павильона профинансировала автомобильная компания, принадлежавшая знаменитому пионеру воздухоплавания Габриэлю Вуазену, и, хотя организаторы выставки не испытывали восторга от назидательных экспонатов Корбюзье, его поддерживал министр Анатоль де Монзи, которому он был представлен Гертрудой Стайн[5] {46}. Можно сказать, что архитектор-швейцарец был «бунтарем со связями».
Павильон L'Esprit Nouveau состоял из двух частей – макета меблированной квартиры в натуральную величину и градостроительной экспозиции. Большую двухэтажную квартиру с открытой террасой на крыше Корбюзье назвал «квартирой-виллой», поскольку она сочетала в себе атрибуты частного дома и многоэтажки. Градостроительная часть включала работы, выставленные на Осеннем салоне: рисунки, макеты, диораму, – и новый, еще более радикальный проект. Так называемый План Вуазен представлял собой предложение по реконструкции центра Парижа в соответствии с принципами Корбюзье. Проект охватывал 600 акров на правом берегу Сены, включавшие улицу Фобур-Сент-Оноре, кварталы Ле-Аль и Маре и предусматривал снос всех существующих зданий, кроме самых известных исторических памятников, таких как церковь Мадлен, Опера и дворец Пале-Рояль и Вандомская площадь. «Представьте себе, что весь этот хлам, покрывающий землю, словно засохшая грязь, расчищен и убран, а на его месте выросли гигантские кристаллы из прозрачного стекла высотой более 600 футов», – заявлял архитектор{47} На месте «хлама» предлагалось возвести восемнадцать шестидесятиэтажных небоскребов. Как и в предыдущем проекте, улицы заменялись автострадами, а здания были окружены садами. «Весь город превращается в Парк», – пояснял Корбюзье{48}. Если кто-то считал «Современный город с трехмиллионным населением» лишь игрой ума, то План Вуазен четко показал, что его автор абсолютно серьезен.
Мрачноватый маленький павильон L'Esprit Nouveau находился на отшибе – в северной оконечности выставочного городка. Несмотря на намеренную провокационность экспозиции – Корбюзье обставил свой макет квартиры скромной типовой мебелью – павильон не привлек особого внимания публики. В заметке о выставке, опубликованной в New York Times, и большой статье на ту же тему в ведущем американском архитектурном журнале Architectural Record о нем даже не упоминалось{49}. В официальном путеводителе по выставке павильон L'Esprit Nouveau заслужил лишь краткого определения «диковины»{50}. Однако столь прохладный прием не обескуражим Корбюзье, и План Вуазен стал началом двух весьма продуктивных десятилетий его деятельности на ниве городского планирования. Сначала архитектор опубликовал План Вуазен и «Современный город с трехмиллионным населением» в книге «Градостроительство». Четырьмя годами позже она вышла в английском переводе под названием «Город завтрашнего дня» – с явной отсылкой к «Городам-садам завтрашнего дня». Корбюзье ни разу не упоминал Эбенизера Говарда, но критически отозвался о «живописной» планировке Рэймонда Энвина, пренебрежительно охарактеризовав ее как «прославление кривой и помпезную демонстрацию ее непревзойденных красот»{51}.
В отношении теории градостроительства Ле Корбюзье необходимо сделать одну оговорку: это была не одна, а целый ряд теорий. Подобно Робинсону и Говарду, этот энергичный архитектор был популяризатором и публицистом, но, в отличие от них, еще и художником. Хотя излюбленными выражениями Корбюзье были «картезианский» и «рациональный», его интуиция моментально порождала градостроительные решения, от которых он столь же быстро отказывался, когда в голову приходило что-то новое. Так, если в «Современном городе» большую роль играла идея «города-сада», то в книге «Лучезарный город» (1935) он ее начисто отвергает: «Необходимо упразднить пригороды и впустить природу в сам город»{52}. Аналогичным образом, правильная «шахматная доска» небоскребов, занимавшая столь важное место в первых двух его планах, в более поздних проектах отсутствует. Вместо этого он увеличивает свои здания. План пригорода Рима предусматривает сооружение трех жилых башен на 3400 человек каждая, новый жилой квартал в Барселоне состоит из двух гигантских многоквартирных домов, а в проекте для Алжира весь деловой центр размещается в одном небоскребе. Теперь Корбюзье понимал урбанизм как архитектуру гигантских форм.
В 1930-х годах он создал множество генеральных планов. Корбюзье побывал в Барселоне, Женеве, Стокгольме, Антверпене и Алжире, совершил поездку по Южной Америке и попутно разработал проекты реконструкции Монтевидео, Сан-Паулу, Буэнос-Айреса и Рио-де-Жанейро. Некоторые из этих планов были проработаны детально, но в большинстве случаев речь шла о набросках, наскоро сделанных после однодневного ознакомительного визита и лекции. Историк архитектуры Чарльз Дженкс характеризует этот период так: «Его градостроительные проекты примечательны не только своими масштабами, но и бесплодностью. Лишь немногие из них были выполнены по заказу, еще меньше оплачены, и, пожалуй, ни один не имел ни малейшего шанса на воплощение»{53}. Дженкс отмечает, что для работ Корбюзье по градостроительству этого времени характерны повторы, напыщенность и небрежность, словно он ужасно торопился перенести свои идеи на бумагу. Наиболее ярко это проявилось в «Лучезарном городе», который представляет собой сочетание монографии, набора заготовок и экзальтированного манифеста.
Однако влияние нереализованных урбанистических концепций Ле Корбюзье было чрезвычайно велико. Отчасти это связано с его неукротимой энергией: он писал статьи и книги, организовывал выставки, выступал с лекциями и стал соучредителем Международного конгресса современной архитектуры, пропагандировавшего новые идеи городского планирования. Кроме того, росла его репутация как архитектора. Корбюзье стал получать больше заказов и построил несколько выдающихся зданий, в том числе виллу «Савой», которую Роберт Хьюз называет «пожалуй, лучшим (и, уж точно, самым известным и опоэтизированным) образцом “интернационального стиля”»{54}. В 1927 году Корбюзье пригласили построить не один, а целых два дома для Международной выставки жилищного строительства в Штутгарте, в которой участвовали ведущие создатели новой архитектуры, в том числе Мис ван дер Роэ и Вальтер Гропиус. Он также стал одним из финалистов крупного международного конкурса на проект штаб-квартиры Лиги Наций в Женеве. Он выиграл конкурс на строительство здания Центросоюза в Москве, а позднее был приглашен участвовать в конкурсе на проект Дворца Советов. К тому времени, однако, Сталину перестала нравиться модернистская архитектура, и Корбюзье не стал победителем. Тем не менее этот выдающийся проект укрепил репутацию автора как ведущего архитектора-модерниста Европы.
В 1935 году Корбюзье побывал в США по приглашению нью-йоркского Музея современного искусства (МоМА), который тремя годами ранее включил его работы в экспозицию этапной выставки «Современная архитектура», а теперь готовил его персональную выставку. Нью-Йорк, «город невероятных башен», как называл его Корбюзье, произвел на него большое впечатление, ведь там автор Плана Вуазен наконец впервые увидел небоскребы. Это, впрочем, не удержало его от нравоучений. На следующий день после приезда в город в интервью International Herald Tribune он заявил, что манхэттенские небоскребы слишком малы и расположены чересчур близко друг к другу, и еще ему не понравилась «удручающе романтическая архитектоника города», неизбежно ведущая к провалам.
В США он провел два с половиной месяца, посетив с лекциями два десятка городов и все крупные университеты и колледжи Северо-Востока и Среднего Запада. Везде он говорил об урбанизме, иллюстрируя свои тезисы рисунками, которые делал цветными карандашами на больших листах ватмана. Аудитория, в основном молодежь, хорошо отнеслась к его идеям. Поскольку небоскреб был изобретен в Соединенных Штатах, идея «высотных городов» американцам была близка. Кроме того, по количеству автомобилей на душу населения США превосходили любую другую страну, и городская планировка, удобная для водителя, казалась им разумной в гораздо большей степени, чем европейцам, для которых собственная машина еще оставалась предметом роскоши. Наконец, центр американских городов, в отличие от европейских, всегда был деловой частью города, поэтому разделение функций – один из главных элементов концепции «Лучезарного города» – тоже не было для них внове.
Корбюзье надеялся получить в Америке заказы, этого не случилось. Однако в чрезвычайно популярном экспонате Нью-Йоркской Всемирной выставки 1939 года «Футурама» несомненно ощущалось его влияние. «Футурама», созданная промышленным дизайнером Норманом Белом Геддесом, представляла собой громадный макет Америки через двадцать лет. Зрители перемещались над ним с помощью конструкции, похожей на горизонтальный фуникулер, что создавало иллюзию полета над всей страной – от побережья до побережья{55}. «Футурама» демонстрировала урбанизированный пейзаж – города с необычайно высокими небоскребами, пешеходными эстакадами и подземными парковками. Во многом это походило на адаптированный План Вуазен, но Бел Геддес в своем видении будущего зашел куда дальше Корбюзье, и города «Футурамы» были окружены обширными пригородами, связанными друг с другом сетью гигантских автострад. Поскольку макет выставлялся в павильоне General Motors, он был снабжен тысячами движущихся миниатюрных моделей автомобилей.
Покидая «Футураму», каждый зритель получал сине-белый значок с надписью: «Я видел будущее». Но этого будущего не пришлось ждать двадцать лет. Уже через четыре года после окончания Всемирной выставки фирма Metropolitan Life Insurance Company при поддержоке Роберта Мозеса начала в Нью-Йорке строительство нескольких необычных жилых районов. Паркчестер, Стайвесант Таун и Питер Купер Вилидж часто называют американскими вариантами «Лучезарного города»{56}. Так, в Стайвесант Таун, спроектированном в 1943 году группой архитекторов во главе с Ричмондом Х. Шривом, восемнадцать городских кварталов были объединены в один большой комплекс, состоящий из тридцати пяти более или менее одинаковых жилых зданий с общим числом жителей в 24 тысячи человек. Между зданиями располагались парки, игровые площадки и автостоянки.
Мощное воздействие на градостроительство оказала не только «парковая» компоновка «Лучезарного города», но и присущее ему разделение функций. В крупных американских городах, например, в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, законы о зонировании были приняты еще до Первой мировой войны, но Корбюзье обосновал зонирование с эстетической точки зрения. Отныне разделялись не только коммерческие и жилые функции города; ряд других сторон его жизни тоже выделялся в самодостаточные «центры» – торговые, общественные, культурные, административные, спортивные и т. д. В современном городе не должно быть смешения разных видов деятельности, он станет упорядоченным, логичным,
Корбюзье умер в 1965 году, в середине того десятилетия, когда его концепция воплотилась в жизнь по всему миру – в Европе, Южной Америке, где его ученики построили новый город Бразилиа, в Индии, где он составил генеральный план для города Чандигарх. Советский Союз, отвергнувший его архитектуру в 1920-х, принял на вооружение идеи Корбюзье о массовом строительстве высотного жилья и поделился ими со своим союзником, коммунистическим Китаем. В Америке архитекторы, занимавшиеся муниципальным жильем, которое активно строилось практически во всех крупных городах, также руководствовались концепцией Корбюзье. Крупнейший из таких проектов, район Роберт Тэйлор Хоумс в Чикаго, разработанный ведущим модернистским архитектурным бюро города Skidmore, Owings & Merrill, предусматривал сооружение двадцати восьми одинаковых многоквартирных «коробок». Выстроенные в четком порядке, словно солдаты в шеренге, они образовывали «суперквартал» длиной в две мили.
К тому моменту с Осеннего салона, где Корбюзье выставил «Современный город с трехмиллионным населением», прошло всего сорок лет. Шансов на то, что урбанистические теории, придуманные в парижской мансарде, укоренятся в Америке, казалось, не было, но именно так все и произошло. К концу 1950-х от движений «За красивый город» и «город-сад» остались лишь смутные воспоминания, титаны либо лежали в могиле, как Нолен и Аттербери, либо отошли от дел, как Олмстед-младший. Со времен постройки Форест Хиллс Гарденс минуло лишь несколько десятков лет, а новому поколению архитекторов и градостроителей этот проект уже казался скучным и старомодным, особенно в сравнении с захватывающей новизной «Лучезарного города».
Глава 3
Домашние снадобья
На протяжении 1950-х в Америке главенствовали идеи, заложенные в «Лучезарном городе». Тот факт, что в конце концов их поставили под сомнение, во многом связан с влиянием одной личности – Джейн Джекобс, которая наряду с Чарльзом Малфордом Робинсоном, Эбенизером Говардом и Ле Корбюзье должна занять место среди основоположников американской урбанистики ХХ столетия. В отличие от Корбюзье, Джекобс не была ни архитектором, ни градостроителем, подобно Робинсону, она снискала известность на поприще журналистики, публицистики и общественной деятельности и, подобно Говарду, с которым она резко расходилась во взглядах, была, по сути, самоучкой. Она родилась в 1916 году в Скрентоне (Пенсильвания) в семье врача по фамилии Батцнер. Окончив школу и курсы секретарш, Джейн Батцнер покинула умирающий шахтерский городок и отправилась в Нью-Йорк. Дело было в разгар Великой депрессии, но ей удалось найти работу стенографистки, а затем внештатного журналиста. В годы войны она работала в Управлении военной информации США и Госдепартаменте. Позднее она вышла замуж за архитектора Роберта Джекобса и в 1952 году, вдохновившись журналом, который выписывал ее супруг, стала обозревателем Architectural Forum. Architectural Forum принадлежал Time Incorporated, тогда самому престижному журнальному издательству США, а то и всего мира. Основатель Time Inc. Генри Люс, интересовавшийся проблемами дизайна и урбанизма, приобрел Architectural Forum в 1932 году и превратил его в самое живое американское периодическое издание по вопросам архитектуры (его финансовая поддержка имела ключевое значение, поскольку журнал никогда не был прибыльным). Поначалу Джекобс должна была писать на темы, связанные со школами и больницами, но со временем она стала все больше заниматься проблемами города{57}. В отличие от сегодняшних архитектурных журналов, заполненных в основном фотографиями, Architectural Forum печатал большие статьи по широкому кругу актуальных вопросов. Профессиональные обязанности требовали от Джекобс посещения разных городов: Филадельфии, Вашингтона, Сент-Луиса, Форт-Уорта, – где она на месте изучала проекты перепланировки и новой застройки и брала интервью у чиновников, ведавших городским планированием.
В 1956 году главный редактор журнала Дуглас Хаскелл получил от гарвардской Высшей школы дизайна приглашение на конференцию по градостроительству. Но поскольку в это время редактор был в отпуске, он отправил вместо себя Джекобс. Для десятиминутного доклада она выбрала неожиданную тему: нехватка магазинов в проектах реконструкции городов. Традиционные торговые улицы Джекобс назвала «зонами хаоса, обладающими собственной непонятной мудростью, которая пока не укладывается в наши концепции городского устройства». Она говорила о том, что владельцы магазинов – это важные «публичные фигуры», а лавочки на углах играют роль не только торговых точек, но и социальных центров для жителей квартала, и даже пустующие магазины служат местом встреч и общения. В проектах новых районов с их огромными многоквартирными домами в «зеленых зонах» такая возможность не заложена. «Эта абсурдная ситуация должна приводить планировщиков в трепет», – заявила Джекобс. Она рассказала, что главным общественным пространством для обитателей нового дома в Восточном Гарлеме (Джекобс входила в правление Ассоциации помощи жителям этого района) служит прачечная. «Интересно, предполагал ли проектировщик, что “сердцем” дома станет его подвал, – ядовито заметила она. – И еще интересно, о чем думал архитектор, проектируя эту прачечную?»{58} Джекобс, не имевшая специального образования, основывала свои доводы на простых наблюдениях, но ее выводы были сокрушительными для архитектуры и городского планирования. Льюис Мамфорд, также участвовавший в этой конференции, описал это следующим образом: «Как свежий морской ветер, она ворвалась в туманную атмосферу профессионального жаргона, которая обычно окутывает такие мероприятия, нарисовав драматичную, но достоверную картину результатов переселения целых кварталов ради масштабной реконструкции»{59}. Еще одним участником гарвардской конференции, на которого доклад Джекобс произвел сильное впечатление, был Уильям Х. Уайт-младший, заместитель редактора Fortune – крупнейшего делового журнала Time Incorporated. «Холли» Уайт, чей бестселлер «Человек организации» вышел в том же 1956 году, давно уже изучал жизнь городов (впоследствии он написал ряд нашумевших книг о градостроительстве, в том числе «Последний ландшафт» [1968], «Общественная жизнь малых городских пространств» [1980] и «Город» [1988]). Уайт разделял скепсис Джекобс относительно реконструкции городов и предложил ей написать статью для запланированного Fortune цикла публикаций о проблемах американских мегаполисов. Поначалу Джекобс колебалась – коллеги Уайта не горели желанием принимать ее в свои ряды, но в конце концов дала согласие{60}.
Цикл начался в 1957 году со статьи самого Уайта под провокационным заголовком «Города не для американцев?». Он утверждал, что американские города после нескольких десятилетий небрежения столкнулись с целым рядом проблем, не только физическим износом и бедностью, но и оттоком населения в быстро растущие пригороды, что наглядно свидетельствовало о недовольстве среднего класса условиями городской жизни. Согласно принятому в 1948 году Закону о благоустройстве городов муниципалитеты получали финансовую помощь от федерального центра для сноса трущоб с последующей продажей земли частным застройщикам. Как и Джекобс, Уайта не впечатляли результаты этой политики. «В планах будущей масштабной реконструкции нам показывают новый образ города, образ стерильный и безжизненный», – писал он, имея в виду проекты архитекторов, находившихся в плену идей «Лучезарного города». Главное, что волновало Уайта: «Сможет ли город утвердиться как удобное место для
Чтобы ответить на этот вопрос, он задействовал немалые возможности Time Inc., позволившие ему связаться с корреспондентами в различных городах, организовать общенациональные опросы общественного мнения, собрать группы экспертов. Его собственная статья, к примеру, сопровождалась данными опроса о предпочтениях жителей многоквартирных домов с высокими доходами, который выявил различия между жизнью в многоэтажных и малоэтажных домах и тот факт, что многие обитатели центральных городских районов были, как сейчас говорится, «птицами с опустевшими гнездами», то есть пожилыми парами, вернувшимися туда из пригородов. Статья Уайта была иллюстрирована видами типичных жилых районов в разных городах: Коламбия-Хайтс в Бруклине, Рашен-Хилл в Сан-Франциско, одноэтажных домов анфиладной планировки в Новом Орлеане. Рисунки в стиле Утрилло, выполненные ждавшим в Париже художником Орфео Тамбури, напоминали читателям, что американским городам традиционный уклад присущ в не меньшей степени, чем европейским. Следующие статьи цикла, написанные обозревателями Fortune Фрэнсисом Белло, Сеймуром Фридгудом и Дэниелом Зелигманом, были посвящены транспорту, городскому управлению, трущобам и разрастанию городов. Эти статьи поражают глубиной, детальностью, объемом и ощущением остроты проблемы. Авторы стремились донести до читателя идею о том, что у американских городов есть уникальная возможность для обновления, но это обновление должно идти в правильном русле.
Статья Джекобс завершала цикл из шести частей, но это не было запланировано заранее. Издателю Fortune К.Д. Джексону ее рукопись показалась слишком спорной, и публикация задержалась на два месяца – они с Уайтом и Джекобс обсуждали ее содержание{62}. В конце концов статью напечатали в апрельском номере 1958 года под названием «Центр города – для людей». Джекобс подвергла сокрушительной критике тогдашнюю политику реконструкции городов. «Как будут выглядеть эти проекты в реальности? – спрашивала она. – Они будут просторными, зелеными, малолюдными, с длинными парковыми аллеями. Все будет прочно, симметрично, упорядоченно. Чисто, достойно, монументально. Одним словом, они будут обладать всеми признаками ухоженного величественного кладбища»{63}. Особой критике она подвергла несколько девелоперских проектов: подземные торговые галереи Пенн-центра в Филадельфии, торговый комплекс загородного типа в центре Питтсбурга, гигантский культурный комплекс Линкольн-центр в Нью-Йорке (выбор последнего объекта и вызвал недовольство Джексона). Суть ее аргументов была такова: города, конечно, нуждаются в благоустройстве, но реконструкция должна сохранять и усиливать традиционные черты городской жизни, в особенности оживленные улицы. Авторы других статей цикла основывались на социологических опросах и мнениях экспертов, а Джекобс руководствовалась собственными наблюдениями пешехода, изучавшего поведение реальных людей на городских улицах. Она ратовала за высокую плотность, сложность и многообразие застройки, говорила о преимуществах узких улиц, компактных кварталов, смешения старых и новых построек, торговых, культурных и жилых функций. «Спроектировать “город мечты” нетрудно, а вот для реконструкции живого города требуется воображение», – писала она, исподволь критикуя урбанистические представления тогдашних архитекторов и планировщиков{64}. Она считала, что такую реконструкцию надо проводить постепенно, основываясь в первую очередь на мнении самих горожан, а не профессионалов, и тем самым предвосхитила появление жилищных товариществ, общественных наблюдательных советов и объединений бизнесменов, которые в дальнейшем станут оказывать немалое влияние на развитие городов.
Серия статей в Fortune была перепечатана в виде сборника под названием «Взрывающийся мегаполис: наступление на урбанизм, и как наши города могут ему сопротивляться», удостоившегося благожелательной рецензии Гаррисона Солсбери на первой странице New York Times Book Review{65}. Редактором сборника был Натан Глейзер – тридцатичетырехлетний социолог, один из авторов популярной книги «Одинокая толпа». Познакомившись с Глейзером, Джекобс предложила ему написать для Architectural Forum статью об урбанизме. Появившийся в результате текст «Почему планирование городов устарело» во многом повлиял на ее образ мыслей. В статье Глейзер отмечает, что городское планирование как профессия, основанная на идеях Эбенизера Говарда о «городе-саде», не подходит для решения проблем крупных городов. «То, что сегодня называется городским планированием, по сути, представляет собой отказ от концепции большого города и всего, что за ней стоит, – разнообразия, специфичности, богатства выбора и впечатлений – и тоску по буколическому обществу», – пишет он{66}. Глейзер делает оригинальный вывод: хотя «Лучезарный город» Корбюзье и «город-сад» Говарда во многом диаметрально противоположны (первый «вертикален», а второй «горизонтален»), в основе этих концепций лежит одна и та же исходная идея. «Город можно благоустроить, заменив его хаотичность и путаницу единым планом, который отличается от аналогичных планов прошлого тем, что представляет собой не просто общую схему улиц и важнейших общественных учреждений, но предусматривает точное расположение каждого дома, каждого объекта, каждого озелененного участка»{67}.
Глейзер утверждал, что современное городское планирование в США представляет собой смесь идей Говарда и Корбюзье и критиковал за «пригородность» такие известные комплексы, как Милл-Крик в Филадельфии, спроектированный Луисом Каном, и детройтский Лафайет-парк Миса ван дер Роэ, где жилые высотки сочетались с малоэтажной рядовой застройкой в зеленой зоне. Главный аргумент Глейзера состоял в том, что крупные города отличаются от пригородов и небольших городов не только размером и плотностью застройки – они вообще другие, с неизмеримо большим богатством жизни, культурным и экономическим разнообразием. По его мнению, необходимы концепции планирования, позволяющие создавать и сохранять «характерные черты большого города, а не пригорода или маленького городка»{68}. Он возражал против тезиса о том, что незаинтересованное лицо – градостроитель – может лучше справиться с планированием города, чем рынок, то есть совокупность движимых личными интересами индивидов. По мнению Глейзера, именно индивидуальный выбор придает городам живость и многообразие. Кроме того, предвосхищая движение за сохранение исторических памятников, он призывал не трогать старые здания и кварталы.
Когда Фонд Рокфеллера предложил Джекобс грант на переработку ее статьи из Fortune в книгу, Глейзер познакомил ее с Джейсоном Эпстайном из издательства Random House{69}. В итоге появилась «Смерть и жизнь больших американских городов». В этой книге Джекобс развила темы, затронутые в ее статье для Fortune, гарвардском докладе и заметках в Architectural Forum. Примеры она брала в основном из жизни Гринвич-Вилидж (района, где сама жила), но описывала и старые городские районы, например, Бэк-оф-зе-Ярдс в Чикаго, бостонский Норт-Энд, и новую застройку, которую ей довелось увидеть в Филадельфии, Питтсбурге и Балтиморе. Как и прежде, важнейшим элементом успешного развития районов она называла оживленные улицы, но к таким важным аспектам городской жизни, как ее яркость и насыщенность, добавилась тема безопасности, которая лейтмотивом проходит через всю книгу. «Смерть и жизнь…» – убедительный труд, написанный простым языком и адресованный широкому кругу читателей, основан на двадцатилетнем журналистском опыте Джекобс и двадцатилетнем опыте ее прогулок по нью-йоркским улицам.
В статье для Fortune она лишь раз пренебрежительно упомянула о «ветхих пережитках» движения «За красивый город», но больше проблем городского планирования не касалась. Иное дело – «Смерть и жизнь…», где автор в первых же строках излагает свою позицию с присущей ей прямотой: «Эта книга – атака на нынешнюю градостроительную систему. Кроме того и главным образом, это попытка выдвинуть новые принципы проектирования и реконструкции крупных городов, которые не только отличаются от прежних, но даже противоположны тому, что сегодня внушают людям повсюду – от школ архитектуры и градостроительства до воскресных газетных приложений и женских журналов. Суть моей атаки не в мелких придирках к методам реконструкции, к тонкостям тех или иных эстетических веяний. Нет, это атака на сами принципы и цели, сформировавшие ортодоксальное градостроительство наших дней»{70}.
Эта намеренно провокативная позиция была навеяна статьей Глейзера в Architectural Forum, но Джекобс пошла дальше, объединив три главные идеи под саркастическим названием «Лучезарный красивый город-сад». Одним росчерком пера она перечеркнула достижения движения «За красивый город» вроде бульвара Бенджамина Франклина в Филадельфии и Административного центра в Сан-Франциско, указав, что люди избегают этих монументальных пространств, а их влияние на город можно назвать скорее негативным, чем облагораживающим. О «Колумбовской» Всемирной выставке она отозвалась так: «Когда выставка становилась частью города, она почему-то переставала действовать как выставка»{71}. Для «города-сада» у Джекобс тоже не нашлось добрых слов. Эбенизер Говард «в частности, попросту игнорировал сложную и многоликую культурную жизнь огромного города. Его не интересовали такие сюжеты, как поддержание порядка в крупных городах, идущий в них обмен идеями, их политическое устройство, возникновение в них новых экономических образований»{72}. Критике подверглись не только Говард с Энвином, но и американские сторонники регионального планирования и децентрализации городов, такие как Мамфорд, Стайн и Райт, а также эксперт по жилищному строительству Кэтрин Бауэр. Впрочем, больше других досталось Корбюзье и его «Лучезарному городу». «Его город был чудесной механической игрушкой, – отмечала Джекобс. – Все так упорядоченно, так зримо, так понятно! Как в хорошей рекламе – образ ухватывается в один миг»{73}. Она резко критикует концепцию отказа от традиционных улиц: «Сама идея по возможности избавиться от городских улиц, ослабить и свести к минимуму их социальную и экономическую роль в жизни города – самый вредный и разрушительный элемент ортодоксального городского планирования»{74}.
Подобно Глейзеру, Джекобс отвергала прагматику в современном городском планировании: «Города – это гигантская лаборатория проб и ошибок, неудач и успехов в градостроительстве и проектировании». Почему планировщики не извлекают уроков из этих экспериментов? Она считала, что практикам и студентам следует изучать успехи и неудачи реальных, живых городов, а не исторические примеры и теоретические проекты. Джекобс резко возражала против «культа архитектурного дизайна», к проявлениям которого она относила концепции «красивого» и «Лучезарного» городов. Она обрушивалась с критикой на главный постулат современного планирования: «Имея дело с большим городом, мы имеем дело с жизнью в ее самых сложных и интенсивных проявлениях. По этой причине существует базовое эстетическое ограничение в отношении того, что можно с таким городом сделать:
«Смерть и жизнь больших американских городов» вышла в ноябре 1961 года и была принята очень хорошо. Отрывки из книги печатались в Harper's, Saturday Evening Post и Vogue, было много положительных рецензий в популярных изданиях и несколько скептических – в профессиональных. Так или иначе все признавали, что это важный труд. В частности, Ллойд Родвин, специалист по градостроению из Массачусетского технологического института, в статье, опубликованной New York Times Book Review, отверг некоторые критические замечания Джекобс в адрес его профессии, но все же назвал «Смерть и жизнь…» «выдающейся книгой»{76}. Возможно, кто-то ожидал, что специалисты по городскому планированию резче отреагируют на нападки Джекобс, но большинство из них воздержались от «ответных ударов». Возможно, их обезоружила здравость ее суждений, может быть, они втайне были согласны с ее выводами, а может, независимо от содержания книги, просто были рады тому, что градостроительная тема оказалась в центре внимания.
В 1962 году «Смерть и жизнь…» стала финалистом Национальной литературной премии в номинации «научно-популярная литература», но премию получила другая книга о проблемах урбанизма – «Город в истории» Льюиса Мамфорда. Мамфорд, которому тогда исполнилось шестьдесят семь лет, уже давно был известен как литературный и архитектурный критик, эссеист, специалист по истории техники и борец за реформирование городов. С 1931 года колонка Мамфорда в New Yorker под названием «Линия горизонта» служила общенациональной трибуной для его урбанистических идей, а благодаря «Культуре городов», вышедшей в 1938 году, а теперь и «Городу в истории» его считали ведущим американским теоретиком и публицистом по данной теме. Подобно Джекобс, Мамфорд выступал против «Лучезарного города» Корбюзье, но был давним приверженцем идеи «города-сада», и можно было ожидать от него публичного ответа на ее книгу. Ответ последовал год спустя, в New Yorker. Это была убийственная рецензия под саркастическим названием «Домашние снадобья мамаши Джекобс».
Отчасти негативная реакция Мамфорда на «Смерть и жизнь.» стала следствием обиды. Он подружился с Джекобс, переписывался с ней, поощрял ее к написанию книг, а она отплатила тем, что высмеяла труды людей, которыми он восхищался, и назвала «Культуру городов» «язвительным и тенденциозным каталогом пороков»{77}. Но разногласия между Джекобс и Мамфордом носили и концептуальный характер. Он разделял ее тезис о сложной природе городов и необходимости избегать упрощенческих решений, но отвергал многие из ее огульных обобщений. В частности, в рецензии он выразил несогласие с ее безапелляционным мнением об опасности городских парков. Будучи уроженцем Нью-Йорка, Мамфорд помнил те времена, когда Центральный парк был абсолютно безопасен (таким он вновь станет к концу 1980-х). Он также возражал против утверждения Джекобс, будто плотная застройка, оживленные улицы и разнообразие экономической деятельности сами по себе позволяют побороть преступность и насилие, указав, что в Гарлеме – в то время самом опасном районе Нью-Йорка – все три условия налицо, а толку никакого. Оспорил он и язвительную характеристику, которой она наградила обитателей пригородов: «Жить в пригороде стремятся миллионы самых обычных людей, а не горстка фанатичных градоненавистников, погруженных в буколические мечтания»{78}. Мамфорд резко раскритиковал ее мысль о том, что город – не место для художественно полноценной архитектуры. «Так случилось, что с вполне разумной позиции, заключающейся в том, что хорошие строения и красивый дизайн – не единственные элементы градостроительства, госпожа Джекобс скатилась к поверхностному тезису, будто они вообще не имеют значения»{79}.
Хотя Мамфорд отдавал ей должное как проницательному наблюдателю городской жизни («никто не может превзойти ее в понимании сложного устройства мегаполиса»), его раздражало категорическое неприятие Джекобс городского планирования как такового{80}. Сам он был давним приверженцем планирования и лично знал пионера градостроения, великого шотландца сэра Патрика Геддеса, который заложил основы городского планирования подобно тому, как Олмстед стал основателем ландшафтной архитектуры. Геддес (1854–1932) был сторонником концепции «города-сада», он распространил идеи Говарда на городские территории и, будучи биологом и ботаником по образованию, одним из первых указал на значение экологии и необходимость охраны природы. Его идеи повлияли не только на Энвина и Нолена, но даже на Ле Корбюзье. В 1923 году для пропаганды идей Геддеса в США Мамфорд, Стайн и другие сторонники реформирования городов создали Американскую ассоциацию регионального планирования, способствовавшую реализации таких проектов, как Рэдберн в штате Нью-Джерси и Саннисайд Гарденс в Нью-Йорке. Таким образом, многие из градостроительных проектов, которые Джекобс подвергла критике, Мамфорд поддерживал лично. Он десять лет прожил в комплексе Саннисайд Гарденс, спроектированном Стайном и Райтом. «Это не утопия, – отозвался о нем Мамфорд, – но это лучше, чем любой из районов Нью-Йорка, включая “тихую заводь” госпожи Джекобс в Гринвич-Вилидж»{81}.
Мамфорд охарактеризовал «Смерть и жизнь…» как «смесь здравого смысла и сентиментальности, зрелых суждений и истерических рыданий школьницы»{82}. Жестокая оценка, но доля истины в ней есть. Джекобс была журналисткой, а не ученым, и при отборе фактов в пользу своих аргументов для пущего эффекта прибегала к драматизации и преувеличениям. Ее познания в истории урбанистики были ограничены. В частности, она не учитывала, что участники движения «За красивый город» призывали не только к строительству монументальных административных центров и бульваров, но и к поэтапному благоустройству существующей городской среды. Из ее сжатого описания истории движения за «город-сад» в Америке попросту выпал весьма плодотворный период до начала Второй мировой войны, и, похоже, Джекобс просто не знала о плане развития Чикаго Дэниела Бернхэма, в котором подробно описывались насыщенность и разнообразие городской жизни, или проектах вроде Форест Хиллс Гарденс, чья многофункциональность и плотность застройки вполне отвечали ее идеям. Кроме того, она зачастую делала далеко идущие выводы на основе единичных примеров, в частности, использовала данные о высоком уровне преступности в Лос-Анджелесе в 1958 году, чтобы доказать, что города, ориентированные на автомобилистов, по определению опасны для жителей. Будущее показало крайнюю сомнительность этого вывода. Вскоре после выхода книги произошел резкий рост преступности в городах, ориентированных на пешеходов, – Балтиморе,
Сент-Луисе и Нью-Йорке. Не лишен изъянов и ее анализ причин упадка городов. Они оказались в бедственном положении не из-за недостатков планирования, а потому что еще в начале ХХ века средний класс устремился в пригороды. Когда зажиточные горожане покинули те самые плотно застроенные центральные районы, которые ей так нравились, там воцарились нищета, преступность и расовые конфликты.
Впрочем, тот факт, что Джекобс не была социологом и специалистом по истории городов, обусловил не только недостатки, но и сильные стороны ее книги. Она подходила к теме совершенно иначе, чем градостроители-профессионалы: вместо теоретических рассуждений о том, какими города должны быть, Джекобс пыталась понять, что они реально собой представляют, как они работают или не работают. В результате там, где профессионалы видели неразбериху, она замечала сложную систему отношений между людьми, а в том, что им представлялось бессмысленным хаосом, обнаруживала энергию и жизнеспособность. Джекобс возражала против склонности планировщиков рассматривать города как простые структуры (биологические или технологические) и приводила собственную неожиданную аналогию: город – это поле в ночи. «В этом поле горит много костров. Костры разные, одни огромные, другие маленькие; одни отстоят далеко друг от друга, другие теснятся на небольшом пятачке; одни только разгораются, другие медленно гаснут. Каждый костер, большой или маленький, излучает свет в окружающий мрак и тем самым выхватывает из него некое пространство. Но само это пространство и его зримые очертания существуют лишь в той мере, в какой их творит свет костра.
Мрак сам по себе не имеет ни очертаний, ни структуры: он получает их лишь от костров и вокруг них. В темных промежутках, где мрак становится густым, неопределимым и бесформенным, единственный способ придать ему форму или структуру – это зажечь в нем новые костры или увеличить яркость ближайших из тех, что уже существуют»{83}.
Город, по мнению Джекобс, не «простая проблема», и здесь невозможны одномерные решения, скажем, разделить пешеходов и машины, переселить всех в высотные здания или разбить парки. Нет в них и того хаоса, что требует радикальных преобразований, например, разделения жилых, торговых и промышленных функций за счет зонирования. Для нее город – это «комплексная проблема», где десятки переменных неуловимым образом соединяются во взаимосвязанное целое. «В их сложном, утонченном порядке проявляется свобода бесчисленного множества людей строить и осуществлять свои бесчисленные планы, и во многих отношениях это подлинное чудо», – заключает Джекобс{84}.
Глава 4
Мистер Райт и «исчезающий город»
В «Смерти и жизни больших американских городов» Фрэнк Ллойд Райт ни разу не упомянут, но его идеи повлияли на американский урбанизм уж точно не меньше, чем «Лучезарный красивый город-сад». Впервые к теме урбанизма Райт обратился весной 1930 года, когда его пригласили прочесть цикл лекций в Принстонском университете. Первые пять лекций он посвятил архитектуре, технике, стилям, жилым домам и небоскребам, а для заключительного выступления выбрал тему «Город». Его лекция, должно быть, немало удивила аудиторию. «Я считаю, что город в его нынешнем виде обречен на смерть», – заявил Райт, пояснив, что современные технологии – аэропланы, автомобили, телефоны и радио – побуждают людей рассредоточиваться{85}. Предугадал он и будущее влияние телевидения, хотя на тот момент оно находилось еще в зачаточном состоянии. «Уже скоро фильмы, ток-шоу и прочее будет удобнее смотреть и слушать дома, чем в кинотеатре. Симфонические концерты, оперы и лекции будет проще доставлять людям на дом, чем собирать самих людей в традиционных больших залах, и слушать их будет приятнее в своей компании. В этом смысле в доме отдельной ячейки общества будет все, что до сих пор мог предложить человеку город, плюс удобство уединенности и свобода личного выбора»{86}. Райт не указал конкретно, что должно прийти на смену традиционному городу, но категорически заявил следующее: это будет не то, о чем говорят «Ле Корбюзье и его последователи»{87}.
Вскоре после этого Райт предпринял лобовую атаку на идеи Ле Корбюзье. 3 января 1932 года в New York Times Magazine была напечатана статья под заголовком «Видный архитектор препарирует наши города», ее автором был Ле Корбюзье. Признание мирового лидерства США в области современных технологий не помешало Ле Корбюзье вынести однозначный вердикт (при этом сам он ни в одном американском городе не был, и впервые посетил Соединенные Штаты лишь через три года): «Я категорически отказываюсь признать, в отличие от многих, кто делает это с легкостью необыкновенной, что архитектура и планировка Манхэттена или Чикаго соответствуют современным требованиям. Нет и еще раз нет!»{88}. Статья была проиллюстрирована Планом Вуазен (вид с высоты птичьего полета) и славила высотные здания, окруженные зеленью. Позиция Ле Корбюзье по отношению к пригородам ужесточилась: «Этот новый город не будет иметь ничего общего с “городом-садом”, он является его прямой противоположностью. Поскольку этот “город-сад” расположен за городской чертой, а потому увеличивает площадь самого города, могут возникнуть транспортные проблемы. Но в “зеленом городе” уменьшается площадь застройки, так что с этими проблемами будет покончено раз и навсегда». На случай, если у кого-то остались сомнения относительно сути его концепции, Ле Корбюзье добавляет: «Следует немедленно отказаться от домов традиционного типа»{89}. Поскольку большинство американцев в то время жили в индивидуальных домах (как в городах, так и в пригородах), это было ни что иное, как намеренная провокация.
Не прошло и трех месяцев, как в том же New York Times Magazine появился ответ Райта под заголовком «Город широких горизонтов: видение архитектора». Неясно, был ли это заказ редакции, или Райт сделал это по собственной инициативе (что часто случалось в его отношениях с прессой). Скорее всего, речь идет о втором варианте – Райта раздражало повышенное внимание к европейским архитекторам. Месяцем раньше в МоМА открылась выставка «Современная архитектура», и, хотя там демонстрировались работы Райта, основное внимание в экспозиции было уделено европейским модернистам, чье творчество организаторы охарактеризовали как «интернациональный стиль»{90}. Публикация в New York Times давала Райту шанс вновь оказаться на авансцене.
Четырьмя годами ранее он написал благожелательную рецензию на английское издание книги Ле Корбюзье «К новой архитектуре», но теперь яростно, пункт за пунктом принялся опровергать его урбанистические концепции{91}. В статье для New York Times он подтверждает свой тезис о том, что с появлением современных технологий – автотранспорта, телекоммуникаций – традиционный «сконцентрированный» город устарел. Людям уже незачем жить скученно – они могут рассредоточиться. «Централизация в форме города отжила свой век. Она и сейчас не исчезла, но перестала быть необходимостью или роскошью, – пишет он. – И плотность населения в 1000 человек на гектар [именно такую цифру Ле Корбюзье в своей статье называл оптимальной]… слишком велика – ровно на 980 человек»{92}. Если Ле Корбюзье с его парками хотел впустить природу в город, то Райт предлагает нечто прямо противоположное – перенести город в сельскую местность. Развивая мысли, высказанные в принстонской лекции, он рисует такую картину: люди делают покупки в придорожных магазинах, работают на фермах и заводах, живут в индивидуальных домах, разбросанных по огромной территории и соединенных сетью автодорог. Подробностей устройства такого децентрализованного города нет, равно как нет его планов и рисунков, однако Райт дал ему имя: «город широких горизонтов»[6].
Как возникла идея «города широких горизонтов»? К моменту написания статьи для New York Times Райту исполнилось шестьдесят четыре года, он был на двадцать лет старше Ле Корбюзье. Он принадлежал к другому поколению и имел репутацию романтика, но его урбанистические идеи, в отличие от теорий европейского архитектора, основывались на непосредственных наблюдениях.
Корбюзье жил в Париже и грезил о городах из небоскребов, а урбанизм Райта уходил корнями в практический опыт, полученный в Лос-Анджелесе. В первой половине 1920-х он несколько лет жил и работал в этом городе, который тогда был одним из самых динамично развивающихся в Америке, причем развивался он по своим, абсолютно уникальным законам. Лос-Анджелес, не самый большой по населению город – порядка полумиллиона человек, – занимал территорию в 70 миль. Для Райта, прежде жившего в плотно застроенном пригороде Чикаго, и к тому же страстного автомобилиста, поездки по просторным бульварам и улицам Лос-Анджелеса стали настоящим откровением.
Публичная полемика с Корбюзье побудила Райта написать небольшую книгу, которую он назвал «Исчезающий город»{93}. В ней он развил темы, затронутые в принстонской лекции и статье для New York Times, и сформулировал главный тезис: «Мы будем называть этот город для человека “городом широких горизонтов”, поскольку здесь в распоряжении каждой семьи будет как минимум акр»{94}. По замыслу Райта, вдохновлявшегося теориями экономиста Генри Джорджа, в рамках всеобъемлющей схемы перераспределения земельных ресурсов каждый человек должен получить по одному акру земли, «что позволит ему стать более совершенным гражданином более совершенной страны»{95}. Хотя никаких планов и схем в «Исчезающем городе» не было, Райт дал подробное текстовое описание «города широких горизонтов», в ряде случаев ссылаясь на свои прежние проекты многоквартирных зданий, гостиниц и частных домов. Кэтрин Бауэр, градостроитель и сторонница «социального жилья», на страницах Nation охарактеризовала его идею как утопическую и непрактичную{96}. Однако автор рецензии в New York Times Book Review отнесся к его предложению благосклоннее: «Экономисты уже прикидывают, какая отрасль промышленности сможет вывести нас из Депрессии. Жилищное строительство в городах плохо подходит для этой задачи из-за высокой стоимости земли, а также наличия “мертвых зон” и, если можно так сказать, “мертвых зданий”.
Изменить ситуацию может недорогое жилищное строительство в сельской местности, поскольку оно осуществляется за пределами городов с использованием уже освоенных технологий и материалов. Хотелось бы, чтобы архитекторам, разделяющим взгляды г-на Райта, поручили провести подобный эксперимент»{97}.
Зимой 1934–1935 года Райт при финансовой поддержке Эдгара Дж. Кауфмана, владельца крупнейшего универмага Питтсбурга, для которого он спроектировал загородную виллу (знаменитый «Дом над водопадом»), придал «городу широких горизонтов» конкретные очертания. Он поступил так же, как Корбюзье с «Современным городом с трехмиллионным населением», – взял воображаемый участок в четыре квадратные мили на Среднем Западе, включавший в себя сельскохозяйственные угодья, часть реки и склон холма, и, как это принято на Среднем Западе, поделенный дорожной сетью на четыре части. Некоторые дороги представляли собой двухуровневые автострады: верхний уровень для легковых машин, нижний – для грузовых – со специально предусмотренными развязками (дороги с ограниченным проездом были тогда еще в новинку). Функционального зонирования территории не было: школы, общественные здания, фабрики, административный центр и стадион разбросаны среди садов, виноградников, фермерских хозяйств и зон отдыха. Люди должны были жить в индивидуальных домах с участками площадью в один акр, в многоквартирных «высотках» и на небольших фермах. Предложенная Райтом альтернатива традиционному городу была намного радикальнее проекта Корбюзье и имела два важных отличия от последнего. Во-первых, в его плане нет центра или коммерческого «ядра», ничего похожего на традиционный городской центр, никакого архитектурного ориентира. Во-вторых, он не охватывает весь город – это лишь фрагмент городской застройки, который можно расширять до бесконечности. Поскольку на участке в четыре квадратные мили должны были проживать лишь 7000 человек, чтобы разместить три миллиона жителей, понадобилась бы территория в 1700 квадратных миль, что в тридцать раз больше площади «Современного города» Корбюзье, но меньше сегодняшнего Сиэтла, где примерно столько же людей проживает на площади в 5894 квадратные мили[7].
В 1935 году «город широких горизонтов» был представлен публике на Выставке промышленных искусств в нью-йоркском Рокфеллеровском центре. Экспонат состоял из схем, рисунков и громадного макета размером в 12 квадратных футов. В течение следующих двадцати пяти лет Райт продолжал дорабатывать этот макет и написал еще две книги о «городе широких горизонтов»: в 1945 году вышла «Когда демократия строит» – новый вариант «Исчезающего города», а за год до его смерти – «Живой город». Последняя обильно иллюстрирована рисунками и макетами зданий – домов из готовых блоков, ферм из негорючих материалов, школ и автозаправок. Несмотря на футуристические штрихи вроде вертолетов-такси в форме «летающих тарелок» и странного вида автомобилей, придуманных Райтом, он настаивал: в его видении будущего нет ничего утопического. «Уже сегодня налицо множество фактов, подтверждающих характер перемен, которые я обрисовал», – отмечает он в главе «Демократия в спецовке»{98}.
За исключением двух небольших кварталов, Райт не построил даже уменьшенного варианта «города широких горизонтов». Не сделал этого и никто другой, поскольку, в отличие от «красивого города» и «города-сада», концепция «города широких горизонтов» не породила движения в свою поддержку. Для этого Райт был слишком большим индивидуалистом и слишком слабым организатором. Другая проблема заключалась в том, что поклонники его архитектуры (а их было предостаточно) считали урбанистическую концепцию Райта неприемлемой, а то и нелепой. «Напрашивается несколько вопросов, которые нельзя не перечислить, – отмечал автор рецензии на “Исчезающий город”. – Устроит ли жителей полное отсутствие какой-либо организации их сообщества? Разве человек по природе своей не является “коллективным животным”? И что станет с красотами природы, когда землю покроет сеть гигантских автострад и суперавтозаправок?»{99} Мамфорд также отнесся к идее скептически: «Концепция “города широких горизонтов” Фрэнка Ллойда Райта, в рамках которой каждая семья должна получить как минимум акр земли, ограничивает первичное социальное взаимодействие горсткой соседей – для участия в самой обычной и маловажной встрече уже придется использовать автотранспорт»{100}.
Хотя проект «города широких горизонтов» не был реализован, все поздние работы Райта, как отмечает историк архитектуры Дэвид де Лонг, можно расценить как вклад в эту урбанистическую концепцию. Свой гигантский макет Райт населил миниатюрными моделями спроектированных им домов, «каждый из которых был примером определенного принципа, отражал его идеал “органической архитектуры”, должен был давать ощущение личной свободы, улучшать жизнь людей через осмысленные связи, служить зримым элементом всеобъемлющего порядка», – поясняет де Лонг{101}.
Единственный элемент идеи «города широких горизонтов», который Райту удалось воплотить в жизнь, – это индивидуальный семейный дом. В 1936 году, вскоре после демонстрации макета своего города, Райт приступил к строительству первого из серии небольших и недорогих домов, которые он называл «североамериканскими» («юсоновскими») – именно этот тип жилья преобладал в «городе широких горизонтов». Проекты он публиковал в популярных журналах, например, House and Home и House Beautiful, а их отличительные черты – один этаж, широкая крыша, навес для автомобиля вместо гаража, кухня, соединенная с жилой зоной, камин из необработанного камня – вскоре начали копировать другие строители, предлагавшие клиентам дома «в стиле ранчо». С 1935 года и до своей смерти в 1959-м Райт построил более 150 таких домов, а его идея индивидуального дома «сельского типа», на которой в конечном счете и зиждился «город широких горизонтов», прочно укоренилась в сознании американцев.
Райтовская концепция децентрализации американских городов, вызвавшая столько насмешек, становилась реальностью по мере того, как все больше представителей среднего, а затем и рабочего класса переселялись в пригороды. Более того, в послевоенный период все города «солнечного пояса», например Атланта, Хьюстон и Феникс, развивались по образцу его воображаемого города, разрастаясь вширь, а не ввысь. Эта тенденция была обусловлена рядом факторов. В отличие от новой городской многоэтажной застройки, дома в стиле ранчо и коттеджные поселки стали популярны и пользовались коммерческим успехом. Принятый в 1956 году Закон о федеральной поддержке строительства автострад, в рамках которого финансировалось создание системы межрегиональных автодорог, открыл путь к урбанизации отдаленных сельских районов.
В том же году был построен первый объединенный торговый комплекс, не сильно отличавшийся от «стрип-моллов» под стеклянными крышами в «городе широких горизонтов». Так подтвердился тезис Райта о том, что «идеи всегда предшествуют событиям и предопределяют их»{102}.
Как и предсказывал Райт, автомобиль стал основным видом транспорта. Мало того, технологических факторов, способствовавших децентрализации, оказалось даже больше, чем он предполагал. Процесс переселения людей за пределы городов ускорялся благодаря развитию и удешевлению воздушного сообщения (что он тоже предвидел), а также возникновению кабельного телевидения, видеотехники, мобильных телефонов и интернета (а вот этого – нет). Парадоксальным воплощением его концепции стали не только торговые комплексы, но и другие типы пригородных построек – мегацеркви, бизнес-парки, автозаправки с магазинами и даже загородные «высотки». Несмотря на эксцентричность, Райт безошибочно чувствовал предпочтения и антипатии своих соотечественников. Американцы действительно больше любят индивидуальные дома, чем квартиры, и формула «один акр на семью», казавшаяся в 1930-х утопией, сегодня не так далека от реальности, хотя этот акр, как правило, занимает газон, а не пшеничное поле. Конечно, банальные торговые галереи и закрытые коттеджные поселки – это не то, о чем мечтал Райт, но во многом именно они являются логическим развитием его идей децентрализации.
Впрочем, в одном архитектор ошибался – сам город никуда не исчез. По мере разрастания больших городов, в грубой версии «города широких горизонтов», развивались и их центральные районы, и если старые промышленные центры вроде Детройта, Балтимора и Кливленда пришли в упадок, то Нью-Йорк, Бостон и Сан-Франциско обрели новую жизнь. Впрочем, и сам Райт, должно быть, не слишком верил в собственные радикальные прогнозы. Как раз в период работы над «Живым городом» он создал проект административного здания в пятьсот двадцать восемь этажей на одной из чикагских набережных, назвав его «Иллинойс высотой в милю». «Сегодня никто не может позволить себе его построить, – заявил он во время презентации проекта, – но в будущем никто не сможет позволить себе его
Глава 5
Урбанизм: предложение и спрос
Бурное разрастание пригородов в послевоенные годы произошло не без влияния Фрэнка Ллойда Райта и его «города широких горизонтов», но ускорило этот процесс «долгое жаркое лето» – бунты в американских городах в середине 1960-х. Лос-Анджелес, Кливленд, Сан-Франциско, Ньюарк, Детройт, Бостон, а также нью-йоркские Гарлем и Бедфорд-Стайвесант пережили волну поджогов, грабежей и беспорядков. В течение следующего десятилетия в городах сократилась численность населения, повысился уровень преступности, начался исход деловых предприятий из центральных районов. Старые города Северо-Востока затронул и общенациональный демографический процесс – отток населения в «солнечный пояс». Как отмечает политолог Майкл Бэрон, «в 1970-х население всех южных штатов, включая даже Западную Вирджинию, росло быстрее, чем в среднем по стране, и то же самое можно сказать о западных штатах. Ни в одном из регионов Среднего Запада и Северо-Востока, за исключением трех небольших штатов Новой Англии, такого не наблюдалось»{104}. По словам одного историка-урбаниста, все это способствовало началу «эпохи кризиса городов»{105}. Нью-Йорк, Филадельфия, Кливленд, Детройт и Цинциннати либо объявили дефолт по своим финансовым обязательствам, либо оказались близки к бюджетному коллапсу. Масштабные проекты благоустройства не только не вдохнули в города новую жизнь, но дали прямо противоположный эффект.
Градостроитель Александр Гарвин, автор «Американского города», всеобъемлющего исследования по истории городского планирования в США в послевоенный период, уже в первых строках своей книги отмечает: «У большинства людей возникает одно и то же чувство… разочарование в градостроении как способе исправить ситуацию в американских городах»{106}. И хотя в дальнейшем Гарвин упорно доказывает, что это разочарование неоправданно, он все же признает: «Несмотря на многочисленные впечатляющие достижения, городское планирование в США постоянно сопровождается ошибками»{107}. Он имеет в виду не движения «За красивый город» или «город-сад», остававшиеся популярными и успешными вплоть до 1930-х, когда из-за Депрессии, а затем и Второй мировой войны были приостановлены все крупные строительные проекты. Его книга охватывает период с 1950 по 1970 год. Список приведенных автором градостроительных «ошибок» велик. Он говорит о мерах по благоустройству, так и не ожививших центральные районы городов, о повальном сносе трущоб, из-за которого больше людей лишилось своих домов, чем получило их, о строительстве высотного муниципального жилья, не решившем проблемы бедняков, о культурных, спортивных и административных «центрах», изолированных от городской среды, о прокладке скоростных автострад в черте города, разделившей и уничтожившей целые кварталы. В общем и целом, прискорбный результат.
Эти провалы были столь многочисленны и распространены из-за нескольких факторов. В 1950-х, на волне послевоенной эйфории, на щит возносилась «новизна», и любая новаторская идея, какой бы сырой и непроверенной она ни была, считалась заслуживающей воплощения. К примеру, резко изменился характер муниципальной жилой застройки. Муниципальные дома, сооружавшиеся сразу после принятия Закона о жилищном строительстве 1937 года, не отличались от тех, что возводились частным сектором, – это были непритязательная рядовая застройка с отдельными входами и палисадниками на заднем дворе. Предполагалось, что бедняки хотят жить в таких же домах, как и все остальные. Однако к началу 1950-х сторонники социальных реформ, руководствуясь благими побуждениями, разработали новый тип муниципального жилья по принципам «Лучезарного города». Это были уже не отдельные дома, а многоквартирные «башни», где балконы заменяли палисадники, а улицы и тротуары – открытые пространства.
Проблема, как едко заметил Мамфорд, заключалась в том, что вместо «города в парке» у проектировщиков обычно получался «город на парковке»{108}. У муниципальных служб не было денег на ландшафтный дизайн, содержание и обслуживание новостроек и их охрану, а после принятия федеральных законов, запрещавших селекцию жильцов, они вскоре превратились в социально ущербные «заповедники нищеты». Вестибюли и коридоры были изуродованы вандалами, лифты не работали, лестницы превращались в мусорные свалки, крыши протекали, а разбитые окна никто не чинил. Матери-одиночки, не имевшие денег, чтобы нанять нянек для своих малышей, были прикованы к собственным квартирам, а шестнадцатью этажами ниже слонялись подростки, оставшиеся без присмотра{109}. В отсутствие ремонта многие квартиры становились непригодными для жилья. Всего через двадцать лет отчаявшиеся муниципальные чиновники начали сдаваться. В 1972 году была снесена первая из таких крупных новостроек – жилой комплекс Прюитт-Игоу в Сент-Луисе.
Снос Прюитт-Игоу получил наибольшую известность, поскольку автор проекта архитектор Минору Ямасаки (позднее он же спроектирует башни-близнецы Всемирного торгового центра в Нью-Йорке) получил за него премию, но это был отнюдь не единичный случай. В течение следующих двадцати лет такая же судьба постигла муниципальные жилые здания в Балтиморе, Филадельфии и Детройте, снесен был и комплекс Роберт Тейлор Хоумс (на 4321 квартиру) в Чикаго. Стала очевидна еще одна особенность провалов планирования – масштаб. Стандартизация обучения архитекторов и планировщиков привела к тому, что в разных городах воплощались одни и те же идеи. А стремление американских городов привлекать жителей и бизнес побуждало их «не отставать от соседей».
Стоило Лос-Анджелесу избавиться от трамваев, и этот вид транспорта был признан устаревшим; когда в Чикаго проложили скоростную автостраду в черте города, это немедленно стало примером для подражания; если в Нью-Йорке сооружался культурный центр, власти городов поменьше действовали так же. Линкольн-центр, как предсказывала Джекобс и другие критики, оказался слишком раздутым и помпезным проектом. Новый административный центр Бостона представлял собой малопосещаемую, продуваемую всеми ветрами площадь вокруг мэрии размером в 9 акров, и любые попытки привлечь туда людей неизменно проваливались. Судьба Административного центра Чикаго (ныне Центр Ричарда Дэли) и окружавшей его площади сложилась несколько удачнее, но и он не пользуется особой популярностью у жителей.
Высотное строительство, культурные центры, просторные площади были неотъемлемой частью урбанистического идеала Корбюзье, как и принцип отделения пешеходов от автотранспорта. Первую попытку внедрить этот принцип в центральных районах американского города предпринял архитектор и градостроитель австрийского происхождения Виктор Грюн. Его генеральный план развития Форт-Уорта (Техас), разработанный в 1956 году, предусматривал сооружение эстакадных дорожек для пешеходов. Хотя проект не был реализован (общественность сочла его слишком дорогим), он вызвал восхищение у планировщиков, и в центрах многих городов стали создаваться крытые пешеходные зоны. В Миннеаполисе, Сент-Поле и Калгари в канадской провинции Альберта были построены крытые эстакады для пешеходов (так называемые Skyways), а в Далласе, Хьюстоне, Филадельфии и Монреале предпочли подземные пешеходные улицы. В городах с экстремальными климатическими условиями стали популярными пешеходные зоны с обогревом и кондиционированием; неясно, впрочем, оправдывало ли удобство, связанное с защитой от стихии, их высокую стоимость. Сторонники отвечали на этот вопрос утвердительно, но критики указывали, что разделение пешеходных зон на крытые проходы и обычные тротуары снижает активность и там, и там и негативно влияет на оживленность городских улиц{110}.
Более дешевый способ создания пешеходных зон заключался в том, чтобы закрыть некоторые улицы для автотранспорта, поставить скамейки, соорудить газоны и фонтаны. Здесь существовало три варианта: «полупешеходные» улицы, где тротуары расширяются, а автодороги, наоборот, сужаются (обычно до двух полос с запретом на парковку); транзитные улицы с полосой для общественного транспорта и запретом на въезд для других машин и чисто пешеходные зоны, закрытые для любого транспорта. Первая американская пешеходная зона появилась в 1957 году в городе Каламазу (Мичиган). В течение следующих двадцати лет аналогичные шаги были предприняты в двух с лишним сотнях городов Северной Америки. Однако проблема, как указывала Джейн Джекобс, заключается в том, что «градостроительные схемы, связанные с объявлением улиц пешеходными, могут,
В послевоенные годы архитекторы и критики-«модернисты» упрекали движение «За красивый город» в приверженности «офранцуженному» неоклассицизму и элитарной эстетике, противопоставляя им концепцию «практичного города». Впрочем, «гражданское искусство» вернулось к нам в неожиданном обличье. В 1965 году было снесено здание Пенсильванского вокзала в Нью-Йорке, спроектированное архитектурным бюро McKim, Mead & White. Это событие дало толчок движению за сохранение исторических памятников, чьи побудительные мотивы были связаны с эстетикой не меньше, чем с интересом к прошлому. Большинство самых ценных памятников архитектуры в американских городах отнюдь не случайно относятся к одной и той же эпохе, поэтому охрана исторических памятников чаще всего становится синонимом сохранения «красивого города». В частности, громадные вокзалы: вашингтонский Юнион-Стейшн, вокзал на 30-й улице в Филадельфии, Гранд-Сентрал в Нью-Йорке, Юнион-Стейшн в Лос-Анджелесе – сегодня восстановлены во всем прежнем великолепии.
Здания вроде вашингтонского Юнион-Стейшн напоминают нам о том, что эпоха «красивого города» остается эталоном городской архитектуры. В 2007 году в США был проведен общенациональный опрос, в ходе которого респондентов просили назвать их любимые американские здания. Среди наиболее популярных оказались Мемориал Джефферсона, Мемориал Линкольна, здание Верховного суда США и Национальная галерея в Вашингтоне, Художественный музей в Филадельфии и Трибьюн-Тауэр в Чикаго – все они были построены в 1925–1943 годах.
В список пятидесяти фаворитов попали Эмпайр-Стейт-билдинг, Вулворт-билдинг, Крайслер-билдинг, отель «Сент-Реджис», отель «Уолдорф Астория», вокзал Гранд-Сентрал и Нью-Йоркская публичная библиотека – и это только в Нью-Йорке. В целом произведения архитектуры, созданные в 1900–1940 годах, составляют более половины в списке пятидесяти самых популярных зданий – впечатляющая статистика, особенно если учесть масштабы строительства в стране после 1940 года{112}.
А как сложилась судьба «города-сада» Эбенизера Говарда? Последние «пригороды-сады» были построены перед Великой депрессией, но отнюдь не изгладились в памяти людей – почти все эти районы, созданные в 1900–1930 годах, в том числе Форест Хиллс Гарденс и Палос Вердос Эстейтс, сохранились до наших дней и процветают{113}. Поэтому в глазах наших современников, подыскивающих себе жилье, «пригороды-сады» ассоциируются не с устаревшей градостроительной концепцией, а с привлекательной недвижимостью. В 1980-х градостроительные идеи Рэймонда Энвина и Джона Нолена возродились в виде «нового урбанизма». Начало было положено строительством Сисайда – не «пригорода-сада», а маленькой курортной деревушки на северо-западном побережье Флориды. Резонанс от проекта намного превзошел его размеры. Покупателей привлекала живописная традиционная архитектура; застройщики, которых обычно мало волнуют архитектурные проблемы, обратили внимание на его коммерческий успех. Главные уроки «нового урбанизма» заключались в том, что люди высоко ценят удачную планировку и дизайн и готовы мириться с достаточно плотной застройкой, если она порождает у жителей ощущение общности.
В результате возникли поселения нового поколения – Кентлендс в Мэриленде, Стэплтон в Колорадо, Айона в Южной Каролине, Болдуин-парк и Селебрейшн во Флориде. В этих проектах старая модель «пригорода-сада» была адаптирована к современным реалиям – выросшим ценам на землю, распространению личных автомобилей и значительному росту конкуренции на рынке жилья. Новые поселения были не так изысканны, как оригинальные – солидную каменную кладку и искусную отделку заменили виниловый сайдинг и ролль-ставни. Да и по размерам они превосходят своих маленьких предшественников: Селебрейшн рассчитан на 20 тысяч жителей, Стэплтонна 30 тысяч. Однако основные принципы, сформулированные Энвином, остаются неизменными: компактность и разнообразие дизайна, разнотипность домов, «шаговая доступность» всех объектов и порождаемое этой компактностью чувство добрососедства. Но нынешние застройщики учитывают главный урок Энвина – при разработке новых проектов можно многое почерпнуть из прошлого, из «индивидуальности небольших городов». «Пригороды-сады» нового поколения многое заимствуют у образцов начала ХХ века и даже колониального периода, например, у Чарльстона и Саванны. Противники пренебрежительно называют этот стиль «неотрадиционным» и «ностальгическим», но именно ощущение преемственности привлекает покупателей.
Урбанистические теории Корбюзье по большей части не выдержали испытания временем, но и полностью несостоятельными их назвать нельзя. Концепция «башен в парке» потерпела полное фиаско в качестве образца для социального жилья, но жизнь в высотных домах оказалась привлекательной для другой категории потребителей. Многоквартирные дома в американских городах появились намного раньше, чем идея «Лучезарного города», и тоже под парижским влиянием – первые квартиры в Нью-Йорке в конце XIX века даже назывались «французскими»{114}. К 1920-м с появлением таких зданий, как 41-этажный Риц-Тауэр (первый в городе жилой небоскреб), 27-этажный Сан-Ремо и его «брат» Эльдорадо в стиле ар-деко (все они были спроектированы Эмери Ротом), «квартирная жизнь» в Нью-Йорке набирала обороты{115}. Рот был сторонником так называемого итальянского небоскреба – две башни Сан-Ремо, наподобие античных храмов, увенчаны портиками, а другой его проект, высотное здание Бересфорд – тремя куполами. Квартиры в этих необычных домах были гигантскими – с залами и гостиными, верандами и соляриями на крышах, комнатами для прислуги и буфетными. Нередко встречались даже апартаменты на восемнадцать комнат или двухуровневые квартиры. То есть веранды на крышах, двухэтажные квартиры и «поднебесные виллы» появились в Нью-Йорке задолго до того, как Корбюзье включил их в свой «Лучезарный город». Впрочем, тот факт, что наибольшей популярностью в Нью-Йорке пользуются квартиры с видом на Центральный парк, в какой-то степени подтверждает обоснованность его концепции «высоток, окруженных зеленью»[8]. Об этом же свидетельствует и сравнительно недавняя мода на квартиры в модернистских высотных зданиях из стекла и бетона. Но есть одно существенное несовпадение: речь идет о жилье класса «люкс», со швейцарами и дворниками, домашней прислугой, огромными кухнями и мраморными ваннами – всеми атрибутами «буржуазности», которые Корбюзье не выносил.
Поделиться книгой: