Чехия. Инструкция по эксплуатации

ИРЖИ ГРУША

ЧЕХИЯ – ИНСТРУКЦИЯ ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ

© Jiří Gruša, 1998, 2009

© Společnost pro odbornou literaruru – Barrister & Principal, o.s., 2009

ЧЕХИЯ: СТРАНА СЛОВНО НАТЮРМОРТ

Когда звучит голос Родольфо, оплакивающего под крышами Парижа страдавшую от ча­хотки Мими, никто не вспоминает о Чехии, хотя La bohème означает и "чешскость", и "богему", и это второе определение как символ свободной и веселой жизни для многих из нас был бы лестным. По­тому что мы упорно думаем о себе, что на самом-то деле мы замечательные художники и артисты жизни, одаренные различнейшими талантами, и только остальная часть мира ревниво отказывает нам в своем восхищении.

Уже у праотца чехов – Чеха – тоже должны были быть подобные впечатления. Как гласит легенда, он вступил со своим отрядом в край "молоком и медом изобилующий". И подобным ветхозаветным языком провозглашал это, якобы, сверху. Ослепленный счастьем, что – вот – нашел что-то для себя, словно Моисей или Иисус Навин, он никак не обращал на себя внимания соседей, не спрашивал, а не проживают здесь слишком близко персы или египтяне.

Его земля обетованная, волшебный четырехугольник возвышенностей, который сейчас, из вечера в вечер украшает германскую телевизионную карту погоды, была воистину великолепной. И – в целом – совершенно пустой. Маркоманы, что прибыли в эту страну довольно-таки незадолго перед ним, уже ушли в поисках более теплых земель. Все подсказывало, чтобы в таком вот спокойном месте и остаться. Это же был случай, исторический шанс. Пращур без всяких сомнений протянул за ним руку – и попал в ловушку. Которую поставила коварная история, действующая по принципу: все хорошее плохо кончается. Так что вместо идиллии и образовался европейский транзитный коридор.

Но Чех – праотец чехов – окруженный чешскими горами, чувствовал себя в безопасности и находился в состоянии эйфории. На священной горе своих праначап так оно обычно и бывает. "Видать, что это рай земной" расстилался внизу перед взглядами его лично сотоварищи. "Вода журчит среди лугов, а среди скал боры шумят"[1], - заявил он, якобы, по делу..

Чувствовать он был должен был нечто подобное. Так, похоже, и должно было быть, раз до сих пор это провозглашает наш гимн. Эта торжественная патриотическая песнь принимает еще и оптику взгляда сверху и тут же задает серьезный вопрос: "Где дом мой?". И тут же автор выкладывает пышное описание, как будто бы окончательно желал убедиться, что нет потребности в поисках чего-то лучшего. Текст был рожден в эпоху бидермейера[2] – во времена формирования народов и их сражений за первенство у кормушки.

Точно так же, как и Колумб, который верил, будто бы находится в Индии, хотя доплыл до Америки, так же и наш вождь по имени Чех считал, будто бы находится в Чехии, хотя на самом деле дошел до Богемии. Согласно легенде, где-то около 550 года нашей эры он встал на горе Ржип и считал, что добрался сюда первым. Потому-то страна эта должна была называться Чехией, а мы – чехами. Вот если бы он умел читать, возможно, и нашел где-то упоминание, что Богемия – это отчизна бойев, которые болтались здесь задолго до него самого. Но Чех был классическим патриархом, так что думал исключительно о чехах и их будущности.

Должно было пройти лет сто, прежде чем и мы сами признали нечто предчешское, хотя эти бойи уже в 306 году до нашей эры чуть не захватили Рим и опустошили северную Италию. "Богемия" – это вообще предательское слово, поскольку отсылает нас к германцам. Оно ассоциируется с герулами, квадами (или свебами), лонгобардами и маркоманами, которые называли нашу страну "по-бойски", но исключительно потом, чтобы его "забойевать". Так что нет ничего удивительного, что первый упоминаемый в связи с нами исторический персонаж, это вовсе не наш Праотец, а только какой-то король Марбод, который желал помочь Риму в сражениях с остальными наполовину-германцами. Как из этого следует, поначалу мы были кельтско-германским конгломератом.

Так что с самого начала у нас имеются проблемы с предикатом[3]: никак мы не способны найти себе имени. Уже сам Праотец представляет собой серьезную проблему. В первой хронике нашего первого чехо-европейца Космаса, написанной на lingua franca тогдашней Европы, то есть по-латыни, наш основатель называет себя "Богемом" (Bohemus). А его свита на это: "Раз зовешься ты Богемом, пускай и страна зовется Богемией". Я-то знаю, что Космас имел в виду Чеха и Чехию, а никак не Бойогема в Бойогемии. Но он вынуждает нас к этому, чтобы объяснять данные названия, чтобы на основании этого вот упоминания из нас не получились какие-нибудь бемцы в некоей Бемении.

Богемия (Бойогемия) и Бавария, бойогемцы и баварцы. Тут можно подумать об остатках германцев, которые, перепуганные нашим прибытием, покинули Бойогемию и открыли Баварию – землю, сотворенную с большим размахом чем та, которую впоследствии называли Чехией. Если мы не ищем генезис нашего наименования с чрезмерным патриотизмом, мы не можем избежать кельтского слова "сас/как" или же "сес/кек", которое означало окрашенную в бурый цвет округу болот. Кекен (Kecken) произвел на меня впечатление уже во времена моего пребывания на берегах Рейна, Чекендон (Checkendon) украшает Англию, а Чечина (Cecina) протекает в итальянской Тоскане – все они находятся там, где когда-то осели бойи. Имеется множество чешских, словацких, венгерских и австрийских вариантов топонимов с "сес/кек". Так что, как сами видим, наш земной рай вовсе не был неназванной или незаселенной страной. Самое большее, здесь не было высших слоев общества, князей и племенных властителей. Опять же, когда мы в этой стране появились, она была несколько малонаселенной в результате переселения народов и разбойничьих походов.

Стоя на горе Ржип, наш Праотец наверняка и в самом деле разослал разведчиков, но сказал им, скорее всего, такое: "А расспросите-ка у тех дикарей внизу, откуда берут они молоко и мед. Поскольку страна эта выглядит вовсе даже неплохо!". Те же отправились, куда глаза глядят, и долго искали, чтобы вернуться, наверняка, с лепешками из обычной муки и с информацией, что страна внизу называется, вроде как "Чечча". В названии обязательно должно было иметься какое-то "č/ч", потому что с "Какой" мы никак бы не согласились, чтобы не пришлось самих себя называть "каканами"[4].

Собственно говоря, при всех этих сложностях, удивительным остается то, что наш Праотец не желал, чтобы его находка была подтверждена эксклюзивным договором дарения. У Моисея был Иегова, а Чех имел или мог иметь Перуна – Юпитера древних славян. Но он наверняка считал чем-то очевидным, что Перун приготовил ему такую красивую страну. А если даже и не считал себя самого и своих чехов божьими избранниками, наверняка был уверен, что они – вот – великолепны, а он так вообще выдающийся. И для него было очевидным еще и то, что их бог о них заботится.

Злые языки уже тогда распускали старую сплетню, что Лех – брат Чеха – был более мудр, вместо всяких холмов с возвышенностями выбрал себе просторное поле. Он добрался до самой Балтики и основал Польшу – гораздо большую по размерам и с сильными природными различиями страну. Но реалисты, которых у нас все время большинство, уже тогда выдумали лозунг: "Малое – красиво", и это было первым, но, возможно, и последним идеалистическим резюме нашей истории.

Независимо от того, как оно было, в одном патриарх, похоже, проявил политическую прозорливость. После собственного крупного успеха он не старался добиться большего и умер в кругу своих близких. Те плакали, но потом дрались между собой, чтобы выяснить, а кто из них является истинным чехом. Ведь чем более истинный, тем больший шмат Чехии должен достаться ему в наследство. В конце концов, все признали, что все они чехи, и управлять ними будет князь, чей двор будет рядом с горой Ржип.

Выбор излучины Влтавы в качестве стратегического центра вовсе не был сложным. Болота (braca) и твердыня (dunum) Тын служили уже кельтам из древней страны бойов. Из Браги родилась Прага (Praha). Мы, естественно, объясняем все это себе по-чешски. Либо от слова prahnout (высыхать), либо от práh (порог), хотя "прах" – это еще и пыль, и высохшее дерево. Только ведь здесь ничего не высыхало, а только – как уже было сказано – речь шла о "браге", то есть о подмокших лугах. На основании своего местоположения – семь возвышенностей и река – здесь можно было бы создать хотя бы новый Рим, но наши тогдашние земляки поставили на прозрачность. Эту идиллию можно отметить еще и сегодня. Достаточно забраться на Ржип, чтобы при хорошей видимости увидеть практически всю страну. И вид этот восхищает и поражает.

Мир, словно натюрморт или мертвый пейзаж – страна, созданная для хороших времен. Отсутствие размаха. Возможно, потому уже древние чехи выстроили на Ржипе только маленькую романскую часовню. Это часовня Святого Георгия, укротителя дракона, который здесь и до сих пор давит языческое чудище. Как бы "случайно" наш рыцарь отмечает свой праздник 24 апреля – тем самым днем, когда на весеннем ночном небе Арктур сияет ярче всего. Именно в созвездии Волопаса еще некрещенные чехи и нашли свою мифическую звезду.

Только помни, мой исследователь чехов – дорогой мой чехоразведчик: даже если этот вид с Ржипа ты посчитаешь идиллией или раем, наверняка это не является Бойоемией или Богемией. Для чехов это просто Чехия, и в запасе у нас никакого другого названия нет.

Böhmisch мы же являемся для тех, кто видят нас издали и глядят сверху. Böhmisch – это у нас Spanisch. То, что в Германии называют "чешской деревней" (böhmisches Dörf), для нас является "испанской деревней" (španĕlská ves) – то есть, по-нашему… "чешское кино". В чешской деревушке чехов нет никакой непонятной "черной магии", а только лишь банальные и конкретные понятия. Здесь живут телесным, хотя иногда вылезает и нечто святое. Когда чех приходит домой, у дверей он снимает обувь, как будто вступает в мечеть. Так что перед дверями каждой квартиры высятся горы обувки. Что ни говори, все, что находится внутри дома – это святое.

Наверняка вы спросите, почему я не говорю "Česko", как можно теперь часто слышать на улицах. Ведь в этом "Česko" содержится и "Böhmen"[5]. И мы, благодаря данному наименованию, увеличиваем свою ценность. Но погодите. Между словами "Чехия" и "Česko" лежит целый мир. А если и не целый, то, по крайней мере, Моравия. И это вовсе не страна "чумы, мора", а только воды (mar). Мы уже подзабыли этимологию этого слова, но парочка наводнений совсем недавно нам о ней напомнила.

Моравия – это страна с рекой Моравой и народом моравов. Так что в вопросе наименований царит порядок – хотя как раз именно моравы красивее всего говорят по-чешски. Зато они не желают слышать о праотце Чехе, потому что у них имеются собственные предки и собственное происхождение. И это не персонажи из легенд – тут все записано в истории.

Когда-то здесь образовалась историческая держава, под которую подписываются и чехи, и словаки, и поляки. Скорее всего, потому что не смогли ее удержать в живых. Ее прославляют даже венгры, но это потому, что эту державу разгромили. В то время как чехи гордятся своей горой Ржип, моравы гордятся тем, что они страна святая – первое могучее государство крещенных славян. Раз уж Перун по сравнению с Иеговой – новым богом франков – метал свои молнии с меньшей силой, то моравы пожелали для себя бога, по крайней мере, столь же могущественного. Понятное дело, они не желали принять его от франков, а только от Константинополя. И вот из давнего Константинополя они получили такого, какого хотели. Он был не только христианином, но даже знал славянский язык. Причем даже письменный.

Два хитроумных грека, Мефодий с Кириллом, прибыли с ним в Моравию. Как должно было вскоре оказаться, этот поступок имел различные последствия.

Грамотный бог вел себя довольно странно. За то, что он слушал и понимал своих приверженцев, он требовал от них разума и послушания. Хуже всего было то, что если чего ему обещал – вынь да положь. Все обещания и отговорки, с помощью которых можно было выкрутиться у предыдущих божков, здесь никаких шансов не имели. Так что апостолам их язык не сильно то и пригодился. Кирилл предпочел умереть, а Мефодию пришлось из Моравии удирать. Жаловался он у чехов и немцев, а потом дошел до самого Рима. А кроме того, он ведь был прав и, якобы, очень сильно при этом ругался. Злые языки хроникеров уже тогда выискивали основную причину упадка Великой Моравы в том, что она так плохо отнеслась к своим апостолам. Венгры только облизывались, а чехи – на всякий случай – приняли у себя священническую миссию франков, чтобы потом – уже в качестве истинных христиан – иметь возможность захватить Моравию.

И так вот держава моравов превратилась в королевство из сказки. Чем больше проходило времени и больше нужно было великое Когда-то, тем более прекрасно звучали воспоминания о древних глашатаях веры и о местных родных князьях. И, чем менее приятным было настоящее, неясное и мутное, тем сильнее надувались груди патриотических бардов.

Каждый обязан когда-нибудь пройти через данный этап поисков смысла собственной истории. Совсем еще недавно в Словакии задавали вопрос, а не должна ли Великая Морава (как называли ее в Чехии, Моравии и даже в Польше) правильно называться "Великой Словакией" А в принципе, почему бы и нет? У моравов их красоты это никак не отберет и не сократит их истории хотя бы на день. А у чехов? Для Чехии тоже ничего не убудет, и останется она, какой была – великой или малой.

Понятное дело, я уже слышу возмущенные голос: а на кой ляд все это? Твое "Česko" – это ведь Чехия и Моравия! Признаю, так оно в чем-то и есть. Но, несмотря ни на что, благородный мой чехоразведчик, если желаешь приехать к нам, приезжай в Чехию. Не разыскивай страны из зимних сказок Андерсена или шекспировский остров с Калибаном и Ариэлем, ни каких-то иных сказочных персонажей; не ожидай найти здесь крутые склоны или же берега с морскими приливами. Потому что нигде в них не проживает ни один из тех веселых людей, которых я люблю, и к которым хотел бы тебя провести.

ПОХВАЛА СТЕРЕОТИПАМ

Ясное дело, что я люблю их, всех этих чехов из Чехии. Хотя бы потому, что они сами себя любят. Так оно есть у каждого народа, и чем он крупнее, тем сильнее. Но мои чехи, хотя являются едва лишь средней величины, любят себя значительно выше среднего. Существуют хорошие стереотипы или – говоря по-другому – весьма полезные. Такие, которые, попросту, дают определенные плюсы. Учитывая расположение страны, которое я вам описал, исторические столкновения – это штука будничная. Потому человеку нужна крупная порция доброго юмора, чтобы он об этом забыл или нашел другое объяснение. Уже само слово dĕjiny (история, деяния) в чешском языке обладает собственной философией. Деяния – это означает, что нечто будет происходить, деяться. Комментарий - косвенным, но четким образом – оставляется для кого-то, кто видит это "деяние" как внешнее событие, поскольку у него самого много чего не происходило. С такой точки зрения знаменитое выражение "смысл истории", "смысл деяний" выглядит уже гораздо лучше. Пророческое "должен" – как противоположность "имеет" – так уж сильно нас не занимает. "Деяния" действуют, но не стремятся к ничему более конкретному, а попросту заканчиваются у того, кто их отметил и занялся ними.

Нынешний чех – это человек придирчивый, но, более-менее, и оптимист. Ситуация паршивая (хотя так оно, в сумме, идет еще со времен Ржипа), зато сам он в порядке – или, по крайней мере, чувствует себя гораздо лучше, чем ситуация. Он не желает назвать это отсутствием умеренности, скорее, верхом самосохранения. Ход истории – это кипение и наваливание, ход истории вздымает горы и скалы из морских глубин. Желая их счастливо избежать, мы нуждаемся не только в Одиссее, но и в хорошей команде и во множестве ваты в ушах. И это вовсе не плохая привычка. Не все всегда обязаны все слышать… Вот кто там может знать, что пели сирены мореплавателю? Наверняка то была убийственна лесть.

В Чехии мы тоже производим мудрые головы, а на случай критических времен – головы очень даже критичные. Взять хотя бы Масарика или Гавела. Но такими мы признаем их только тогда, когда пройдем стремнину. Вот тогда придира превращается в энтузиаста – прежде чем не вернется к состоянию святого покоя, и сам не начнет рассказывать всю одиссею:

Ну, собственно говоря, так уж страшно и не было. Да, временами где-то чего-то болело,

но спокуха. Мы справились. А когда было хуже всего, у нас была вата в ушах!

Наш земляк считает себя практиком, немножечко педантом, еще чуточку – мастеровитым типом. Родился он в сложных условиях, так что обязан хорошенько стараться. В качестве хозяина дома – он большой домосед, особенно, в летних домиках или на дачах. Начальники для него – это прекрасный объект шуточек. Он любит перейти на "ты", обращаться: Кайо, Франта, Ярда, вместо: Карел, Франц или Ярослав. Дворянства он не понимает… а вот Господа Бога? К нему он приглядывается. Это не так, будто бы его не знал, вот только он сомневается в его вездесущности. А черные одежды кажутся ему подозрительными. Со всей скромностью он верит, что сам гораздо мудрее – если не божественен – то есть, он является чем-то большим, по сравнению со всеми остальными. А дела и проблемы – они таковы, какими являются. И он сразу же видит, как за них взяться и как их все разобрать.

Он реалист (с легким оттенком сюрреализма), мир для него – это место мирского бытия. Когда же, иногда, бытие вдохновит его само по себе, он подозрительно разглядывается по сторонам, как бы тут устроить немножечко временного. Вот тогда можно немного и психануть, в особенности, если ты чех. Сразу столько удовольствий вынести сложновато. Но в качестве реалиста он добивается успехов.

Это, в свою очередь, искушает завистников презирать его, равно как и его характер. Годами я страстно собирал все эпитеты, которыми нас чаще всего одаряют: плутишка, подлиза и болтун, малый интриган.

Когда кто-то желал сказать это интеллигентно, он выбирал такие слова: интеллигентный, эластичный, красноречивый, а еще – тактик, знающий свои возможности и пределы. Только смысл описания от этого не меняется.

Чтобы перейти к делам чуточку полегче, предлагаю вам чешские стереотипы. К немцу здесь относятся как к прилежному исследователю, ужасно упрямому и чудовищно напыщенному. Просто у каждого на все и сразу же имеется решительное мнение. Только не позвольте себя обмануть, когда мы желаем быть в большей степени вежливыми, и опишем данное явление как: трудолюбивый философ, уверенный в себе и знающий свою ценность человек.

Стереотипы – это заключения предков, передаваемые потомкам; в которых слабости давнего соперника выхватываются таким образом, чтобы коллективное "я" нашего клана почувствовало себя лучше. Проблема стереотипов заключается в том, что они замечают слабости, но уже не силу.

В стереотипах интересным и существенным является не их низкий уровень, но конкретная польза. Если бы они не были бальзамом на раны племени, то наверняка были бы отвергнуты.

Так что нет ничего удивительно, что они действуют и в позитивной версии. Они выстраивают дистанцию, и в этом их главное задание. Дистанция не меняется, она лишь носит другие одежды. Но достаточно только осмелиться и над будкой суфлера вылететь прямо в зрительный зал, чтобы покинуть сцену, на которой играют наши патриотические пьесы, а там на минуточку присесть среди публики. С такого положения все те инсценировки выглядят уже иначе, а в антракте в буфете о них можно с удовольствием посплетничать.

И посмеяться над ними.

ШВЕЙК

Если стереотипно резюмировать: чех видит в немце мыслителя на тему абсолюта, который спотыкается и падает на проблемах релятивных; немец же в чехе: релятивиста, у которого дело протекает сквозь пальцы. Швейк против Фауста? В сумме, каждая из сторон считает, что вторая сторона вызвала какой-то сбой. Потому, не забывая о собственных советах, поначалу я займусь нами и - другим пражанином.

Что случилось? Так вы не знаете, что тот увлеченный доктор, который желал все знать, поначалу звался Штястны (Št'astny)? И что на латынь это имя можно перевести как Фаустус. Что проживал он в Праге – здесь у него имелся и до нынешнего времени существующий, так называемый "Дом Фауста" – и что в мир он отправился именно от нас?

Некоторые наши усердные патриоты желали его национализировать, тем более, после того, как Гёте обеспечил ему мировую славу. У легенды имелись и чешские варианты. Это были самые различные тексты для кукольных театров, подобные немецким, и ярмарочные песни, которые до сих пор восхищают своим народным чешским языком. Но наверняка, какой-нибудь чешский Фауст, если он существовал на самом деле, должен был являться художником и артистом жизни – то есть, попросту, прототипом Швейка.

Наверняка был он немножко мошенником, плутом и родившимся в рубашке. Когда эта легенда зарождалась, в Праге подобных типов было огромное количество. У меня сложилось впечатление, что он вовсе не желал заключать договора с дьяволом, а только лишь – по здешнему обычаю - слишком легко рассматривал вездесущесть Господа Бога. И это могло воистину сделать его чешским характером. Вот только разве этого достаточно для конфискации? В конце концов, сегодня никто ничего подобного не пробует. У нас достаточно хлопот со Швейком.

Этот par excellence (преимущественно – фр.) чешский персонаж, некий Дон Кихот чешскости, иногда нас развлекает, но потом раздражает. Фамилия, которая частенько используется в качестве синонима для наименования нашего рода, вне всяких сомнений, не чешская. Швейк – это попросту Швайг (Schwaig) искаженное название местности где-нибудь в Нижней Баварии. Schwaig, Schweik или Швейк наверняка был бродячим ремесленником, который осел где-то в наших краях. Почему, вот этого никто не знает. Но до сей поры я как-то не слышал, чтобы баварцы желали его забрать к себе назад – в рамках права на наличие родины. Так что он наш, и мы его не отдадим! Хотя у нас с ним масса хлопот. В конце концов, мелочи не хватило, мы его чуть не застрелили:

Всем военным чехословацкой революционной армии со всей решительностью приказываю

арестовать этого человека, не обращая внимания на то, где он находится, и под стражей

доставить в полевой суд.

Именно такой вот приказ в 1919 году получил Чехословацкий Легион, армия добровольцев, которая сама получила подобный Befehl (приказ – нем.) австрийского командования. Все солдаты этой довольно-таки серьезной вооруженной силы в России в глазах Вены были дезертирами. В том числе – и некий Ярослав Гашек, не слишком-то любимый шутник из пражской богемы, в будущем – будущий автор "Судеб доброго солдата Швейка"[6].

Тысячи его коллег повернулись к австро-венгерскому императору спиной. Они попросту сдались во время Первой Мировой войны, в основном, на территории Галиции. То есть, на тогдашней границе с Россией или чуточку за ней. Некоторые с оружием в руках перешли на сторону неприятеля. Большая часть из них впоследствии записалась под национальные штандарты – таковые нашлись у царя, у либералов и большевиков.

Когда полевая жандармерия разыскивала Гашека, тот пребывал в группе молодых людей, которые войну уже закончили и никакой иной вести не собирались. Даже ради святого дела Народа. Потому Гашек притворился, будто бы ему известно другое, более священное дело. Тогда в России имелось множество алтарей, на которых можно было принести себя в жертву. В особенной степени искушал Рай Пролетариата. Только лично я не подозреваю Гашека в том, что он был им серьезно заинтересован. Просто, он обнаружил свободную щелку. Ибо, в конце концов, кому была бы охота ходить на собственную казнь?

Он как будто бы вновь желал повторить свое донкихотство сентября 1915 года, когда под Ровно, с определенными сомнениями, решил перейти на сторону русских. Среди болот реки Иквы, рядом с холмом с ветряными мельницами, где попрощалась с жизнью его рота – наполовину распыленная и наполовину разбежавшаяся. Одиннадцатая рота, которая когда-нибудь – благодаря Гашеку – не только воскреснет, но и буквально вступит на небеса литературной вечности.

Возможно, он желал включить в роман много других историй – свои переживания в Легионе, с большевиками, и вообще – с Красной Россией. Только фактом остается то, что автор умер, как только "Судьбы образцового солдата" едва лишь связались с Ровно. Словно бы там, в последней стычке со старой имперско-королевской монархией, он все-таки погиб в бою. А чешские солдаты, которые служили в имперских мундирах, читали его с восхищением и обеспечили литературную славу.

Но вот сейчас коллеги гоняются за ним в омской области, а у него на совести не только одна та "измена". Под влиянием множества фронтов и множества мундиров, он совершенно утратил национальность. Гашек превратился в "сына немецкого колониста из Туркестана, с рождения немым и кретином" – только лишь затем, чтобы пережить нас. Нас, своих чехов.

Он был чемпионом метаморфоз. Как и большинство наших писателей тех времен, он был родом из провинции. Чешскую литературу порождали не замки, а только чешская деревня. Впрочем, у Гашека видно множество следов типичного для деревни матриархата. С таким багажом – это слабый и малоустойчивый студент. Эротическая духота Праги тех лет была гораздо сильнее него. Потому-то Гашек и не пишет никакого "Письма к отцу" в стиле Франца Кафки, своего современника из Праги. Гашек пишет прямо Мамочке: "Мама, пришли…! Деньги дошли!". Его отец? Наверняка запил. Вот только точно этого мы не знаем. А может до меня и не дошло. Наверняка, отец был бесцветным. Или, лишенный матерью каких-либо красок. Зато мама, милая чешская душа – милосердная и потакающая… Готовая простить, собственно, все, если только парнишка хоть чуточку к ней прижмется. Если бы у него не было столь великого таланта, со своим даром он мог бы устроить карьеру пророка или вождя. Шикльгрубер, который – как нам известно – просил называть себя Гитлером[7], был гражданином той же империи, что и Гашек, да и родился чуть ли не в одном с ним году. Но Гашек становится анархистом. Учредить партию? Ясен перец, но только в виде шутки! Для прикола. Его Партия Умеренного Прогресса в Рамках Закона просто великолепна! На выборах она получает три голоса; один – наверняка от самого Гашека. "Движение" для него означает передвижение с места на место, а не какое-то общественное понятие. Это поле для развлечения, перемещения от барной стойки к столику и назад. Он не любит ни мундиров, ни национальных костюмов. Их он использует исключительно для карнавала. А после маскарада возвращает в прокат.

На свою свадьбу он прибывает во фраке, свято уверенный, что поднялся по общественной лестнице. Ведь берет он красотку из приличной семьи… Вскоре он бросает ее с маленьким сынком и собаками из собачьего магазина, в который супруга вложила средства, и который он сам довел до банкротства. Ну да, за швейковскими трюками с этими животными скрываются практические опыты автора. Поначалу хозяин "Собачьего Рая", потом пан беглец, бродяга, нищий, пьяница и поэт.

А еще мошенник и мелкий воришка, социалист (хотя и умеренный), бульварный юморист и автор мелких историй для календарей. Автор мистификаций, который публикует собственные "научные открытия", а потом полемизирует с наивными экспертами на темы "доисторических кротов" и "разумных лягушек-квакш". Который этих "специалистов" подкалывает, когда они неосторожно отзовутся с критикой. Он становится двоеженцем: в России повторно женится и привозит свою супругу в Чехию. Он и заключенный, и судья, а в российской Бугульме – еще и красный комиссар.

Распоряжается он территорией, которая, если глядеть с чешской перспективы, побольше, чем какое-нибудь княжество. Только любви к власти у него нет. Гашек мечтает о возвращении и делает все, чтобы оно удалось. Для этого он выдумывает причину, что свое упоение революцией станет пропагандировать среди чехов. По сути же он желает чего-то совершенно иного. Сразу же после пересечения границы он хватается за бутылку: пишет, пьет и пишет. Он совершенно негероический. Как для левых, так и для правых. Собственно говоря, он никому не подходит.

Когда – уже мертвого и беззащитного – его пытались политически использовать, когда на могиле написали золотыми буквами: "Австрия, никогда еще ты не дозрела так к упадку" ("Rakousko. Nebylo s tak nikdy zralè k pàdu"), вскоре была замечена неуместность этого старого стиха, и надпись предпочли затереть. Ведь кто-то мог и заметить, что строки могут относиться не к одной только Австрии.

Своим литературным конкурентам он никогда не отвечал. Те не рассматривали его серьезно, точно так же, как он рассматривал сам себя. В отличие от него, они жили с урожайного гумуса чешской общности, с мелких тем и легкой символики, потому любили отлучать все то, что в эти категории не вписывалось. В объятиях народа они взращивали интимное отношение к политике и какую-то - буквально простодушную – веру в литературу.

Здесь я не имею в виду ничего плохого, но просто именно таким вот образом этот процесс описал некий Франц Кафка в своих дневниках данного периода. Данное отношение он распространял на идиш и на чешскую письменную культуру, то есть, к творчеству из круга так называемых малых литератур. Понятное дело, малый литератор тоже желал выйти за пределы национальных рамок. Он мечтал о мировой славе и придумал слово "světovost", которое так трудно переводится на языки всего света. Только эта всемирность тоже должна быть погружена в дела и проблемы данной страны. Малый же литератор свято охранял свой общественный статус. Потому-то Гашека нам открыли другие. И сделал это только лишь Макс Брод, который умел видеть все, как снаружи, так и изнутри - глазами чешской, немецкой и еврейской Праги.

Но, прежде чем это случится, солдат Гашек обязан еще пройти пробу трезвости. В упоительном раю ленинской Пролетарии за пьянство грозит пуля в лоб. Сам он, в качестве комиссара, является главным ответственным за это лицом – и длительное время. В горле сухо, глаза вытаращены, впервые слышит он грохот истории и ожидает чуда: вспомнят или нет товарищи о нем? А не был ли товарищ, случаем, раньше писателем? Товарищи проверяют. И это тянется долгое время, прежде чем ему поверят. Но, наконец, до них доходит его классовая трезвость, и его отсылают назад, в Прагу – столицу какой-нибудь Чехословакии – в качестве своего товарища и провокатора. И сразу же после пересечения границы вскрывается первая бутылка. Только Гашек чувствует, что чешская эйфория народ обманывает. Своей русской оптикой он замечает хрупкость мира перед лицом пришествия "нового человека". Еще он предчувствует, что Прогресс, "переходящий всяческие законы и границы" – тот прогресс, с которым он познакомился в России – пробивает себе дорогу в широкий мир и придает жизни необычайную банальность. Он видит, как доминантой Новой Европы становится барак трудового лагеря. Как старое жизненное убежище, к которому он привык за многие годы – та самая бочка Диогена – гниет и распадается на куски. Сам же он – литератор и творец не одних только веселых историй, но еще и рецептур различных особых напитков – не может найти никакой тинктуры или "дринктуры", которая бы успокоила его беспокойства.

Со старинной истории про идиота в армейской компании стряхивается пыль, и она станет записываться вплоть до смерти автора. Писательство как modus vivendi. Идиот превращается в кретина, столь же нового, как пресловутый "новый человек". Появляется слуга без господина среди всеобщего прислуживания в интересах некоего "дела всего человечества". Здесь придурок-подчиненный имеет призрачный шанс хотя бы на крошечку человечности. Швейк становится советчиком, как вести себя на плацах всечеловеческих Движений. В этом романе не найдешь более частого оборота, чем: "Покорно докладываю". Несмотря на то, что докладывающего, собственно, и не слушают, он, тем не менее, покорно докладывает. Все, что он может и умеет – и это обладает всеми признаками искусства – это, хотя бы одной ногой держаться реальной жизни. Жизни, обладающей направлением и ходом, не обращающей внимание на то, кто и какой смысл ему придает. Таково послание Швейка, а дальше дается совет, как над этим тихонько – глуповато – смеяться и, одновременно, не убивать:

Как было, так было, только никогда еще не было, чтобы хоть как-нибудь не было.

"ГАЛОЧКИ" И "ПАЛОЧКИ"

Итак, дорогой мой чехоразведчик, наверняка не доставишь ты радости потомкам праотца Чеха, если будешь требовать, чтобы те признались, будто бы они – Швейки. Но они же поглядят на тебя с признанием, когда в Швейке, написанном по-чешски (Švejk) ты угадаешь своего Швейка и сможешь это произнести. Ибо то, что в наших надписях походит на тучу ласточек, хаотически сидящих на электрических проводах и готовящихся улететь в теплые края, обладает собственной логикой и обаянием. Мы их называем háčky (галочки, крючочки), и это вовсе не иероглифы, хотя и производят экзотическое впечатление – ну прямо тебе как китайский язык. А к ним следует еще прибавить čárky - чарки (палочки, черточки), чтобы наша речь буквально расплывалась на языке.

Так что – отваги! Точно так же, как и в китайском ресторане, их кухня становится для нас вкусной, когда с помощью палочек первый кусочек очутится в твоем рту. Подобно китайцам, мы – чехи, тоже едим прямо со сковороды, небольшими кусочками. А čárky очаровывают. Это наши чудесные палочки. Они набирают, смешивают и определяют, а соответствующая ли порция. Ибо все, чего они коснутся, тут же прибавляет в длине. А что пропустят – тут же съеживается и твердеет. Чего коснутся, тут же становится мягче, словно котлета из фарша. Ко всему этому следует найти соответствующий ключик, а то сразу же большой ключ. Гачек и чарка – это маршалы, которые отдают чехам два основных приказа в их не одной только языковой жизни: сделайся мягче ил держись!

И они же обеспечивают чудо нашей языковой экономии. Немецкий Kotschinchinahuhn, вкуснейший цыпленок из нынешнего Вьетнама, по-чешски будет зваться всего лишь kočinčínahun. Рассматривая проблему оптически и орфографически, для немцев цыпленок еще не покинул своей родимой Кохинхины[8], а мы, чехи, уже имеем его в кастрюльке. И разделяем его на порционные куски, туши, поедаем, причмокивая при этом языком… А ты, чехоразведчик, слышишь чешские празвуки в чмокании и пережевыванием.

И ты очень верно замечаешь, что они несколько иные. Короче говоря, мы любим то, что соответствует нашему нёбу, что его вдохновляет, что легонько пощекочет. Ну да, именно здесь находится штаб-квартира чешской звуковой живописи. В ротовой полости, в ее верхней части, и свивается гнездо наших ласточек. Отсюда они вылетают, стремясь в небо. Но она же превратится для тебя в истинную преисподнюю, если этой частью рта ты только пробуешь наслаждения блюд. Потому что наши люди именно в этом месте наслаждаются разговорным языком. Здесь рождается чешская идентичность, наше отличие, это радостное ожидание слова как деликатеса, как будто бы мы постоянно хотели жаркого или вина. И вот уже слюнка течет, поскольку заказанное нами как раз несут. У нас попросту фонетическая лавка, наполненная dž (д˄ж), št' (ш + смягченное т), ž (нетвердое ж). По особому заказу можно получить d' (смягченное д), t' (смягченное т), ň (нь) и fň (фнь). Сплошные оригиналы, никакой имитации. Ňam (мням) – хау, я сказал. Это вот ňam – вершина физического наслаждения.

Чех не в состоянии понять, что в других языках – емц известно, что таковые существуют, хоть иногда и удивляется, что с их помощью можно как-то общаться –совершенно нет такого выражения в словаре гурманов. И он с трудом может согласиться, что, к примеру, немец, вместо замечательного звука ňam имеет банальное hm, которое у нас является выражением сомнения.

Но до сих пор я пропускал, дорогой мой чехоразведчик, звук звуков. Изумительный ř, который прозвучал уже в названии горы Ржип – нашего Синая. Наверняка, ты произнес это название плохо – наверняка, как Рип или, самое большее – Ршип, или как-то похоже. Это слабый результат! Хочешь исправить, чтобы прозвучало более по-чешски? Тогда выставь язык, словно для "р", но зубы держи с такой маленькой щелочкой, чтобы через нее не протиснулось даже бритвенное лезвие, и вот тут начинай языком вибрировать – переходи к смягченному "ж", но пускай кончик языка так долго вибрирует, пока не будет в состоянии достичь эту Вершину Чешскости. Но, поскольку ты не слишком умеешь выговаривать самое настоящее чешское "ż" – хотя с французского языка знаешь жаргон, жеме или жужу (jargon, jamais, joujou) – то не слишком верю в твой успех и заранее тебя прощаю.

Нет, ничего плохого я в виду не имею. Теперь, по крайней мере, ты можешь понять, какое это усилие для молодого человека, который еще в детстве как можно скорее стать полнокровным чехом. Но при этом даже у нас этот драгоценный камень не всеми произносится надлежащим образом. Многие из нас так никогда выговаривать ř не научатся и ужасно по этой причине страдает. Вот попросту не в состоянии, и это высокое "до" чешского языка навечно остается для них недоступным. Они стараются избегать таких слов как Ржип, но имеются такие выражения, которых пропустить. И мы притворяемся, что этого не слышим, но так только кажется.