Уродец (вся книга)

* * *

Собравшиеся после отбоя в спальне мальчишек их группы пацаны и девчонки из компании, в которой верховодил Валерка Рустапович, были немногословны. Все были шокированы столь внезапной смертью Маринки Есауловой, которая тоже была из их компашки. И поэтому никто ничего говорить и не хотел.

Успев помянуть усопшую разливавемой из маленькой бутыли в собственную закручивающуюся крышку какой-то настойкой на спирту, которую Валерка успел стащить в медпункте, теперь все они угрюмо молчали, каждый по-своему поминая в своих мыслях покинувшую этот мир Маринку.

Иван лежал, укрывшись одеялом с головой, боясь пошевелиться. От случившегося накануне с Мариной он был в ужасе. Хоть тогда и пожелал ей смерти очень искренне. В голову лезли такие разные мысли. Неужели это он?! Неужели тогда, в чулане, ему не показалось, и в нём правда что-то открылось? И это что-то оказалось таким сверхъестественным и жутким?

Если всё действительно так, чего же он до сих пор их всех так боится? Всех, кто собрался сейчас в их спальне, с половиной из которых, – речь о мальчишках, – он каждую ночь оставался «один на один», или точнее было бы сказать «один на всех», а ещё точнее «все на одного»! Кто его знает! Скорее всего, просто был ещё не уверен, что может этим управлять. Тем, что убило накануне Маринку. Он ведь даже не знает, что это было. Может, в нём открылась способность к сильнейшему гипнозу? Он, помнится, где-то читал, что сильный гипнотизёр запросто может убить одним только взглядом. Надо бы завтра это проверить. Почему завтра? А не сейчас же? Вон их сколько, так жаждавших, помнится, раньше по ночам над ним поиздеваться!

Кто знает, почему, наверное, благодаря шоку из-за случившегося с Маринкой, да только сейчас Ивану таких экспериментов не хотелось совершенно. Он подумал, что пока было бы лучше всего поспать, а уж завтра…

Вздохнув, Иван перевернулся на другой бок. Мысли о его новой способности, в которую он, поразмыслив, поверил окончательно, хоть и собирался назавтра её снова испытать, прогнали прочь его боязнь привлечь к себе внимание собравшейся компании.

Тут сошедшиеся в его комнате скорбеть по усопшей подруге стали расходиться. Из тех же, кто остался, не нашлось никого, кто бы тут же не улёгся в кровать. Никому даже не захотелось, проходя мимо, ткнуть притихшего в постели Ивана, как это ни выглядело для последнего странным. Может, ещё и поэтому ему не захотелось испытывать открывшуюся у него способность именно сейчас.

* * *

Патологоанатом констатировал у Марины внезапную остановку здорового, в общем-то, сердца. Все в их детдоме, и воспитатели, и, вслед за ними, дети, кто знал Марину, и тут же понаехавшие туда в составе различных комиссий разного ранга чиновники, недоумевали, – как, ну как со здоровым ребёнком такое могло произойти? Все, кроме Ивана.

Иван твёрдо знал, что Марину убил именно он! Но не только в этом он был уверен. Теперь он ещё и не сомневался в том, что Марина не будет последней, кого он накажет. Уже проведённые им несколько экспериментов подтвердили его уверенность, – у него, неведомо как, открылся дар сильнейшего гипноза! Каких экспериментов? Во-первых, с утра в столовой он мысленно велел раздатчице положить ему на тарелку целых шесть, вместо положенных двух, оладьев, полив их куда большим количеством варенья. Во-вторых, идя потом в школу, точно так же «попросил» одного из самых «любимых» одноклассников, – Валерку Рустаповича, – донести, несмотря на удивлённо-насмешливые реплики по сторонам, до школы его рюкзак. И в-третьих, самая «любимая» Ванина училка по английскому, тоже по его настоятельной «просьбе», поставила ему за урок аж три пятёрки подряд. Всё это говорило только об одном – теперь Иван может кого угодно заставить совершить, что только придёт ему на ум.

Бедные одноклассники Ивана! Да и не только они, с соседних групп к Ване тоже много кто без конца цеплялся. Они ещё даже не подозревали, что ждало их в ближайшем будущем. А ведь ждало, потому что Иван твёрдо решил им всем отомстить. Впрочем, не только им. Теперь в голове у Вани зародилась идея мстить, закончив со своими обидчиками в детдоме, абсолютно всем. Без исключения. Кого только он увидит вокруг себя. За то, что они не такие, как он. Все такие красивые, ухоженные. В то время как он урод. За то что они не принимают его таким, какой он есть. А ведь он ни в чём перед ними не виноват. Он даже любил одну из них, несмотря ни на что. За то, что ему никто из них никогда и ни в чём даже не думал помочь. И ещё целая куча таких же «за то, что…»! Гипноз, да ещё такой сильный, какой открылся у Ивана, был страшным оружием, особенно, если его смешать со злостью…

– Слышь, уродец, куда прёшь? – сильнейший толчок в спину выдернул Ивана из размышлений.

Обернувшись, в следующий миг он встретился глазами со смотревшим на него с нескрываемой неприязнью Витькой Гончим, приятелем Валерки Рустапович. Оказывается, задумавшись, Иван, – это было неслыханно! – не уступил дорогу нагнавшим его сзади одноклассникам.

– Да оставь его, Витёк, на урок опоздаем! – тут же послышался у него сбоку голос того самого Валерки, с которым они вместе шли на уроки. – Дятел опять будет мозги делать!

Дятлом воспитанники их детдома почему-то называли своего учителя музыки…

А в голове у Ивана уже закипела знакомая ему мешанина из обиды и злости. Сразу особенно ярко вспомнилось, как минувшей ночью он твёрдо решил больше никому из «друзей» не спускать ни единой обиды. Холодно посмотрев на Гончего, Иван все силы приложил для того, чтобы во взгляде его больше не читался, как это всегда было раньше, испуг. Абсолютно не читался. Однако, сразу такое оказалось ему не по силам.

– Пошёл ты! – только и смог пока сказать затравленный парнишка.

На большее у него ещё даже не хватило решимости. Да и слов подходящих в его словарном запасе было ещё маловато.

Однако, чтобы зацепить Витьку, достаточно оказалось и этого. Гончий посмотрел на Ваню с удивлением, точнее даже было бы сказать, с изумлением. Чтобы же показать свои чувства окружавшим его приятелям, он скривил на лице гримасу типа «офигеть».

– Не понял! – всё с той же маской на лице повернулся он к Ване.

– Я сказал, чтобы ты убирался!

Едва проговорив последнее, Иван, ещё совершенно не искушённый в том, как показывать в стычках с хулиганами силу, попробовал было пройти мимо. Однако, Гончего было уже не остановить.

– Слышь! – новый толчок, теперь в плечо, сказал Ване о том, что униматься задира и не думал. – Ты что-то сказал?!

– Отстань! – еле удержавшись на ногах, Ваня остановился и посмотрел на хулигана исподлобья.

– Слышь, уродец! Если ты, сейчас, не попросишь у меня прощения… – начал было Гончий, схватив объект своих постоянных насмешек за грудки, но тут…

В общем-то, Иван пока не собирался применять свои новые способности. На глазах у стольких, среди которых были даже кое-кто из их преподавателей, да и не настроился он ещё на это, как следует. Кто знает, может поэтому его обидчик в самом начале их стычки так легко отделался. Несмотря на то, что уже порядком достал Ивана за долгие годы проживания с ним в одной спальне.

– Заткнись! – только-то и приказал ему Ваня в следующую секунду, не дав и закончить едва начатую фразу.

И в следующий миг все, кто с интересом наблюдал очередную комедию «дрессировки» сморщенного уродца, с удивлением увидели, как «дрессировщик», совершенно неожиданно, ни с того, ни с сего, замолчав, стал просто безмолвно открывать рот и шевелить губами, отчаянно пытаясь что-то промолвить. Гончий явно хотел что-то произнести, однако, у него ничего не выходило. А ещё через миг лицо его накрыла гримаса безумной ярости.

Подскочив к успевшему отойти на пару метров Ивану, он снова схватил его за одежду и стал что-то ему «кричать». По движению губ можно было различить что-то вроде: «…убью…», «…уродец…», «…не понял…». А ещё через миг собравшиеся вокруг увидели, как Витька ударил Ваню по лицу кулаком.

Как назло, никого из идущих более быстрым шагом преподавателей именно в тот момент поблизости не оказалось. А может, и не «как назло», по крайней мере для Ивана, потому что в следующее мгновенье, снова повторив про себя свои ночные «установки», абсолютно не унимая запылавший у него в груди пожар гнева, он решил постоять за себя сам.

– Успокойся! – тут же последовал его разъярённый мысленный приказ Гончему. – Успокойся и пойди сейчас же в нашей спальне повесься. Петлю себе сделаешь из собственного ремня…

На лицо Ивана в те мгновения лучше было не смотреть. Сплошь покрытое морщинками, ставшими из обычных багровыми, покрытыми капельками выступившего от волнения пота, с выпученными от обиды глазами, оно выглядел чудовищно. Однако, никого из тех, кто его тогда увидел, такой маской Ивана было не удивить. Слишком уж обычным у них в детдоме было обижать уродца Ваню.

В следующий миг все вокруг удивились совершенно другому. Тому, как Гончий вдруг отпустил Ивана и, молча развернувшись, уныло поплёлся назад, в спальный корпус их детского дома.

– Витёк, ты куда? – голос Валерки Рустапович был изумлён.

Однако, ответа не последовало никакого. Гончий даже не обернулся. И тогда Валерка, лишь пожав плечами, повернулся и молча зашагал в учебный корпус один.

* * *

О том, что Витька Гончий повесился, все узнали в обед. Тётя Люда, уборщица, войдя в спальню мальчиков, с ужасом увидела его вытянувшийся, уже остывший труп, висевший вдоль стены на привязанном к отопительной трубе кожаном ремне. Её истошный визг привлёк внимание всех, кто в те мгновения находился на этаже. Среди прибежавшего к месту трагедии народа оказались несколько девочек из группы несчастного мальчика. Они-то и принесли это жуткое известие в класс, едва только тот после обеда собралась на свой последний в тот день урок.

– Как… Повесился… – только и смог вымолвить им в ответ Валерка Рустапович, едва только девчонки объявили о произошедшем кошмаре, воспользовавшись задержкой преподавателя.

– Ты гонишь?! – на рассказавшую о несчастье Таньку Скомохину едва не налетел Артур Маслюков, будто она была в чём-то виновата.

Он наверняка в тот миг решил, что с её стороны это была просто глупая шутка..

– Ну да! Мне больше делать нечего! – со злостью полоснув его взглядом, Таня, которой, – все это знали, – Витька Гончий очень нравился, сердито оттолкнула его от себя. – Пойди посмотри, он ещё там, на своей кровати, лежит!

Последние её слова прозвучали так, словно речь шла о ещё живом Витьке. Впрочем, на это никто из собравшихся в кабинете внимания не обратил. Потому что все они, едва до них дошло, что на Витьку ещё можно было посмотреть, как один ломанулись, иначе и не скажешь, в дверь. Ещё, самое многое, минута, и в кабинете остался только Иван. Ему-то что было туда бежать? В голову сразу полезло, как совсем недавно он приказал покинуть этот мир вначале Маринке Есауловой, теперь Витьке Гончему. Теперь-то уж он на все сто был уверен, что в руках у него, неведомо как, оказалось ужасающее по своей силе оружие. Как уверен и в том, что он и дальше будет его использовать.

* * *

О необъяснимо посыпавшихся на детский дом номер один смертях в их городке говорили, что называется, на каждом углу. В самом же детдоме обстановка была настолько напряжённой, что даже воспитателей и других работников из него уже добрая половина уволилась. Заявления об уходе «посыпались» на директора сразу после того, как, всё так же беспричинно, вдруг покончили с собой, прямо на рабочем месте, их учительница английского языка и водитель закреплённого за их детдомом автобуса. И теперь поток желающих оттуда уволиться, похоже, было не удержать.

Воспитанники детдома ходили в его стенах испуганные до полусмерти. Передвигались там все уже давно, куда бы то ни было, только группами. На лице каждого застыло выражение такого, перемешанного с растерянностью, ужаса, что при взгляде на них можно было подумать, что каждый из них уже увидел в лицо свою собственную смерть.

Каждый ребёнок в детдоме был рад воспользоваться любой возможностью его покинуть. Кто-то связывался с какими-то родственниками и упрашивал забрать их к себе хоть на какое-то время, покуда не решится вопрос с дальнейшей судьбой их учреждения, – ведь должны же были что-то решить уже переполнившие их детдом многочисленные комиссии из различных государственных ведомств! – кто-то умолял директора перевести их в другой детский дом, кто-то же, сам заботясь о себе, собрал какие были у них вещи да удрал куда глядели глаза. Всё лучше, чем сидеть в четырёх стенах и дожидаться собственной смерти.

Тётя Лена уже который день уговаривала Ваню перебраться к ним с Борей, покуда весь тот кошмар не закончится. Да только всё безрезультатно. Даже слова Бориса, который тоже принял в тех уговорах участие, имели эффект «как о стенку горох». Впрочем, он-то Ивана особо и не упрашивал.

После смерти Марины Боря ходил сам не свой. Как будто умерла часть его самого. Абсолютно ничего ему было не мило. Ничего не хотелось. Как не хотелось и никого видеть. Только одно, хоть и какое-то необычное, желание господствовало тогда в его рассудке – желание закрыть глаза и… выть. Самым настоящим образом выть! А потом… Умереть. Хотя бы для того, чтобы не знать, что умерла его Маринка!

А тут ещё Ванька что-то после её похорон «приклёпывался» с какими-то странными расспросами. Спрашивал, был ли он, Борис, знаком с Маринкой при жизни последней. И если был, то что она ему про него, Ваньку, говорила! Он, конечно, сказал ему тогда, что знаком с ней не был. Почему? Да так, наверное, больше для того, чтобы тот побыстрей отвязался! Теперь же это никак не шло у Бориса из головы.

* * *

Вечером после отбоя в спальне девочек из группы погибших первыми Маринки и Витьки долго горел свет ночника, смешиваясь с падавшим на пол из окна призрачным светом повисшей в небе светящимся серебряным блином луны. Сдвинув кровати и усевшись на них в круг, барышни пытались найти объяснение обрушившимся на их детдом настоящей лавиной смертям. А заодно обсудить и всё остальное, что хоть как-то было с ними связано. Голоса звучали приглушенно, хотя никто из них уже и не боялся, что придёт ночная нянечка и наорёт за «нарушение тишины». «Ночные», – так все в их детдоме называли дежуривший ночью персонал, – уже не первую ночь не ходили по тёмным коридорам пустынного ночного здания, в котором теперь обитала смерть.

Обсудив последние из внезапных жутких кончин, которыми в тот день и были суициды их водилы автобуса и училки по английскому, на какое-то короткое время все они замолчали.

– Кто же будет следующим, девочки? – в полумраке дрожащий голос Оли Дозоровой, самой крепкой из собравшихся, коренастой девочки прозвучал пугающе.

– Надеюсь, не кто-то из нас! – ответ же рыжеволосой и конопатой Вики Куропаткиной, наоборот, раздался как-то вызывающе.

– Я тоже на это очень надеюсь… – почти прошептала Оля, и тут её перебила Маша Флисова.

– Да не трусьте, девчонки! – голос её, на удивление, оказался очень уверенным. – Ведь невидимый маньяк теперь на взрослых переключился! Мы же только что говорили о Грымзе и Дрыньщике!

Грымзой детвора детдома называла погибшую англичанку. Дрыньщиком же водителя автобуса, из-за присущей ему при жизни привычки и к месту, и не к месту вставлять слово «дрынь».

– А если нет? – теперь голос подала доселе молчавшая Ася Печалина.

– Что «если нет»? – голос Маши сделался резковат.

– Если не переключился! На взрослых…

– Если не переключился, тогда нам всем здесь, похоже, копец!

– Ноги надо отсюда делать, – угрюмо проговорила Оля.

– Куда? – Вика, казалось, была удивлена таким необычным предложением.

– Да какая разница! Главное, отсюда свалить. А там видно будет. Может, немного погулять да сдаться, но при этом сразу заявить, что если нас снова в этот детдом отправят, то мы опять слиняем.

– Может, ты и права, – задумчиво проговорила Маша.

– Не может, а точно. Лично я завтра же так и сделаю, – с вызовом проговорила Оля.

– Если так, тогда чего завтра ждать? – снова заговорила Ася, и теперь её голос был полон решимости. – И убежать днём будет труднее, и опасности каждый час пребывания здесь несёт немерено. Лично я считаю, что валить нужно сегодня. И как можно скорее.

– Завтра б харчей на кухне набрали…

– А кто мешает сейчас набрать? Раз уж бежим, отчего бы дверь в кухню открыться не «уговорить»?

– Решено! – резким голосом подвела черту под их разговором Ольга. – Быстренько собираемся, девчонки, заходим на кухню и валим.

Через миг спальня девочек стала похожа на потревоженный в ночи муравейник…

* * *

Когда стайка девчат выскользнула из кухни, в коридоре без единого окна они наткнулись на почему-то бродившему там в темноте Ивана. Кто знает, что он там делал, да только девочки, едва двинувшись по единственному ведущему на пищеблок проходу, были почти сразу остановлены напугавшим их до полусмерти, ударившим в глаза светом Ваниного карманного фонарика.

– Маслин?! – закрываясь рукой от света, к Ване подошла Ольга. – Ты что здесь делаешь? Почему не спишь?

Плотная коренастая девочка нависла над тщедушным Ваней скалой.

– А вы?

– Да мы просто прогуляться вышли… – попробовала было ответить за подругу Маша, но Ваня не стал её даже слушать.

Пытаясь поддержать подругу, Маша подошла к Ивану ближе всех, к тому же именно она стала перед ним оправдываться. Поэтому-то ей и «достался» его, тут же последовавший, мысленный приказ:

– Скажи мне правду!

И в следующий миг, потупив глаза, словно натворившая невесть чего воспитанница перед строгим воспитателем, Маша выдала Ивану:

– Мы боимся, что загадочные смерти придут и за нами, и поэтому решили сбежать из детдома!

– Маш! – тут же укоризненно раздались у неё за спиной возмущённые голоса сразу нескольких соучастниц побега.

– Да тебе они, пожалуй, не угрожают, – посмотрев на освещённое фонариком лицо Маши, не обращая никакого внимания на те возгласы, негромко проговорил Иван.

– Откуда тебе-то знать, уродец! – насмешливо выдала уже начавшая приходить в себя после их неожиданной встречи Ольга. – Иди-как лучше спать, пока мы тебе табло не начистили! И смотри, если хоть кому-нибудь о нашем побеге проболтаешься…

– Оль! – негодующе посмотрела на неё Маша.

Вздохнув, Ваня тоже перевёл взгляд на Дозорову. Сразу вспомнились хоть и не частые, тем не менее хорошо врезавшиеся в память обиды от этой девочки.

– Зря ты это сказала, – зловеще усмехнулся он. – Теперь я не смогу пообещать того же и тебе. Хотя, и раньше бы навряд ли смог…