Чехия. Инструкция по эксплуатации

Ведь этот суперзвук содержит даже слово řeč (разговорный и письменный язык). Ну а řiká (говорит) само за себя. Когда недавно один лингвист доказал, что родовой возглас нашего Я способно издавать какое-то индейское племя в Южной Америке – к тому же в звучном и беззвучном вариантах – многие из нас опечалились. В тропических джунглях чех обнаружить нечто подобное никак не ожидает. Но в настоящее время мы уже так же горды, как перед тем.

Но вот у не-чеха нет обязанности выговаривать звук ř. Ему мы можем простить. Ибо, как известно, в сумме мы весьма великодушны. Иногда мы даже способны показать, как можно приблизиться к идеалу. Дорога на чешский Парнас длинна и терниста, так что лишь немногие способны достичь божественной вершины. Но мы способны согласиться даже с каким-нибудь "рш", "ржь" или с чем-то похожим. Столь же великодушно относимся мы к чудакам, которые пытаются понять другие наши фонетические национальные блюда – которые добровольцам кажутся более легкими и понятными, но очень скоро и здесь они попадают в ловушку.

Взять хотя бы r или l, которые, как правило, считаются безвредными. На первый взгляд, каждый их знает, но только до поры до времени, когда появится какой-нибудь vlk или vrh. Vlk - это вам никакая не военная аббревиатура, а только лишь волк, самый настоящий lupus с оскаленными клыками. Ну а vrh (бросок) – это наш козырный туз, главный выигрыш как выброшенная на игральном кубике шестерка. Они доводят до сумасшествия не только народы средней величины, но даже крупнейший в мире народ – китайцев. Потому что они не знают разницы между этими согласными, не говоря уже о том, чтобы все их вместе выговорить Так что у них не остается ничего другого, как только склонить голову перед данным достижением чехов, тихонечко завидовать и разрешать пользоваться своими палочками без выплаты авторских гонораров.

Недавно нам удалось даже покорить Америку – и тут уже наше счастье было полным. Одна телевизионная станция провела конкурс на американскую фамилию, которую труднее всего выговорить. И кто выиграл? Ну, пожалуйста? Конечно же мистер Влк – на все сто чехоамериканец. Тут же за ним были мистер Крк (шея), Прст (палец), Млс (деликатес) и Клк (прядка) и множество других. И не думай себе, чехоразведчик, будто бы нас можно ввести в заблуждение каким-то там Вильком, Керкем, Перстем или Милсом! Такие господа здесь не проживают! И всякое наше чехо-ухо тут же чует разницу!

А все потому, что наши перекатывающиеся r и щебетливые l – собственно говоря, гласные. Они поют, звучат и образуют слоги! В том числе и у нашего гудящего h имеются собственные права – несмотря на расположение в средине слова, ты не можешь отобрать его порции воздуха. Говоря просто, как только тебе удастся спеть еще и согласные и красиво передвинуть их вперед, в сторону зубов, тогда храм чешского языка откроется перед тобой, тогда-то тебе удастся врх (vrh – бросок), ты покоришь врх (vrch – гора, вершина) и обрадуешь наше срдце (srdce – сердце).

Но обрадует нас даже сама попытка решения чешской головоломки. Мы, чехи, осознаем свою языковую акробатику и считаем чешский язык умением и искусством. И вовсе не будем тебя обвинять, когда ты, будто храбрый аргонавт, разобьешься на скалах.

Ты не выведешь нас из равновесия экспериментами с гласными, которые тебе известны, и о которых ты думаешь, будто бы те и наши. Открывай новые качества высказывания, желай нам надражи (nádraží – вокзал) вместо на здрави (na zdraví – на здоровье)[9] и делай из чешского языка еще больший ребус, чем тот на самом деле таким является. Хотя нас ты итальянизируешь или испанизируешь, но, тем не менее, древние бойи когда-то вышли из пред-Чехии (то есть, отсюда), чтобы оставить свои следы в Италии и Испании, а так же, хотя именно их мы должны благодарить за само название "чех", наша буква "с" суверенна и независима! Мы не позволим ее отобрать ни за какие коврижки, и не позволим сделать из нее ни каркающую "к", не допустим каких-либо фокус-покусов с "ч" или "тш".

Не забывай золотого принципа, что наше "с" никогда (а у нас это и на самом деле кое-чего значит) не является "к". Она никогда не теряет своей цицероновского волшебства. Всегда это Цецилия, и, несмотря на всяческие рационализаторские идеи, она не превратится в Кецилию. Вацлав Гавел – это вам никакой не Ваклафф или Ватшлафф. Ко всему этому необходимо приложит цит (cit – чувство)! И такой вот цит – это вам никакой ни "кит", не говоря уже – о ужас! – про "тшит"! Ты можешь приблизиться к нам по-итальянски, когда воспользуешься южными гласными звуками. Быть может, бойи и привезли их в качестве военных трофеев, когда их таки прогнали из Рима. Вместо того, чтобы забрать саженцы винограда – к примеру, Кьянти – для них у нас не было соответствующего климата, они забрали "а", "е", "и", а еще "о" в качестве вокального вина. Потому мы радуемся, что там, на юге, под нечешским солнцем между деревушками Чеччи и Леччи (не напоминает это тебе Чеха и Леха) зреет чудное красное вино, которое до настоящего времени зовется "Чеччи", река же с названием Чечина все так доползает до Средиземного моря, у нас же, помимо плков, влков и крков, тоже имеется контрабанда гласных звуков родом с Апеннин. Потому что чешскую музыку, которая сама по себе является замечательным понятием и достижением, было бы невозможно составлять исключительно из согласных.

Ясный звук наших гласных – это врата к чешской радости. Мрачные тона у нас исключения. Мы не любим драм и бесповоротно утраченных вещей, либо-либо. Наверное, именно потому мы презрели грамматический род, поскольку, похоже, нам мешала его страсть к упорядочиванию. Когда у нас какое-нибудь летучее явление сделается постоянным понятием, оно еще никак не может справиться с окончаниями. Они же у нас бывают живые и неживые, регулярные и особенные. Значительно чаще, чем в других языках, нужно еще выбрать себе и пол. И все это экономит время и место. Предложения становятся короче, как написанные, так и проговоренные. Вместе с переводом чешский автор обретает значительность. На немецком языке его текст автоматически становится на четверть длиннее. Все это радует сердце (srdce) и пополняет кошелек.

Понятное дело, расширенность нам полностью не чужда, только мы достигаем ее с помощью других средств/ Болтовня – это мы любим. Вполне возможно, что английское "chatter" свое "ч" взяло как раз из чешского языка. А наш прародитель Чех звался Chat, то есть, простите, "Чет"!

То есть, если говорить в общем, то речь идет о приятном занятии, и наша болтовня не может избежать какого-то содержания. Наш человек в Нью-Йорке, когда слышит: "Nice to see you", сразу же делает вывод, что его рады видеть, следовательно – и слышать. Ну а вопрос: "How do you do?", для него прекрасный повод начать длинный рассказ о том, как у него по-настоящему идут дела. Семейные перипетии для нас штука весьма интересующая, так что о них рассказывают с истинным наслаждением. Нет, конечно же случаются провалы, неудобства и неуспехи. На вопрос: "А вот ты слыхал / а вы слыхали…?", мистер Плк автоматически отвечает мистеру Чету: "Конечно, ясен же перец". Просто он всегда прекрасно информирован и с радостью подкинет свои три копейки к любой сплетне, тем более, когда, вопреки собственному заявлению, услышит ее впервые. Так рождается правда слуха, и в сумме что-то там всегда совпадет. Ну а уж в самом худшем случае, правдивой останется эта вот фальшь.

Но зло здесь не является намерением или основным принципом. "Коварство и любовь" – это ведь не чешское произведение. У нас интрига или коварные замыслы – всегда как-то бесчестно. Она должна быть – как минимум – забавной, в противном случае, интрига пробуждает жалость, сочувствие – а сочувствие всегда объединяет.

Этого нашего тотального всеведения ты спокойно можешь не любить, но всегда его учитывай, дорогой наш чехоразведчик! Либо сам к нему чего-нибудь прибавь, либо смени тему. Но, внимание – только не на погоду! В противном случае ты оказался бы невежей. В запасе всегда хорошо иметь чего-нибудь интимного. Понятное дело, свеженького и современного. Ведь если во время нашего щебетания случится нечто такое, что случиться не должно, самое важное, что ты при этом присутствуешь. Такое вот наличие – это святая вещь. Мы ее обожаем и стараемся, чтобы оно продолжалось как можно дольше. Наша жизнь сама по себе – это месса для Бога Присутствия. Мы ставим на такие понятия, которые рождаются в ходе беседы. И довольно парадоксально признаем за пустословие все то, о чем нельзя таким вот образом болтать. Разговор, беседа – это чистой воды актуальность. Ты можешь его прервать, но пока имеется надежда, что нынешнего собеседника еще встретишь, еще не все потеряно. Мы не игнорируем ни прошлого, ни будущего. Никто из нас не отрицает, что эти понятия оба существуют. Тем не менее, как бы заранее известно, что они оба гораздо слабее актуальной действительности. Эта же наша привязанность к тому, что делается сейчас, находит свое отражение в грамматических временах. Нашему человеку практически вполне достаточна одна форма для прошлого и одна для будущего. Между Было и Будет, столь просто понимаемыми, лежит пространство практически безграничное, страна великого Есть. Наши глагольные отношения.

Чет-болтун желает знать все. Он желает знать, происходит какая-то вещь полностью или по кусочкам, она повторяется или нет, имеется ли там шанс на успех или никакого, развивается ли она в некоем тотальном Сейчас или только лишь в растянутом по времени Здесь. И в обязательном порядке он желает это знать незамедлительно, в ходе разговора. Очень часто – в одном-единственном слове. Попросту, он желает посходить с ума прямо тут, и прямо сейчас, сразу же. И беда, если бы себя nenavydováděl (не нарезвился), это совершенно не означало бы просто и коротко: er hat sich nicht ausgetobt (он не успокоился – нем.), равно как и: er hat stückweise und wiederholt getobt, bis er letzendlich doch nicht genus davon hatte (он бушевал, фрагмент за фрагментом, и многократно, пока он, наконец, не насладился этим – нем.). Чувствуете плотность нашего словотворчества?

В немецком языке реальность – это проблема действия – Tatsache (факт). Но имеется еще и реальность сама в себе – действительность минус активность. Только наш мистер Чет не очень-то в нее верит. Реальность он желает спутать, пленить. Он ведь дотошный – это генеральный контекстуалист. Если такого термина до сих пор не было, давайте зарезервируем его для мистера Чета! Это стремление к прикосновению и к настоящему в нас настолько сильно, что составные (composita) выражения – в особенности, профессиональные понятия – у нас легкой жизни не имеют, хотя грамматически и возможны, и очень многое упростили бы. Только мы априори им не верим и желаем обладать контролем над ними, прежде чем запустить в нормальный язык и словари. Абстракция у нас должна быть необходимой, должно быть очевидно, что ее невозможно игнорировать.

Немецкий язык мог создать слово Hochhaus (высотка, дословно: высокий дом), сразу же, как только появилось первое отвратное сооружение такого типа. В Чехии должны были пройти годы, и нужно было выстроить тысячи "башенных домов, домов-башен" (věžový dům), прежде чем распространенное выражение věžak превратилось в официальный термин.

Бог нас сотворил такими: здесь мы существуем и не можем иначе…

Подобного рода слова звучат, словно отлитые из стали. В конце концов, произнес их Мартин Лютер. Чет, скорее всего, сказал бы по-другому:

Я нахожусь здесь – но мог бы находиться и где-то еще.

Ведь бытие – это движение! Точно так же, как деревья – это замедленные в своем движении молнии, ну а молнии это всего лишь очень быстрые… деревья небес.

ШУМАВА, АХ КАКОЙ ШУМ

Чешское слово bůh (бог) – это не то слово buh, посредством которого наши немецкие соседи высвистывают бездарных актеров. Миниатюрное колечко над гласным звуком "u" – это еще одно чудо чешского языка. Оно дает понять, что вот тут мы, собственно, должны сказать "ú" (то есть "у" удлиненное), только это было бы слишком просто, и по нему невозможно было бы узнать, что во втором падеже этого существительного в этом месте мы говорим "о". А вообще нам известны четырнадцать падежей. Семь для единственного числа и семь для множественного! То есть, наша экономность в данном случае выкуплена очень даже задорого. Можно сказать, это просто расточительство. Но одновременно с этим мы сообщаем, что это "о" когда-то здесь было. Когда-то, в самых началах чешского языка, был bůh, boh или bog, а возможно, еще bag и bac, как в слове "бакшиш". То есть, великий господин, который иногда бросит чего-нибудь, пригодного для еды, кусочек какой-то. Но не хлеб наш насущный, который печет Великий Пекарь, хотя это вот bac (baker – англ.) и наше peku (пеку – чеш.) могли бы на это указывать. Старый чешский бог наверняка имел в виду еще и мясо. Благосостояние, богатство. Но такое вот его непосредственное соединение нас раздражает. Ибо, в конце концов, богатства желает каждый, в том числе и бедняки. А он раздает бакшиш по собственному признанию. Чехи частенько попрекали его этим – поэтому в наказание получали меньше, чем он хотел дать. В Моравии к нему относились по-другому, вот они и получали больше. То есть, они были попросту более вежливыми.

По этой причине я не утверждаю, будто бы у нас два бога, но, возможно, просто у нас различные стили набожности: моравский и чешский. Чешская набожность дерзкая, моравская – милая. Чешская – упрямая, моравская – умеренная. Чешская – требует, моравская – помогает. Для чеха из Чехии, история это смесь всего. То, что с нами сталось, хотя стать не только не должно было, но буквально не могло. Для моравов – это сумма, результат. Возможно здешний Господь Бог сидит себе на Палаве[10] с кружечкой винца и с удовольствием иногда слушает местные песни. Возможно, ему нравится их несколько лидийский[11] характер. В Чехии Господь Бог – это hospodin. Он ходит в господу (hospoda – пивная, трактир), где пьет пиво. Господа – это наша цитадель.

Только не Festung Böhmen (крепость Чехия – нем.), как когда-то польстил нам Бисмарк. "Кто владеет Böhmen, тот владеет Европой!". Понятное дело, на нас тогда это произвело впечатление: достаточно того, что мы находимся у себя дома, а Европа уже и наша. Ради этого вот бисмарковского сравнения мы, возможно, даже были бы склонны принять название Böhmen. Но вы заметили? Если только кто желал завоевать Böhmen, попадал в Чехию, а потом снова убегал.

А так мы вообще-то очень легко доступны. К нам ведут красивые дороги! Горные гряды манят. Речные долины ну просто как из-под иголочки. Взять хотя бы Лабу (Эльбу), которая течет и через Саксонию, а у нас – через Ловосице илиТерезин. Проедешь Карконоше[12] через Наход, и через минуту ты уже в Храдцу Кралове или под Садовой. Или же через Пржимду из Баварии на Пильзно. Чешский Рай[13] – звучит практически божественно! Манят и наши приграничные курорты, к примеру, Марианьске Лазне или Карловы Вары. Из Австрии к нам можно добраться по особо красивой дороге – похоже, именно поэтому Австрия так долго нас и удерживала. Возьмем, хотя бы, моравский вариант – через Зноймо. Из Польши, с севера – на Остраву, а там и на Оломунец. А еще к нам можно въехать через Словакию – и мы по этому поводу никак не перестаем удивляться. После стольких лет в одном спальном мешке со словаками трудно считать их чужими. Но мы закаляемся. При случае, хотя и с опозданием, мы пытаемся вчувствоваться в то, а как могла бы чувствовать себя Австрия, с которой мы когда-то поступили так же, как словаки с нами.

Так или иначе, но в Чехию можно вторгнуться откуда угодно. Мы не представляем собой особого географического сопротивления. Даже если когда-то мы и были твердыней, то захватить ее, и даже завоевать, было весьма легко. Большинство названий, которые я здесь привел, это еще и названия полей битв, перечень наших поражений. "Рай земной…" – ну, возможно, на первый взгляд, а в действительности? Совершенно иначе. Подобные строфы порождаются романтическими сердцами, и язык патриотов просто пухнет от них. Тем не менее, страну чехов очень легко просмотреть назквозь и… так же легко не заметить. Преодоление наших гор, это детские игры, никакой стеной они не являются. Если подсчитать, не придираясь, то каждые полвека к нам забирается непрошеный гость с какой-то собственной мрачной правдой, которую он собирается нам объяснить. Ничего удивительного, что нас эта правда всегда довольно-таки пугает, раз уж мы вытерпели столько ее версий!

Но так с нами было не всегда. Когда-то правда нравилась нам как таковая, сама по себе. Мы были не только правдивыми, но верящими в правду. В Божью Правду. Какое упоение, головокружение, шум небесных сфер. Здесь, на Шумаве, такая правда обращалась к тебе особо пьянящим образом. Шумава – это место, где шумит и в природе, и в голове[14]. Здесь легко быть гордецом, чувствовать себя равным Господу Богу. Ведь именно отсюда родом еще и Ян Гус с Яном Непомуценом - наши вздорные святые, слава которых пересекла чешские краницы.

Первый до нынешнего дня – по крайней мере, на бумаге – обеспечивает нам титул божьих воинов. Хотя, в основном, только в наших учебниках, поскольку Европа относится к нам не столь серьезно. Помимо имени, о своем святом мы знаем крайне мало. Фамилия, якобы, Нана, то есть не уменьшенная, а местная форма библейской Анны, до настоящего времени в чешском языке применяется для определения наивной девицы. Такая вот родовая фамилия существовала в Гусинце еще в 1653 году. О молодости Наны сведений нет. Одно лишь кажется стопроцентно надежным: мать желала из молодого человека сделать господина. Господина - священника, поскольку дорога выдвижения для талантливого бедняка вела исключительно через духовное сословие. А мать Яна Гуса наверняка была особой серьезной. То была набожная душа, что весьма долго было типичным для Шумавы.

Сам Нана говорил о себе, что он родом из Гуси, что, скорее всего, было проявлением тщеславия, чем информацией о месте происхождения. Потому что поначалу он писал, что родом из Гусинца, но потом данный атрибут упростил или улучшил, вдохновленный замком Хус (Hus – гусь), который когда-то, вроде как, был гнездом рыцарей-разбойников и располагался неподалеку от места его рождения. Новая фамилия впоследствии сделалась предлогом для шуток не только для врагов, но и для самого Гуса. Еще долго после сожжения на костре его противники обменивались шуточками о гусиной печенке. Но это была всего лишь народная этимология. Здешний регион очень старый, еще пред-чешский, причем, во многих слоях. Придание себе фамилии на основе местности означало проникновение в эти слои – следовательно, фамилия "еретика" в чем-то дает отсылку к археологии названий. В названии Гусинец (Husinec) слышны призвуки hus – gus, то есть обозначения болот, как в немецком Hüsede (в прошлом - Husidi) или в голландском Heusden (Husdun). Славянская колонизация наткнулась здесь на субстраты предыдущих языков и поглотила их. Об этом же свидетельствует и здешний человеческий тип, которому приписывается "галльский характер".

Целая плеяда религиозных энтузиастов, рожденных в этом скоромном уголке, изменила чешскую историю. Наряду с Яном Гусом и Яном Непомуценом, это еще известный из битвы под Грюнвальдом Ян Жижка, пробуждающий ужас защитник Правды и гетман из Троцнова, по-немецки Trotzenau, то есть, из Спржецивова. А еще – Петр Хелчицкий с истиной неприменения насилия, вдохновленный провансальским Пьером Вальдо (Waldes), который, в конце концов, стал патриархом умеренных, но крепких верой чешских прото-протестантов. Говорят даже, что сам Вальдо (Waldes), которого заставили покинуть южную Францию, когда ему не удалось убедить ее жить в правде и бедности, сбежал на наш юг. И, вроде как, лежит здесь, втайне захороненный, вслушиваясь в шум чешских (бойских) лесов.

Все эти трое – Жижка, Хелчицкий и Гус – отличаются типичной для данного региона серьезностью и энтузиазмом, а лучше: энтузиазмом, пропитанным серьезностью. Здесь, уж если кто примет какое-нибудь решение – толи на холодную голову, то ли импульсивно – то стремится к тому, что постановил, со всей силой и энергией, пока этого не достигнет или же пока его самого не победят.

Гус тоже был вылеплен из такого теста. Из приходской школы в Прахатицах в Прагу пробились только самые прилежные. В грешный город словно Вавилонская башня, центр вселенной с его universitas – прекрасным учебным заведением, которое вот уже полвека своей магией притягивало молодых людей, жаждущих знаний и успехов. Университет был гордостью страны, созданный великим отцом малого народа для людей из-за гор: баварцев, чехов, поляков и саксонцев – понимаемых так в географических категориях, а не per lingua (по языку – лат.). Четыре nationes обладали собственным голосом. Император желал иметь в Праге Сорбонну. Nationes имели одинаковые права, но не разговаривали на тех же языках. Преобладал немецкий – по очевидным и практическим причинам. Ведь даже среди людей из Чехии не каждый знал чешский язык. Официальным языком не только лишь школы, но и всей тогдашней Европы – а так же лекционным языком – была латынь. На латыни беседовали о совместных проблемах и делах, а мы – чехи – переживали не только novum университета, но так же novum или буквально даже чудо универсализма. Потому поначалу нам не мешало, что этот чешских (и отчасти böhmisch) голос был одним-единственным, поскольку просто соответствовал пропорции и уровню.

Гусу вскоре должно было исполниться двадцать лет, когда он отправился в метрополию – в те времена, одной из трех-четырех таких во всей Европе. И наверняка та его очаровала. Замечательный перекресток, магнит множеств. Именно так, как желал и планировал Карл IV, когда выдвигал Прагу в качестве центра собственной империи, mater urbium. В качестве второго Люксембуржца на градчанском троне он достиг того, о чем ранее чешские короли только мечтали – страна сделалась политической осью всего континента.

Вот только Карл пересолил с силой страны. Когда он лежал на смертном ложе, страна уже тряслась в своих основаниях. Зато сын и наследник короля валялся пьяным под столом в корчме, которая сейчас называется "У брабантского короля". Ты, дорогой мой чехоразведчик, обнаружишь ее сразу же под Замковой Лестницей при улице Труновской под пятнадцатым номером. Как раз под тамошним готическим сводом восемнадцатилетний ососок узнал о своем счастье-несчастье. Этот вот Вацлав (номер четыре) в банальные времена наверняка был бы банальным королем. Но в погруженной в хаос империи о означал исключительно плохой выбор. В году его коронации произошла церковная схизма, появилась пара или даже троица римских пап, к моменту же его ухода – конфликты достигли апогея. Конец Гуса представлял собой предсказание конца Вацлава, а этих двоих судьба связала особым узлом. Без Аморального Вацлава наш Порицающий Проступки Ян – наш громогласный и суровый проповедник, наверняка бы закончил жизнь одним из нудных doktores.

На свет он выплыл, когда фундаменты державы начали сильно скрипеть. На город уже пала первая крупная тень. Коррупционный режим короля Вацлава привел к серьезному финансовому кризису, а пражская чернь, подстрекаемая шовинистическим проповедником Ешком, пошла на евреев. Топорами, мотыгами и просто голыми руками в гетто было убито более трех тысяч человек. Более одной десятой части горожан. Случилось это на Пасху, во имя Господне. Пощадили только нескольких детей, сирот – потому что кто-то их окрестил, так что теперь они считались своими. Размер этого варварства превышал все, что до сей поры наши люди знали или что совершили. Еврейский город был обращен в пепел, в пасхальный вторник горели огромные кучи трупов. Над Прагой вздымался густой, удушливый дым и ни за что не желал расходиться.

Но Вацлав посчитал это наступлением на собственное величие. Отреагировал он слишком поздно и крайне слабо. В принципе, погром весьма соответствовал его стилю жизни императора и короля, он соответствовал его эксцессам и финансовым махинациям его фаворитов. Все эти королевские дружки были чистокровными чехами, помещиками на полную катушку, баронами, специализирующимися в пьянках и скандалах. Помещик (zeman) – это наш такой landlord, дорогой мой чехоразведчик, не какой-то там Seemann, не моряк[15]. То был человек крутой, который сначала бил, а только потом расспрашивал; мелкий такой чешский дворянин, несколько грубоватый. Помещик из Радчи, некий Радечский, был основателем рода, который сделал карьеру в армии. Тот знаменитый Радецкий связан с нами родством. Помещик по фамилии Жижка во времена Вацлава начал свою боевую карьеру. Помещик, попросту Junker. Если у нас кто-нибудь желает карабкаться наверх, он должен ступать по земле, а не по морю.

В компании своих дружков Вацлав чувствовал себя превосходно. Они были его ровесниками, а прежде всего – любили хорошенько выпить, так что наливали ему, а потом уже тиранили мир своими грубыми шутками. Они любили молодых, сильных молодцов и борзых псов, громадных, что твой теленок. Зато они ненавидели монахов, тех ловкачей, которые так размножились во времена вацлавового отца . Это как раз те самые бароны и разъяснили королю, что огромным наследием отца можно управлять из маленьких чешских замков, в перерывах между охотами и пьянками. И они, наверняка, даже верили в это – в конце концов, они же были людьми, ходящими по земле, детьми провинции. И, в соответствии с представлениями тех времен о мире, даже могли чувствовать так, словно находятся в самом его центре.

Америку открыл настоящий Seemann только лишь через сотню лет, и вновь оттеснил чешских "земанов" на периферию. В ту самую провинцию, откуда был уже только шаг к политическому упадку. И чешский упадок вскоре пришел. Возможно, он и не был столь глубоким и жестоким, если бы наш эгоцентризм видел еще и морскую, а не одну только пивную пену. Изменение карты мира не затронуло нас столь жестоко. Но мудрость предвидения в политике – это растение крайне редкое, что уж говорить про те времена. Ведь между Крживоклатом и Карлштейном[16], а так же другими маленькими замками короля Вацлава расстилались чудные долины стабильного мира. И легко было поверить, что все так стабильно и будет.

Если бы ты, чехоразведчик, пожелал посетить нас на поезде, то за Беруном, над рекой слева обрати внимание на силуэт замка Карлштейн. Он появится всего на мгновение, но строение это более чем возвышенное и многим объясняет наше тогдашнее высокомерие. Или же приезжай на автомобиле и устрой объезд вокруг Праги, через Карлштейн и Крживоклат. Тогда ты поймешь, что Вацлав мог чувствовать себя здесь превосходно. Мало кому в истории удалось отправить псу под хвост столь замечательную позицию, что была у этого чешского неудачника с командой своих красавцев-провинциалов.

Но в Праге все начало закипать. Гус тоже это знал, хотя поначалу молча. Не ропща, ломал он хлеб бедных студиозов, но, наверняка, тот не очень был ему по вкусу. Зато тем более прилежно карабкался он по ступеням учения, чтобы, в конце концов, стать магистром. Это титул открывал доступ к пражской, наднациональной элите духа. Но новое положение не лишила Яна связи с Чехией. Наоборот, как будто бы суровая дисциплина, которую он к себе до сих пор применял и которую должен был благодарить за собственную карьеру, теперь должна была избрать надличностную цель. Гус столь долго и основательно тренировался в аскезе, что порок сделался для него личным соперником. Из равновесия его выводили не только явные вины Церкви, но, прежде всего, нарушение шестой заповеди – прелюбодеяние, секс; эта скрытая деструктивная сила теперь провоцировала Яна к резким атакам. Его нападки на прелюбодеев были столь частыми и настолько маниакальными, что трудно избежать впечатления, что из собственной неспособности к достижению телесного счастья кто-то желает сделать счастье для своих ближних.

Тем не менее, он был красноречив, и это морализаторство на трех языках быстро перенесло его в центр чешских ученых, который одновременно представлял собой центр споров. Иные народы из пражского университета – баварцы, поляки и саксонцы – видели мир гораздо менее драматично. Дискурс они вели как номиналисты, утверждая, что великие понятия в своей общности – это только nomina, то есть, относящиеся к наименованию плоды человеческой мысли. Чехи зато были реалистами. Вера в реальность и буквально осязаемость не только предметов, но и ценностей, вводила их чуть ли не в состояние экстаза. Вот не могли они поверить в то, будто бы нечто по-настоящему великое было всего лишь общим понятием. Сердцам молодой интеллигенции льстила непоколебимая уверенность. Это подходило и Гусу, вступало в резонанс с его собственной конструкцией. Его увлекала идея, будто бы к Правде, пускай и невидимой, можно прикоснуться. Он хотел того, чтобы она еще была и не обсуждаемой. Вот попросту такой, которая самой силой своего существования исключала бы какие-либо сомнения… а в особенности же, те польские, баварские или саксонские. Он хотел, чтобы правда была неделимой; ему хотелось правды, которая не говорит двузначным языком! Он видел ее перед собой живую. Словно красивая, мяукающая по-чешски кошечка на коленях Господа Бога, которая разглядывается по чешским землям, высматривая своих искателей. К примеру, кого-то такого, как он, кто бы ее погладил, если бы она к нему спрыгнула. Ну вот, пожалуйста, гоп, и она уже внизу, трется о ноги Гуса.

Но не является эта кошечка ересью? Да откуда! В мире трех римских пап, которые отлучают один другого, достаточно чуточку подождать, чтобы это обвинение коснулось каждого. Во времена кровавых папских споров воззвание Гуса к Церкви, чтобы та возвратилась к своей начальной чистоте, казалось не только верным, но и соответственным. Ибо христовой отаре пристоит скромность, а не политика. Ибо пастырем ее стоит сам Иисус. А среди земных стражей лишь те, просвещенные в правде, которые ориентируются в Библии – тот первом и единственном источнике всяческой уверенности.

Теперь уже Гус знал, почему добрый Господь Бог одарил его даром красноречия. Потому очень быстро к шляпе доктора он присоединил сутану проповедника и к словам Господа решил прибавить еще и собственные.

Он попал на амвон пражской Вифлеемской часовни, которая вплоть до его прихода была самым обычным адресом; Гус же превратил его в центр деяния и деяний. Ежедневно он демонстрировал здесь, как слово становится телом. К нему толпами приходили и бедные, и богатые пражане. В том числе и женщины, усердные обожательницы, во главе с прекрасной Софией из Нюрнберга, супругой короля!

София Баварская была второй женой Вацлава. Вполне возможно, во время всех тех эскапад Гуса против прелюбодеяния и упадку нравов она размышляла о своей предшественнице, королеве Иоганне (Иоанне), которой бойцовский пес ее супруга перегрыз горло. Случилось это в новогоднюю ночь Anno Domini 1368 во время чудовищной и дикой пьянки в замке Карлштейн. Ходили слухи, будто бы бестию натравили на несчастную Иоганнку королевские фавориты, вот просто так, для забавы. Официальная версия звучала просто как фарс. В соответствии с ней, королева во время ночной тиши (!) отправилась в туалет и случайно разозлила верного стража Вацлава. Но народ шептался, что за всем эти стоял сам Вацлав, который Иоганну не любил. Та раза два или три резко обрезала его, когда король резко нападал на архиепископа или священников… а вдобавок, она даже и не была особо красивой. Слишком длинная, излишне худая. Короче, жердь. Так что муж даже не появился на похоронах и сразу же взял себе другую жену.

Софии к тому времени было всего тринадцать лет, но она уже слыла своей красотой. Чем более импотентным становился данный потомок Люксембургов в контактах с женщинами, тем более ревниво и непредвиденно реагировал на свое окружение. София и вправду должна была опасаться за свою жизнь. Ведь Вацлав не поколебался собственноручно прижигать щепками генерального викария пражского архиепископа, чтобы тот выдал тайну исповеди королевы. А разве Ян Гус не был столь же начитанным и усердным священником? Неподдающимся и верным? Так что Софье хотелось его защищать. Вскоре тот стал бакалавром[17], ректором университета, а еще – королевским капелланом. Следовательно, в том числе и ее. Наверняка она считала – ну да, была обязана в это верить – что суровая критика Гуса тех времен и нравов как-то повлияет на ее мужа, что его успокоит и сделает лучшим. Потому и стояла она среди других поклонниц и аплодировала, не щадя ладоней. Вместе с ними повторяла она в ритм его сентенции, которые вскоре электризовали весь город. Мощное, ритуальное скандирование проникало через стены часовни и завоевывало пространство.

Впрочем, даже сам король в минуты трезвости не был против того, чтобы отдать попам того, чего те желали. "Его" римский папа оказался неблагодарным и принял решение в пользу Зигмунда, сводного брата Вацлава. А речь тогда шла об императорской короне, и был выдан вердикт, что чешский король дальше ее уже носить не станет. Земляки, правда, видели в оскорбленном повелителе жертву заграничных интриг, а его политическую вялость посчитали службой Отчизне. Сам же он их за это в своем громадном воодушевлении щедро вознаградил. Он посчитал, что голоса nationes пражского университета – той самой alma mater, которая поставляла всей Европе аргументы в боях за веру и власть – с нынешнего дня будут считаться иначе. Поскольку чехи находятся у себя в стране, к тому же настолько любят правду, что теперь, до сих пор учитывающийся за один, их голос станет иметь в три раза больший вес. Ведь они стояли не только ближе к правде, но ближе и к Вацлаву, который все сильнее запутывался в безнадежные стычки м папой и с массой германских князей.

И что за необычайный успех: изменить ход голосования таким вот образом! Одни махом исчезла уникальность школы – ее международный характер. В Кракове, Вене, Гейдельберге и Эрфурте тем временем были учреждены хорошо дотируемые учебные заведения, наш же спал до уровня провинциальной школы. Хотя, понятное дело, здесь было полно всеведающих профессоров, уверенных в том, что это они расшифровали механизмы неба и всего мира. Большая группа более трезвых голов – немецкоязычных профессоров и студентов – попрощалась с Прагой. Перебравшись в Лейпциг и другие города. И нас они оставили один на один – с Правдой. Гус, сыгравший во всех тех событиях большую роль, теперь мечтал о еще большей. Его интересовал грех сам по себе. София прикрасно это почувствовала.

Магистру наверняка хватало куража. Понятное дело, наряду с мудростью и чувством справедливости. Он страдал лишь недостатком четвертой добродетели образованного христианина. Ее еще называют "temperamentia". Чувство сдержанности, способность относиться к вещам с благожелательной умеренностью. Добродетель, которая, в отличие от ее остальных сестер, не может ни к чему помимо человека. Гус же проповедовал све учение нетерпеливо, потому и свобода, которую он весьма современно разместил в совести человека, была летучей и пристрастной. Свое требование гласить слово Божие независимо от клира, Гус объединил со странным условием: поскольку, якобы, лишь безгрешный человек по-настоящему свободен, тогда только лишь морально чистые люди имеют право на то, чтобы что-то там иметь и чем-то там пользоваться, и только им может принадлежать еще и светская власть.

Для его короля этого было уж слишком много. Он, Вацлав номер четыре на чешском троне, архигрешник и неудачник, предпочитал – встать перед судьей небесным, а не только перед людским, который бы считал, что равен королю и осмеливался бы здесь, на земле – на основе всеведающей правды – объявить вековечный приговор. Король перестал охранять Учителя, а папа римский - банальный профан, которого Гус правомерно обвинял в множестве грехов – тут же объявил проповеднику анафему.

Подвергшийся анафеме Учитель отреагировал неслыханным шагом. На стенах башни Карлова моста он приказал прибить текст большой апелляции. А в качестве судебной инстанции он сразу же избрал Христа!

И не по причине наивности или глупости – он всего лишь был скрупулезным. Гус вовсе не ждал, что на следующий день, утречком Иисус собственноручно напишет для него послание на противоположной стене (известный своей благосклонностью Сын Божий наверняка бы припомнил Гусу: "Учитель, разве тебе не ведомо, что я умер так же и для грешников?"). Тем не менее, наш Ян из Гуси знал, что способен вынести божественный приговор.

Он говорил сам себе: я поеду в Констанцу, и пускай собор научит меня. Или – что более вероятно – ему самому хотелось дать урок собору. Но там он встал и против собственных коллег, противников из Чехии и остальных коллег, которые покинули Прагу. А в конце выбрал границу, о которой его чешский сторонник сказал с некоторым изумлением: все аутодафе (от приговора до костра) длилось не дольше, чем три молитвы "Отче Наш". Так вот поспешно и неожиданно исчез этот (якобы) еретик в шуме сфер, откуда вот уже целые столетия он спорит со своей Церковью – и со своими чехами. Его смерть поначалу их перепугала, а потом рассердились и начали войну. Но, возможно, об этом вам известно, что, в качестве гуситов сражались они храбро, причем, за дело, которое было не только их. Речь здесь шла еще и о позиции собственной совести в конфликте с королями и папами, с властью самой по себе.

Вацлав тоже бесился, еще больше обычного. У чешского короля не сжигают капелланов, не спросив перед тем у него лично согласия. Со злостью он следил за тем, что император Зигмунт – его возненавиденный сводный брат – правит мудрее, и так, как ему нравится. Но даже теперь он не подумал о том, чтобы хоть чуточку исправить собственный стиль правления. Даже чехам он постепенно начал надоедать. Когда он назначил в Праге новых городских советников, их выбросили из ратуши Нового Города прямиком на пики собравшегося народа. Вот это короля добило: когда до него дошло сообщение об этом событии, от ярости Вацлав скончался. В водоворотах ширящейся революции у королевы Софии были проблемы, чтобы найти для него места для могилы. Окончательно упокоился Вацлав в монастыре под Прагой – называется он Збраслав, и до настоящего времени это живописный адрес. Истинный чехоразведчик никак не может там не побывать.

Здесь хоронили Пржемышлидов, а еще хранили пиво и вино, поскиу толпа повстанцев добралась и сюда. Точно так же, как французы в Сен-Дени несколькими веками позднее, они не пощадили могил собственных королей. Вацлав пока что не сгнил, потому его вытащили из гроба, уложили на алтаре, украсили сеном и травой, а потом отливали ему прямо в рот, крича: "При жизни ты же любил выпивать с нами!". В конце концов, покойником занялся рыбак по фамилии Муха и похоронил в собственном винограднике. Наш король все эти годы лежал под корнями своего любимого растения, прежде чем ситуация окончательно не успокоилась, и Муха не мог открыть, где находятся ценные кости. И только лишь потом у Вацлава, прозванного Четвертым, состоялись нормальные похороны – из Збраслава его перевезли в собор Святого Вита, где и до нынешнего дня он покоится в мире рядом со своим суперотцом.

ЧЕШСКОЕ НЕБО

Чешское обозначение неба – Nebe (Nebel) – вскрывает его очень древний смысл. А еще обязательное до нынешнего дня объяснение: что-то вроде тумана где-то над нами[18]. Мы посылаем туда своих святых, чтобы им не нужно было все время на нас глядеть, да чтобы и мы тоже не чувствовали, будто бы они за нами следят.

Просто у нас, у чехов, святые весьма любящие полемизировать. Следующий из признанных в международном плане мучеников тоже вел с нами споры, а родом он был из южной части страны. Если бы вы пожелали поехать из Гусинца в Непомук – это хорошая дорога, за пределами туристических трасс – Шумава сменится краем рыбных прудов, а Ян, Порицающий Проступки – в Яна Исповедника. Ибо правду можно ведь и умолчать. От околиц Вимперка, из Бубинской Пущи до Прахатиц и Гусинца просто рукой подать. Вы увидите живописные городки и встретите böhmiscge Dörfer (чешские деревни) в самой их чистой форме. Все названия заканчиваются на –ice или –vice, а в своей немецкой версии съеживаются до –itz или же –witz. Так что немец слышит во всем этом Witz, то есть "шутку" – и восхищается нашему чувству юмора. Но уж такими остроумными, как это могло бы казаться на основе местных названий, мы вовсе не являемся.

Тем не менее: в Гусинце вы увидите первый памятник Гусу, а на тамошнем мосту… первого Непомуцена. Эта парочка как раз таким вот образом себя дополняет. Памятники Гусу специально стоят возле католических храмов, чтобы не забывали, кто с кем дрался. Соборы – это часто красивейший барокко, а памятники Яну Гусу – кич национального возрождения.

Даже обычные деревенские костёльчики обладают своей прелестью и своим местом в пейзаже. Они не спорят, а только смягчают. Барокко всегда желало что-то прибавить окружению, не забирать. А поскольку в этой части Чехии не дали проявиться беспорядку индустриализации, как правило, здесь можно увидеть осмысленное вмешательство человека в Божье творение: деревеньки, местечки, пруды…

Чехия, это как бы, несколько, СЧД – Соединенные Чешские Деревни… Vereinigte Böhmische Dörfer, никакие не США европейского Центра, но, тем не менее, определенная, хотя и незаметная сила. Между Гусинцем и Непомуком расстилается наша terra sacra. Через наших святых здесь просто не пробиться. Понятное дело, святых, имеющих значение для чехов: Гус, Непомуцен, Хилчицкий, Войцех[19] и Иоанн Непомук Нойманн[20] – у вех у них есть нечто общее с этим уголком края. В нашем чешском небе существует святость, которой coelum (небо – лат.) Церкви часто даже и не знает.

Чешское небо вовсе даже не находится на расстоянии вытянутой руки, зато оно уютное и неортодоксальное. Мы за наших ожидающих святости представителей держим кулаки в кармане и ставим на них, словно на лошадей на гонках. В конце концов, когда-то ведь до цели они доберутся! Чешское небо, наверняка, похоже на какую-нибудь из чешских деревень. И наверняка это должны быть какие-нибудь Небешице или Небешаны. Здешний святой Петр это Петр с ворчащим "ррр" и развевающейся бородой, он сидит у окна небещанской хаты. Он покуривает трубочку и глядит, как снова некий ЧЧ (то есть Чистый Чех) со скоростью улитки направляется в Небо. Но по дороге имеются наши Небещаны.

Никто ведь из нас небесного Неба не отрицает! Но перед ним мы выставили маленький такой таможенный пост. Отсюда-то и это усталое сопение чешских кандидатов на вечность, которое раздается словно драматический рев машин Формулы І. "Давай!" – с энтузиазмом кричим мы в его сторону, когда, наконец-то, кто-нибудь да появится. "Не отступай! Давай дальше!". Возьмем, хотя бы, Агнешку. Агнешка из Праги, прозванная еще Чешской. Шестьсот лет ожидала она своей канонизации! Я сам поехал в Рим, чтобы быть при том, когда небесное Небо, когда coelum наконец-то разрешит. И действительно, в году от Рождества Христова 1989 нашу королевскую дочь оно приняло в ряды своих обитателей с такой помпезностью, что и в Небешанах, и там, внизу, в самой Чехии все затряслось, и исчез режим, конец которого для чехов казался несбыточной мечтой.

Я даже представить не могу, что произойдет, когда, когда-нибудь, то же самое удастся Гусу! Вот то, похоже, будет самым настоящим европейским неботрясением. И, может быть, от такой радости наш континент объединится? Подождем. Почтенному Непомуцену на это понадобилось всего четверть тысячелетия (побольше об этом, когда мы до него дойдем). Ян Непомук Нойманн, его тезка и земляк из Прахатиц, справился как-то быстрее. Хотя родился он в XIX веке, в тех наших, совершенно не святых временах, канонизировали его сразу же с наступлением века ХХ-го. В Небешанах поговаривают, что у него, вроде как, имелась волосатая рука. Что его, вроде как, полюбили баварцы! Но, прежде всего, то был умный человек. В самое подходящее время он взял и выбрал для себя Америку. Во времена Священных Наций, когда он появился на свет, у нас ему не оставалось бы ничего другого, как только выбирать между здешними возможностями. Что – sub specie aeternitatis (с точки зрения вечности – лат.) – было неразумно. Так что в Филадельфии сделался из него… биполярный епископ и баста. Если бы он пошел другим путем, то до сей поры мучился бы черепашьим темпом нашей священности. Потому что в небещанских хатах Последний суд всегда является предпоследним. И его главным принципом является доброжелательность. То есть, это принцип совместного ущерба. "Каждому, что его!" здесь переводят как "Каждому то, что наше!".

Небешаны – промежуточная станция сложная. В чешское небо следует идти через чешскую преисподнюю. В соответствии с нашими обычаями, крюк нужно дать изрядный. Недоброжелательность в качестве добродетели; безукоризненность – как пробуждающий подозрения недостаток. И – конечно же – божья кара за это. Потому что все, которые по данным правилам играют, проживают как раз в Пеклицах, словно малюсенькие дьяволята или самые банальные гномы. Это наша специальность. Выглядят они совершенно безвредно, словно самые обычные гражданские лица, но берегись, дорогой мой чехоразведчик! Те анемичные и скисшие рожи, которые у нас ты так часто встречаешь, и бегающий взгляд выдают их безошибочно. Как-то так, еле слышно или мимоходом шепнут они тебе, очень даже буднично, какую-нибудь совсем не радостную новость, чтобы впрыснуть немножечко яду. "Какангелиум", вовсе не "евангелиум" – вот как следовало бы назвать это по-гречески[21]. Это как раз и есть какангелисты наших будней. Всегда у них за пазухой имеется какая-нибудь "кака". Пот без слез. Килограммы кислот и тучи горечи. Страх перед тем, что мы, наверное, должны сопротивляться преисподней, превращает нашу жизнь в ад. Святость же, пускай самая малая, для нашего человека – это ужасный азарт.

Наверное, именно потому все святые у нас приходят поздно. Обходные пути и сложности, блуждания и бесплодные хождения – это наш хлеб насущный. Только лишь в самом конце долгой, ужасно долгой дороги встанут они на чешской горбатенькой горке, чтобы перед глазами у них оказалась чешская деревушка, в которой каким-то чудом никто не снес церковь.

Гус, как уже было сказано, сейчас может находиться на какой-то умеренной возвышенности.

Или же Хельчицкий, что идет за два-три шага перед ним – в качестве чуточку более умеренного еретика. Свои проповеди он провозглашал исключительно о мире. Потому что склоны Шумавы спокойны и не круты. Наверное, именно потому братья Хельчицкого были не только трудолюбивыми, но и спокойными, мягкими людьми. Это и вправду ценная комбинация в нашем уголке мира. Потому-то, весьма скоро им пришлось брать ноги в руки. Через Моравию и Гермгут – до самой Америки[22]. Может быть, это стало примером для Нойманна? В случае Хельчицкого тоже прошло несколько столетий, прежде чем мы догадались поставить ему хотя бы маленький памятничек.

Но, прежде чем покинете Гусинец – и всю Шумаву – еще раз гляньте на долину с родным городком Гуса.

Домики, хотя, в основном, одноэтажные, пыжатся чуть ли не заносчиво: поглядите только, как мы выглядим! Входы в них, в течение столетий неизменные, стоят достойно, будто замковые врата, со сводами, возведенными в соответствии с образцами старинных каменщиков. Родительский дом Гуса, если это и вправду тот самый, излучает мещанскую гордость. А вот окружающая его застройка – в основном готическая. Так что Ян Божий, Воюющий мог бы точно так же родиться по соседству или на следующем углу улицы. Формы и фасады почти что не изменились. Они остались такими же самыми, только сильно осевшими в земле.

Вот здесь человек видит, что "правда победит". Только отсюда тот bon mot Гуса мог попасть в чешский герб и на президентский штандарт, который ежедневно трепещет на Градчанах. Свою непоколебимость и стойкость цитата эта наверняка черпает из здешней застройки. Это уже не хаты, хотя не слишком от них отличаются. Опять же, размер вовсе не означает величия.

А помимо того, правде у нас вовсе даже не легко. Что в хатах, что на Градчанах. Это правда, что иногда она побеждает, но уж слишком редко. Из латинского Veritas Dei vincit мы удалили божественный атрибут и… вновь возвращаемся к лингвистике: у нас, ново-чехов, для определения прошлого и будущего имеется, собственно, лишь одно грамматическое время. Для одного случая одно, для другого случая – другое. Мы настолько сократили давние времена – послепрошлое и предварительное будущее – что могло бы показаться, будто бы мы все желаем иметь уже за собой. А перед собой – как можно меньше непонятных и непрозрачных вещей. Зато настоящее для нас – это истинное эльдорадо. Многослойность и расчленение. То есть, мы различаем состояния: только что начатое, почти что завершенное, возможное для завершения и практически окончательное. Благодаря нашим языковым аспектам, мы видим мир, как нечто, данное лишь частично: мир – это неготовая, переменная форма, и, чтобы стать реальностью, она требует от нас речи. Ибо реальность – это вещь рассказанная, выкованная из слов. Взять хотя бы вот это: правда победит. Означает это только лишь: veritas пока что к этому лишь готовится, потому что, возможно, когда-то уже победила. Но сам акт требует времени и более тщательного анализа. Процесс достижение победы победой не является, он победу не решает, следовательно – и не предопределяет.

А как мы притеснили немцев с их Vertreibung! Мы перевели это слово как "изгнание", а не "изгонение". То есть, именно с помощью вида – образуя подвижную реальность. Относительную реальность. А так им и надо, следовало разработать себе в грамматике виды[23]. Veni, vidi, vici. Вот же удивлялись! На протяжении веков они превратились в реалистов релятивизма. Парадоксально, но именно таким же образом закончилась наша старая борьба с номинализмом и во имя Правды.

Но это еще не все: поскольку мы не знаем артиклей, наш человек никогда не знает, либо – что, похоже, еще более важно – никогда и не должен иметь уверенность, идет ли речь о Wahrheit (правда – нем.) вообще, о eine Wahrheit (некоей правде – нем.) или, возможно, о die Wahrheit (Правде одной и единственной). Гус наверняка имел в виду как раз последнюю. Зато мы без всякого смущения можем думать о любой другой. Жизнь без артиклей, это немножечко типа жизни без обязательств. Кто знает, а нет ли, случаем, какой-нибудь – скажем себе так – еще более победной правды, чем та, которая сегодня здесь вот побеждает… В подобной ситуации жизнь в правде – это как раз забава.

Со всей уверенностью мы можем предлагать ее миру, ведь наверняка это никак не монашеская жизнь. В конце концов, побеждали мы довольно нерегулярно, а по поводу правды с артиклем, хотя всего лишь предположительным (Гус, гуситы), "пострадали" настолько ужасную победу, что с того времени щепотка неконкретности нам казалась чем-то более здоровым. Из правды без артикля мы создавали новый грамматический род. Ну прямо тебе божественный товар! Понятное дело, мы ведь не утверждаем, будто бы правды вообще нет, не говорим мы и того, что правда не умела побеждать, вот только нам хотелось бы знать: в каких обстоятельствах и когда.

Потому-то родилась правда людей, имеющих дачу, и "жизнь в правде" на даче. Не какая-то там особенно безумная и изысканная, но и не нищенская. Облученные светом истории – читай: взрывами и короткими замыканиями наших несчастий – мы весьма неохотно покидаем духоту и жару наших летних домиков, чтобы – будучи похожи на гипсовых гномов в садах – через ограду посмеиваться над подозрительными новинками, которые появляются вокруг, поскольку мы заранее уверены, что те не примутся.

Наши Небешаны опираются на столпах, крепко посаженных в чешской почве. Если бы Маркс был чехом, а марксизм – чешским учением, то "базис" и "надстройка" по-нашему звучали бы: "дача" и "не дача". Вот разве не звучит это несколько по-кафкиански? Ну конечно же. Потому что если из Гусинца вы не направляетесь прямиком в Непомук, а выбираете замечательную окружную дорогу через Писек и Отаву (кельтскую Атву), то совсем неподалеку попадаете в Осек – деревушку с рыбным прудом и хижиной, в которой родился некий Герман Кафка. Его сын Франц превратил чешскую тесноту и депрессию в мировую тему. Потому что чешские евреи, которым Герман наверняка был, жили среди нас в подобных условиях, в этой вот депрессивной и тесной магии близости. Самое большее, два десятка размахов во время сева и баста. То, что кто-нибудь из этого сумел собрать, должно было хватить на жизнь – а могло и не хватить. У кого была халупа, тот был халупником (кустарем – чеш.). Он рос среди побеленных известью стен, спал под балочным потолком на печи и пел про липу на дворе. Он знал все и всех, помнил всяческую чушь и всякую, даже мельчайшую проблему – навечно. В основном: все неудачные шаги, все ситуации, закончившиеся крахом и мелкие случаи. История у нас – это защита всяческих поражений, дань обстоятельствам, анекдот; действия часто без каких-либо причин.

Когда кто-то возвращался с войны – из сражений за Господина Императора и его Семейство – его не приветствовали как героя. Гордецов мы никогда не любим, дальние края для нас странны, а героизм – это игра. Медаль, такая или сякая… Главную роль играло то, а сколько они стоили: в случае инвалидов и ветеранов, которые жили с нами в наших деревушках – в особенности, когда раньше чем-то выделялись. Даже дорогой Радецкий, наш маршал из Радчи, которого судьба забросила непонятно куда – нас, впрочем, тоже (кормил нами пушки) – потерял свой памятник и площадь своего имени. Та, что в Праге, сейчас называется всего лишь Малостранской, хотя и до настоящего времени сердце у нас подходит к горлу, когда звучит "Марш Радецкого". Но уж лучше слишком много осторожности, чем слишком мало. Просто напросто, выиграла другая здешняя правда.

Маршал хижинам никак не соответствовал. В их окружении нравятся неприятности, чем бравада. Тот, что раз позволил пригореть супу (по-чешски polívka), пускай и не известно, в каком поколении, будет Поливкой, и все уже. Смеется над ним сосед Вомачка (vomačka – соус, подливка), у которого, в свою очередь, что-то там не удалось с мясом. Сметана (естественно, "сметана") не разговаривает с Каливодой (мутивода), который где-то и когда-то должен был мутить воду. Зато его дочке нельзя водиться с Пржигодой (přihoda – случайность, приключение, промах), потому что когда-то случилось с ним какое-то неподходящее событие. А ведь имеется еще и Пржикрыл (Přikryl), который чего-то прикрыл.

Только более всего я люблю фамилии, сгущенные, словно девизы. К примеру, Неповим (nepovím = не скажу) или Осолсобе (Osolsobĕ = посоли себе). В том числе Скочдополе (skočdopole = а мотанись-ка в поле) обладает громадным обаянием. До сих пор ломаю я себе голову, ну вот что тот несчастный мог такого сделать. Или то был ужасный трус, который при первой же угрозе убежал в поля? А может его куда-то послали, он должен был чего-то принести и не понял? Говорят же и у нас: "А сбегай-ка в подскоках за чем-то там!". Вот он и скакнул… в хлеба. У этой истории открыт конец, и она заслуживает следующих версий. В атмосфере, в которой Новак или же Новотный представляют собой свежие примеры общественной мобильности, а Свобода, Прохазка (Proházka = прогулка, а еще прозвище императора Франца-Иосифа I) и Поспишил (Pospíšil = поспешил) – не селянин, не рабочий, бродячий подмастерье и обычный бездомный бродяга – все это символы динамики жителей и общин. Хюттлер (от нем. Hütte – хижина, лачуга) так легко в Гитлера не превратился бы. Вождь по фамилии Халупа? От такого и лопнуть от смеха можно.

У нас ему наверняка бы не простили тех лет нищеты в Вене. Разве не проживал он у фрау Закрейс? У Мани Закрейсовой из Полички? А собственно, чего она искала в той Вене? Вместе с братом, в качестве швеи, наверняка ей хотелось "дойти до чего-то лучшего". И достигла того, что уже могла сдать великому вождю маленькую комнатушку. Пану Халупке – Хюттлеру – та наверняка бы нравилась. А раз уже у нее был "Халупка", то почему бы еще и не Кубичека[24]? Ведь они были такими близкими друзьями? Впрочем, кто знает, а насколько близкими? "Халупка" из Шумавы, только из Бемервальда, с ее австрийской стороны, такой себе сиротка, что бы он мог нам сказать… Только у нас ведь слоновая память. А не звался ли он раньше, случаем, Шикльгрубер? Вполне себе приличная фамилия, а он от нее отказывается[25]! К тому же, ему не достаточно Хюттлера, он желает только Гитлера! У нас какой-нибудь Гейдлар, Хейтлар или даже Хейдла может хоть тысячу раз менять фамилию. Мы все время за ним присматриваем. Так что даже гении от своих фамилий не сбегут.

Когда как-то некто Ебавы, талантливый молодой человек, современник Рильке (а в поэзии – его акустический брат), пожелал избавиться от своего проклятия и сделался Бржезиной (Březina = березняк), ничего не помогло. До сегодняшнего дня школьная молодежь хихикает, беря в руки достойные уважения творения поэта, потому что представляет, а что он мог делать там, в березовой роще!

Фюрера у нас вычеркнули бы его чешские связи. Фрау Закрейс, герр Кубичек – для карьеры это прямо мельничные камни. Кубичек, приятель вождя времен молодости, сразу бы нас предупредил. Куба по-чешски – это не только остров Фиделя Кастро, но еще и Якуба с Кубой – то есть, растяпа, увалень, неуклюжий человек. И вот Кубичек, такой себе мини-растяпа, должен был для Вождя Провидения быть юным Гермесом?!

Нет, дорогой мой чехоразведчик, Халупка в качестве чешского тирана – в нашем Heimat (Отечестве – нем.) не привел бы никуда. Только лишь из языковых отношений. Нет, нельзя сказать, будто бы мы полностью устойчивы перед чудищами, только они должны соответственно зваться.

Например, Готвальд! Вот это фамилия, вот это звучит! А к тому же еще и Господь Бог. То самое слово, которое нам известно из наших будничных ругательств: himlherrgott krucinmarjájózef! Мы же хитроумно предпочитаем ругаться по-немецки, чтобы не упоминать имя Господа нашего на родном языке всуе. Мы – народ осторожный. А вдруг Господь когда-нибудь возьмет и появится? Потому мы предпочитаем устроить себе приличную оговорку, и с ним поступаем точно так же, как с Правдой.

В Готвальде звучало нечто высшее! Нечто властное. Вот мы и решили попробовать и выбрали его в свободных выборах, точно так же, как немцы своего Халупку. В конце концов, этот когда-то тоже шатался по Вене, как и его старший коллега. Вроде как существует нечто такое, как Hassliebe: любовь-ненависть. И Готвальд сотворил чешскую тиранию таким образом, что даже Швейка отучил швейковать.

Тогда мы сбежали в частную жизнь – в хаты, халупы, домики. Когда-то мы были горды тем, что могли их покинуть как люди, знающие добродетели цивилизации, теперь же с охотой в них возвращались. Избранный нами диктатор придал нашей жизни решительность и на весьма длительное время старо-новое измерение. С того времени мы и сбегаем в хаты-халупы-домики… Даже нет, мы сбегаем в Священную Халупу, как когда-то на воскресную мессу. Спокойная, деревенская жизнь спасает нас от серости наших не всегда наполненных активностью дней. Вот там есть место героизму чешских самоделкиных! Бунту доморощенных художников и ремесленников. Даже коммунисты не были в состоянии сломить наше новое, "халупное" Я.

В договоренности и пате тех времен было нечто библейское: Quod caesaris, caesari, quod chalupae, chalupam (Цезарю – цезарево, халупе – халупное – лат.). С понедельника до пятницы мы делали вид, будто бы работаем, а с пятницы до понедельника – будто бы отдыхаем. Но при этом все прилежно чего-то мастерили. Мы изображали лучшую жизнь. Здесь даже товарищ Свобода из секретариата партии говорил обычное "добрый день" и позволял обратиться к себе "пан". Но иногда позволял себе вести себя словно Пан, бог стад в идиллической, чешской Аркадии.

Здесь до сих пор мы – Йозефы, Карелы и Ярославы, превращаемся в Пеп, Кай и Ярд, в Йиреков, Ваш и Гонз в том кажущемся чешском эгалитаризме, который лишь на ком-то снаружи способен производить впечатление, будто бы мы и вправду равны друг другу. Только распознать эту тончайшую разницу весьма нелегко, и для этого следует иметь неплохую чешскую голову. Ведь известно, что Ярда Ярде – не ровня, точно так же, как Йирка – Йирке, это только посвященные ничего не попутают и безошибочно попадут на предназначенное место.

Гонза и Вашек – это не только чаще всего выступающие представители нашего вида, но и вообще чуть ли не атланты чешскости. "Глупым Гонзой", который в чешском языке родился на основе южногерманского выговора имени Ганс, я займусь позднее – в главе о чешских сказках, где он играет главную роль. Сейчас же возьмусь за "умного Вашека". Это праобразчик нашей смекалки. Он даже добыл свою позицию символа чешскости в карикатуре, в особенности – наших австрийских соседей. В этом он конкурирует с Михелем – образцом немецкости. В этих карикатурах Вашек носит круглую шапку с узкими полями, а Михель – ночной колпак с кисточкой. Два прототипа истинного братства.