Золотой остров. Часть 3

– Мы? Да нет, родимые! Вы сами подсыпали в вино зелье, вы сами посеяли эту смерть. Только вы не знали, что она вас же и настигнет. Это – справедливейшее из возмездий, когда злодей погибает от своего же злодейства!

С этими словами путник снял с головы свой колпак. Вид его хозяевам ничего не подсказал, да и до того ли было умирающим? Казалось, им вообще уже все равно, кто рядом. Однако нет. Стоило второму путнику сбросить свой колпак, как Матильда и Джоуш ужаснулись, взглянув на этого человека.

– Не-е-ет! – теперь уже Матильда хотела закричать на пределе сил, но их-то, родимых, и не было. Получился лишь слабый хрип. – Штей…

Две жизни угасли. Смерть их грязна и низка, как и все дела при жизни.

Путники постояли некоторое время, глядя на два неподвижных тела, скрючившихся на полу.

– Пойдем, Уот.

– Да, конечно.

Они набросили на головы колпаки, забрали свою ношу, и вскоре ночь поглотила их.

Всякие темные дела творятся ночью. Под ее покровом чинятся самые жуткие злодеяния, в безмолвии ночи наступает время триумфа нечистой силы, в полночь встают из мрака приведения. Даже тот, кто сам нечист душой, дела которого черны, и тому иногда из мрака видится нечто, что заставляет его содрогнуться, оцепенеть от ужаса. Бывает, что убийце, в котором еще не до конца угасло человеческое, видится во сне душа убиенного им человека, которая вопрошает: «Как ты мог?». Более твердый характером ответит, пусть даже и во сне: «Да вот так, милая, и смог: чик ножичком по горлышку». Но это лишь тот, кто менее мнителен. Другому же в каждом темном углу чудится тень своей жертвы, которая явилась с возмездием. Душа бедолаги холодеет в предчувствии чего-то страшного. Но это, я повторяю, касается мнительных и щепетильных людей, иные же, кому чужды всяческие угрызения совести, подобным «слюнтяйством» абсолютно не страдают.

Если бы кто сказал накануне игуменье матушке Марии, что вскоре ее будут мчать угрызения совести по поводу загубленных безвинных душ, что призраки тех, кого она с помощью Фанни безвозвратно отправила в пропасть с монастырской стены, придут к ней, она только бы рассмеялась и искренне потешилась над незадачливым прорицателем. Угрызения совести, раскаяние, сожаление о чем-либо ранее содеянном? Какой бред! Сожалеть можно о том, что по твоему убеждению, было сделано не так, неправильно. Вернись время вспять, и человек, возможно, поступил бы иначе, не так, как это было сделано. Но в том-то и дело, что игуменья глубоко убеждена: все, что ею сделано, правильно и единственно верно. Загублены человеческие души? Так они сами заслужили это! На иную участь, подлые и мерзкие, не могли при всей своей наглости и рассчитывать. Улетели в пропасть, канули в водах реки, сгинули навеки – и все! Все! Какие могут быть видения? Чушь! Отходила ко сну матушка всегда с твердой верой, что сон ее будет крепким и безмятежным.

Каково же было ее удивление, когда однажды ночью такое видение пришло к ней! Поначалу игуменье показалось, что это просто сон. Глупый, неестественный, не присущий ей. Но если раньше Марии казалось, что нечто подобное только потешит ее, то сейчас немного испугалась. В основном от того, что минута такая все же настала. Ей, оказывается, теперь начали сниться кошмары, и она ужаснулась от мысли, что отныне это будет повторяться часто. О нет! Все, только не это! Не хватало ей еще кошмаров и видений. Матушка заворочалась на своем ложе, попыталась прогнать нежеланный сон, но вдруг к ужасу своему обнаружила, что не спит. Игуменья пошевелила пальцами, коснулась ими носа, уха – да, это не сон. Просто она незаметно проснулась и увидела то, что увидела. У самых ее ног стояла женщина. Вся в длинных, до самых пят, белых одеждах, настолько белых, что уже сама белизна действовала на настоятельницу удручающе. Вначале она не могла разобрать, кто или что стоит перед ней. Но яркий лунный свет, пробивающийся широким пучком сквозь высокое келейное окно, позволял лучше рассмотреть видение. Матушка напрягла зрение, и то, что увидела, заставило ее содрогнуться всем телом. Страшный, животный ужас, который она еще не испытывала, сковал ее. Нет! Не может быть! Может, она ошибается? Так нет, те же светлые волосы, все то же. Неужели это призрак негодницы, которую она в свое время отправила в пропасть? Неужели…

– Я пришла за тобой, – голос призрака был тягуч, сонлив, но тверд и непреклонен. Игуменья вся сжалась, ей стало еще страшнее. – Собирайся, иди за мной!

Белое марево направилось к двери. Игуменья не сделала ни единого движения. Она была парализована. Уверенная в своей безграничной силе (все преклоняются перед ней), сама столкнувшись с другой силой, почувствовала себя беспомощно, оказалась в полной растерянности, смятении и страхе, не зная, как ей поступить. В дверях белое марево оглянулось.

– Я приказываю одеться и следовать за мной, грешница. За неповиновение будешь строжайше наказана!

Игуменья, дрожа от страха сделала то, что ей велено. Возможно, в иной ситуации она более трезво оценила бы обстановку, вела бы себя более осмотрительно. Сейчас, спросонья, ничего толком не соображая, смертельно напуганная явившимся с того света призраком, безропотно повиновалась властному голосу. Она покорно следовала за ним, не понимая, да и не пытаясь понять, чего от нее хотят.

Бесконечная вереница ступенек осталась позади, вот и гребень монастырской стены. Тот самый. Призрак двинулся вперед по каменным плитам дорожки, где когда-то оборвалась жизнь той, на которую было так похоже это белое марево, увлекающее за собой игуменью. Вот и то место. Призрак, видимо, был хорошо знаком с обстоятельствами гибели Штейлы, поскольку стал немного в стороне, рядом с плитой, которая под действием механизма имела свойство приходить в движение, а настоятельница осталась стоять именно на этой каменной плите, на что она, впрочем, не обратила никакого внимания, поскольку продолжала завороженно, гипнотически смотреть на белое привидение. Ее поражало то, что оно говорило и как будто обладало плотью, словно восстал из мертвых живой человек и вот он, перед ней.

– Каешься ли ты, грешница, по загубленным тобою душам, в том числе и моей?

Мать игуменья молчала, не в силах произнести ни слова.

– Каешься или нет, исчадие ада? Я приказываю тебе говорить!

Настоятельница попыталась что-то сказать, но получилось лишь невнятное, трудноразличимое бормотание.

– Еще одно невыполнение моего требования, и ты будешь гореть в гиене огненной, грешница! Бойся же, бойся! Я повелеваю продемонстрировать мне жест, который всегда служил для Фанни сигналом. Я приказываю! Иначе…

Напуганная игуменья чисто инстинктивно сделала движение рукой, которое в эту удивительно яркую лунную ночь было хорошо заметно Фанни из ее укрытия. Недалекая умом женщина, привыкшая слепо исполнять приказания своей хозяйки, расценила его в единственно правильном для себя смысле. В который раз она демонстрирует примерную исполнительность и при виде жеста приводит в движение рычаг. Твердыня ушла из-под ног игуменьи, и только тут она сообразила, что случилось. Холодея от ужаса и онемев от сознания того, что ее сейчас ждет, она даже не успела издать крик отчаяния. Потому-то ничего не помешало услышать слова, брошенные ей вслед:

– Сама ты к смерти себя и приговорила. Я даже рук о тебя не осквернила.

Тело игуменьи, еще, возможно, летело в пропасть, а на плечи Фанни в это время легли руки, подтолкнувшие ее вперед.

– Ступай, Фанни, ступай спать, грешная твоя душа. Господь свидетель: ты не ведала того, что творила. Ступай.

Еще сонная, старая монахиня, полчаса назад так внезапно разбуженная, отправилась продолжать прерванный сон. А два темных силуэта (поверх белых одежд снова наброшен черный плащ) направились к монастырским воротам. Им навстречу двинулась тень.

– Все в порядке?

– Да, Билли. Уходим.

В близких зарослях их ждал четвертый участник этой вылазки, присматривающий за четырьмя лошадями. Когда четверка вскочила в седла, пришпорила лошадей и устремилась по направлению к столице, разговор путников не был уже украдчиво приглушен. Говорили они звонко и даже весело.

– Нет, что не говорите, а в этом есть какая-то изюминка. Убив убийцу, совершаешь хоть и благое дело, но и сам становишься убийцей. Но это не главное. Тот, кого постигло возмездие, чувствует себя жертвой, не понимая, что это не просто смерть – расплата за собственные грехи. Но когда злодей гибнет от своего же злодейства, попадает в свой же капкан и понимает: эта смерть им же и посеяна, значение такого возмездия трудно переоценить. Прежде, чем умереть, злодей успевает ужаснуться не только самой смерти, но и тому, что же он наделал. А так важно понять, что причиной всему не кто либо, а именно он. Жаль только, что прозрение приходит слишком поздно.

– А это потому, Уот, что тот, к кому прозрение приходит раньше, просто остается жить. Но ведь сам остановиться может не каждый.

– Да, Сэм, ты прав. Попросил бы ты остановиться в своих черных делах Матильду и Джоуша, какими бы они глазами на тебя посмотрели? Ведь каждая загубленная ими душа приносила им такой барыш!

– Ну, и где теперь они, где тот барыш? Сильно он теперь им нужен?

– В том-то и заключается главный трагизм всего происходящего. Бывает, человек, одной ногой находясь в могиле, приносит столько зла другим, не понимая при этом, что ничего из того, ради чего он зверства творил, на тот свет с собой не заберешь. К чему тогда эти жертвы, этот порочный круг?

– А я верю, – девичий голос в мужском хоре звучал так нежно, успокаивающе и, главное, примиряюще, – что прийдет время, все люди станут чище, добрее, не будет всей этой жестокости, зла. Ну, почему, чтобы достичь какого-то благополучия, нужно обязательно убивать, угнетать кого-то, пользоваться обманом, ложью, подлостью? Неужели нельзя жить и общаться между собой по-доброму, по-человечески?

– Ты считаешь, такое возможно?

– А почему бы и нет? Почему? Может же отдельно взятая семья существовать в любви, ласке, взаимопонимании. Почему же все люди не могут быть одной большой и дружной семьей? Ведь не стремятся же матери обмануть дочерей, а сын – отца или наоборот, чтобы быть багаче? Почему сын никогда не убьет своего отца, а отцу и в голову не прийдет лишить жизни любимого сына, но в то же время они беспощадно убивают чьих-то сыновей и отцов? Почему? Ну, почему нельзя мирно существовать, почему? Я искренне спрашиваю.

Что друзья могли ответить девушке? Только тяжело вздохнули. Рассветало. Вдалеке показались крыши домов пригорода Лондона.

– И все же я верю, что такое время прийдет. Вспомните мои слова.

– Ну и когда оно, примерно, прийдет?

– Не знаю. Возможно, скоро, возможно, нет. Возможно, целая жизнь пройдет. Но когда-то же должен наступить конец. Непременно должно так быть. Потомки нас рассудят.

Ну, ну, потомки, рассудите! Вам в руки даны такие полномочия! Права была Штейла? Много ли изменилось за четыре столетия? Вот то-то. Таков он, царь природы, хозяин всего на этой земле. Самое высокоорганизованное и развитое существо…

– Граф Эдвард Честер, мсье!

Джекоб Гилберт удивленно поднял брови: что-то не слыхивал о таком. Тем не менее титул графа говорил сам за себя. Гостя, конечно же, следовало принять.

– Простите.

Ничего не значащее для Гилберта имя и поэтому ни к чему не обязывающее не стало стимулом для того, чтобы хозяин поднялся и отдал дань уважения гостю, встретив его у порога. Потому-то Джекоб и позволил себе растянуть удовольствие, предавшись своему любимому занятию. Ноги по-прежнему протянуты к камину, в котором плясал легкий огонек, из шкатулки извлечен очередной камень, и судья снова предался созерцанию чарующих его красот. Его всегда так некстати отрывают от любимого занятия, и на этот раз черти принесли какого-то Честера.

Гость на минутку остановился в дверях, опешив от такого приема, но тут же нашелся.

– Вижу! – столь громогласным голосом воскликнул он, что хозяин даже вздрогнул от неожиданности. – Вижу, здесь так рады моему визиту, что у вас даже ноги онемели на радостях, потому-то вы и не бросились встречать меня как воспитанный человек. Ну, да ладно.

Рядом с креслом хозяина у камина отсутствовало второе, как это обычно бывает, кресло, и гость приметил в отдаленном углу столь необходимый ему в настоящее время предмет, подошел к нему, взял за спинку и потащил его через весь зал. При этом опрокинул роскошную вазу, от трения ножек об пол возникал такой противный скрежет, что хозяин невольно поморщился. Гость тем временем поставил кресло и упал в него. Раздался треск. Видимо, подломилась ножка.

Хозяин побагровел. Вены вздулись на его лице, губы задрожали.

– Да как вы смеете! Кто вы? Вон отсюда!

– Вот видите. Вы уже запинаетесь, сами себе противоречите. Вот что значит быть дурно воспитанным и невнимательным к гостям.

Судья продолжал возмущенно глотать воздух, не зная, как ему поступить. Еще никто не вел себя столь нагло в его же собственном доме. Все приходили как просители: даже важные особы, и те преклонялись перед судьей, старались угодить ему, а этот… С другой стороны, вел он себя столь уверенно и нагло, что Гилберт почувствовал – он начинает побаиваться этого человека.

– Что вам угодно?

– Разве вам не доложили, что меня зовут Эдвардом Честером? При упоминании этого имени в обязательном порядке добавляют графский титул. Обязательно добавляют. Воспитанные люди. Вы же к своему вопросу не присовокупили ни того, ни другого.

Судья снова побагровел, но проглотил обиду.

– Последний раз спрашиваю: что вам угодно,… господин Честер?

– Вот это другое дело. На старости-то лет я научу вас манерам приличного поведения. Правда, и учиться уже ни к чему. Манеры не пригодятся. Жить-то вам, милок, осталось всего ничего. Эдак минуту, две.

Багровое лицо Гилберта моментально стало полотняно-белым. Он резко подскочил, но тут же был сбит сильным ударом в подбородок. Кресло его упало, сам он с грохотом опрокинулся спиной на каменный пол, шкатулка же, которая до того времени находилась у него на коленях, стукнулась о пол, и все перстни-камушки покатились, мелодично позванивая, в разные стороны.

– Не-е-ет!

И хозяин подхватившись, бросился не на своего обидчика, не за помощью, а стал проворно собирать камушки. Невероятная дрожь в руках и сатанинский блеск в глазах выдали его. Теперь гостю было ведомо, что для хозяина является самой главной святыней в этом доме. Было известно его самое уязвимое место, что облегчало дальнейшие труды. Гость с презрением наблюдал, как минуту назад напускавший на себя такую горделивость и важный вид хозяин теперь суетливо ползал на карачках по полу и собирал сокровища.

Когда все было закончено, Гилберт поднял кресло, сел в него, тяжело дыша, еле переводя дух, но вожделенный ларец крепко обеими руками прижал к груди.

– Вижу, вижу, что дорог вам этот скарб. Но я, так уж и быть, оставлю его вам, ежели вы чистосердечно расскажите все, что касается дела Уолтера Берлоу. Надеюсь, помните это дело? И главное, расскажите, какую роль в нем сыграл небезызвестный вам граф Сленсер?

Гилберт сделал большие глаза.

– Помните, мистер Гилберт, ваша жизнь висит на волоске и чем правдивее вы будете, тем больше шансов спасти свою паршивую, трижды никому не нужную жизнь.

– Да по какому праву вы требуете от меня объяснений? Да как вы…

– По праву сильного, Гилберт. Вы по праву сильного вершите несправедливости над осужденными… Что, разве не так? Вот они стоят в зале, такие жалкие и беспомощные. Куда им, надзиратели свое дело знают! У вас же власть, одно ваше слово может решить судьбу. Казнить или миловать? Чтобы миловать, вы этим себя никогда не утруждали. Не стану миловать и я вас, можете не взывать к милосердию. Сила нынче на моей стороне. Сейчас я дам знак и сюда ворвется дюжина моих людей, которые сравняют здесь все с землей. То, что копилось вами всю жизнь, сейчас будет разрушено. Статуи, вазы, амфоры, да все, черт возьми! И никакая сила не остановит моих людей. И ларец перекочует в мои руки. – Гость увидел, как при этих словах хозяин инстинктивно прижал ларец покрепче к груди. Это не ускользнуло от взгляда говорящего, и он продолжил: – Да что вы, милок, ларец-то к себе тянете? Зачем он вам на том свете? Ведь отправить вас туда – наша наиглавнейшая задача, – видя животный ужас в глазах Гилберта, гость добавил: – Но есть выход. И я думаю, вам грешно будет от него отказаться.

– Да, да. Я слушаю вас. Да.

– А вы, кстати, так и не ответили: просил вас Сленсер посуровей наказать Уолтера Берлоу? Заметьте: я не спрашиваю, платил ли он вам за это, грех не ответить на такой вопрос. Да еще в вашем положении.

– Да, да, просил смертной казни для юноши. Он давал… Ну как я мог не прислушаться к словам такого важного господина?

– Да, да, конечно. Совесть, невинность жертвы – это все пустяки рядом с просьбой такого господина!

– Виноват, каюсь. Черт попутал. Сленсер хотел девушку… ту, светловолосую…

– Да уж понятно, что хотел, но ведь и она пострадала. Вы и Сленсер разлучили ее с любимым, Сленсер прибрал к рукам землю не только этого юноши (с вашей помощью), но и землю девушки. Вам не кажется, что справедливость рано или поздно должна восторжествовать?

– Да, да! Конечно!

– Ну, так давайте этому поможем. С вашей помощью невиновные люди лишились своей земли, с вашей помощью они ее и должны получить обратно. Уж не знаю, да и не хочу, скажу откровенно, знать, как вы это будете делать. В законах вы разбираетесь, вы к тому же вхожи во все инстанции, вам и карты в руки. Учитывайте, что Сленсера уже нет в живых и претензий каких-либо в этом случае не может быть. Короче, от вас требуются все необходимые в таких случаях бумаги, подтверждающие, что земли возвращены законным хозяевам: Штейле Сиддонс и Уолтеру Берлоу. Кстати, не мешало бы к этим бумагам присовокупить еще одну, реабилитирующую Берлоу. Вы ведь сами говорите, мол, грешен, каюсь. Значит осужден несправедливо. Вы сможете достать эти бумаги, я знаю. Ведь вам не хочется лишиться всего, правда? Вы ведь не пожалуетесь на мой визит и мою просьбу властям, правда? Надеюсь, вы понимаете, что этим ничего не добьетесь? Они вам ничем не помогут. А вот мои люди, напротив, могут многое. Им ничего не стоит, чтобы проснулись вы однажды ночью в доме, который подожжен со всех сторон. А может, вообще не проснулись…

– Я все понял. Я все сделаю.

– Вот и хорошо. И мне не придется забирать камушки из вашего ларца, а, возможно, возникнет желание, напротив, пополнить этот ларец. Смотрите, какие чудные камни!

И гость достал из кармана камзола горсть бриллиантов-горошин, при виде которых Гилберт потянулся весь вперед.

– Да нет, нет. Не радуйтесь. Я сказал – дам. А может, и не дам. Все зависит от того, насколько расторопно будет выполнена моя просьба. В том, чтобы она побыстрее и порасторопней была выполнена, вы сами непосредственным образом заинтересованы. Надеюсь, понимаете? На этом и откланяюсь. Ненадолго.

Прошло уже немало времени после того ужасного дня, а Сленсер все никак не мог отойти от стресса, в который он был повержен, пережив, по его мнению, настоящий конец света. У него до сих пор стоял в ушах тот страшный грохот, от которого перепонки лопались в ушах, а перед глазами проплывали ужасные клубы огня и дыма, все сметающие на своем пути. Графу не в диковинку кровавые дела, но он привык их делать чужими руками, сам при этом не мараясь. А тут вдруг целое море крови, стоны умирающих со всех сторон, и бездыханное тело графини де Кайтрайт, которая умерла на его коленях. Ужас, ужас и еще раз ужас. Но это не все. Судно стремительно погружалось в пучину, увлекая вслед за собой живых и мертвых. Мало было уцелеть после огненного кошмара, нужно еще пережить и водный. Кто держался на воде (основная масса народу сразу же пошла ко дну), тот также был подвержен всяческим неожиданностям. На головы падали осколки разбитых мачт, трупы товарищей, какие-то тяжелые предметы, и получалось так, что даже имевшим возможность спастись, судьба ставила подножку, как бы продолжая насмехаться над уже получившими изрядную долю испытаний. Увы, многие не плыли, а просто барахтались в воде рядом с кораблем. Это и погубило их. Водяная воронка, образующаяся при погружении судна в пучину, затянула всех, и место гибели корабля стало местом гибели экипажа.

Сленсеру неведомо, спасся ли кто-либо из его людей, он знал лишь одно: сам он добрался до берега, и слава Богу! Он жив. Коса, ближе к которой стояла на якоре «Слава Англии», а затем там же и затонула, была не так уж и далеко, потому-то и доплыл до нее. Он звал, кричал своим друзьям в надежде, что они спаслись, но в ответ лишь молчание. Возможно, кто-нибудь из «Альбиона» спасся, но в таком случае по логике вещей он должен был добраться до другой косы, которая была ближе к ним.

Пока первые несколько дней Сленсер провел один. О, это было продолжение кошмара. Изнежившись во дворцовой роскоши, когда все, абсолютно все делалось слугами, теперь он оказался в катастрофическом положении. Не до галантных манер и прочей мишуры. Обычно придирчивый к своим роскошным нарядам, сейчас он не обращал никакого внимания на свой изорванный и жутко выпачканный костюм. Пища – вот, что больше всего мучило графа. Воспоминания о том, как горячие блюда подавались ему прямо в постель, доставляли болезненные ощущения. Сейчас он рад любой крохе, но не было и ее. Оставалось одно: добыть пищу самому, но ведь он совершенно к этому не приспособлен. Нужно видеть его первые и неумелые попытки сделать что-то. Другой бы рассмеялся, глядя на Сленсера, но ему самому не до смеха.

Лишь на третий день графу удалось поймать черепаху, которую он слопал сырой. Какой вкусной она ему показалась! Вначале брезговал, старался не смотреть на то, что ест, но потом пересилил себя.

Однажды бедняга увидел плоды дерева, сильно напоминающие гранат. Обрадовавшись и поругав себя, что увлекался добычей только животной пищи, позабыв о таких чудесных дарах природы, он набросился на них, стал жадно поедать. Естественно, Сленсеру неведомо было, что за плоды он вкушает, а это генипас. Желудок сильно расстроился. Новые испытания еще более усугубили те, которые уже преследовали его. Граф впал в отчаяние. Ему казалось, что если дальше так пойдет, он погибнет. Мысль кощунственная. Быть столь богатым, обладать немыслимым состоянием и умирать здесь от голода – что может быть нелепей?

Боли в желудке все усиливались, чувство голода обострялось, и Сленсер видел спасение в одном: побыстрее разыскать кого-либо из оставшихся в живых, чтобы вместе добывать: пищу и хоть как-то продержаться, пока не придет помощь. В то, что она будет, граф верил слепо, хотя не задавался мыслью, откуда ей вообще взяться? На его поиски никто не отправится, так как он никого не посвятил в тайну своего путешествия. Случайное судно, забредшее к острову? Возможно. Граф ведь не знал, что гости здесь крайне редки.

Как бы то ни было, Сленсер отправился вдоль берега залива. Если кто-то из «Альбиона» уцелел, он также двинется навстречу графу. Следовательно, они встретятся на берегу напротив центральной части залива, там, где выгодней всего якориться судам. Вера, что все уладится, переменится к лучшему, помогала графу. Он превозмогал усталость, голод, боли в желудке и с трудом, но все же продвигался вперед.

Прошла примерно неделя, когда Сленсер наконец-то вышел на простор, явно обжитый кем-то ранее. По всему берегу виднелись следы деятельности человека, но самое главное – вдали он увидел несколько хижин. Радуясь, что там, возможно, найдется не только кров, но и пища, граф бросился к ним. Возможность встретить человека тоже подгоняла его. Как он соскучился за общением, за одним только звучанием человеческого голоса! Потому-то, когда увидел возле хижин человека, не мог сдержаться и закричал от радости. Тот, видимо, услышал крик и оглянулся. По всей вероятности он также жаждал встречи с себе подобным, потому-то и бросился со всех ног навстречу графу. Сленсер тоже, по мере возможности, прибавил ходу. Они бежали навстречу друг другу, кричали, махали руками.

Однако наблюдай все это кто-то со стороны, непременно заметил бы: чем ближе эти двое приближались друг к другу, тем медленней ставали их шаги, тем неуверенней звучали крики. Кончилось тем, что на расстоянии с десяток ярдов оба остановились и застыли на месте, как вкопанные, исступленно глядя друг на друга. Прошло немало времени, прежде чем один из них сумел растерянно вымолвить: «Г-о-б-б-с…», а второй также потрясенно: «Хозяин…»

Такого грандиозного действа еще не знали здешние края. Огромная площадь прямо под открытым небом уставлена столами. Они были грубой работы, но зато их такое огромное количество и блюда на них стояли такие… О, блюда потрясающие! Лучшие повара Лондона приглашены сюда, естественно за хорошую плату. Трудились они прямо здесь же, под открытым небом, возле бесчисленного количества разведенных костров, на которых что-либо жарилось, пеклось, варилось, кипятилось. Харчу закуплено впрок едва ли не целую гору – мяса, овощей, фруктов, множество бутылок с ромом, несколько огромных бочек с вином. Каждый повар ни в чем себя не ограничивал, лишь бы вкусные яства подавались на стол да вовремя. Аромат от жареного мяса, наверное, был слышен по всему Лондону.

Поработали друзья Уота на славу. Они побывали везде, чтобы собрать бывших обитателей земель Сиддонсов и Берлоу – в богадельнях, приюте, о котором говорил когда-то Уоту старик Хант, и вот теперь все эти люди были усажены за праздничный стол на самом почетном месте, что особо трогало их. Многие после тех давних страшных событий уже считали, что жизнь их закончена, что им суждено умереть в нищете и голоде, и вдруг – такой поворот! Отыскались былые хозяева, предложили кров и пищу, разве уже одно это не повод для радости. А тут еще и такое сногсшибательное событие: свадьба Уота и Штейлы. Что может быть прекрасней? Известие вызвало бурю восторга среди всех. Хватило места за столами и тем, кто был на «Эльдорадо», а затем на «Купце». Это ведь не только праздник Уота и Штейлы! После стольких лишений и передряг, когда не раз висели они на волоске от смерти, такая разрядка напрашивалась сама собой. Правда, вначале планировалось устроить подобное гуляние или на судне, или в одной из таверн Лондона, но Штейла пригласила гостей «к себе с Уотом домой» – и все согласились, поскольку трудно устоять перед ее уговорами.

Правда «дом» ее несколько изменился. Штейла с ужасом увидела, что произошло с тех пор, когда она в последний раз была здесь. Но когда потрясение миновало, утешила себя тем, что не все так уж страшно. Действительно, можно серьезней заняться разведением овец, а на этих мануфактурах, которые портят прежний вид, валять шерсть. Главное – она снова вернулась на родную землю, которую так любит и на которой так хочет заняться делом! Одно смущало: не явился бы Сленсер или еще кто-либо, кто мог бы заявить свои права. Этого бы удара Штейла не выдержала. Да нет же, нет! Права на землю принадлежат им с Уотом, и никто у них этих прав пока не отнимал. Есть, правда, единственный самозванец, который может предъявить что-либо относительно этой земли – граф Сленсер, но никто в Лондоне не знает, куда он запропастился, а Уот утверждает, что видел его погибающим под огнем ядер, пущенных с «Купца». Значит Сленсеру уже не до претензий. Хотя еще нужно посмотреть, кто кому должен их предъявлять.

Гулянка была в разгаре. Произносились здравицы, гремели тосты, играли нанятые в Лондоне музыканты, вино лилось рекой. Друзья так часто поздравляли и подбадривали Уота, что тот не выдержал, чтобы не ответить на этот град пожеланий.

– Друзья мои! Когда-то в одно мгновение моя жизнь, да и жизнь Штейлы, разделилась как бы надвое. До того момента мы жили в одном мире, мире радости, добра и любви. Какое это было время! Старик Хант, подтверди, что я не вру. Мы жили одной семьей, питались с одного котла, ни в чем не ущемляли друг друга. В тот злополучный вечер должна была состояться наша со Штейлой помолвка. Как мы ожидали вечера, каким счасливым он нам виделся! Но грязные руки Сленсера перевернули все с ног на голову. Несчастья посыпались одно за другим. Да что говорить, вы все сами давно знаете. Было это год назад. И вот мы снова на своей земле. Ровно год спустя. Началось все с нашей помолвки, а закончилось, видите… Тут тебе и помолвка, и венчание, эх, да что говорить! Спасибо вам, друзья! Спасибо за поддержку, за добрые слова. Хоть этот год и был для меня черным, но он позволил познать цену добра и зла, познать дружбу и верность. Хочется верить, что все самое плохое в жизни осталось позади. Пусть этот год стоит особняком.

– За это и выпить не грешно! – зашумели вокруг.

Снова пошли тосты, гам, смех, музыка. Но тут послышался голос Билли:

– Ты все верно говоришь, Уот, дай Боже, чтобы все твои слова сбылись. Пусть вам со Штейлой везде и во всем сопутствует удача. Но все же один вопрос я не могу тебе не задать, поскольку он напрашивается сам собой. Ты разве не собираешься с нами в поход на Зеленый остров за сокровищами, что там остались? Сколько там золота! Настоящий золотой остров!