Бегом от токсичных родителей

Меня пожалела мама, чья дочь умирала.

Издалека все приезжали с семьей. С мужем. С мамой. С сестрами.

Мой муж сидел с нашим сыном, к тому времени у нас родился третий ребенок. Моя мама потребовала обязательного прощания в аэропорту – в тот момент, когда я никого не хотела видеть, я хотела не потерять мужество. Я попросила ее не приезжать, но она приехала – я что, не могу попрощаться с внучкой перед таким важным делом?

До отъезда она еще раз крепко позаботилась о нас. Она позвонила и предложила отстоять ночную пасхальную службу. Я отказалась делать это. У меня был 7 месячный ребенок на руках. Тогда пусть папа ваш идет. Наш папа работал на двух работах. И мы аккумулировали силы, чтобы не струсить. И мы должны были хотя бы наполовину высыпаться. «Ну я не знаю, – с упреком сказала мама, – ребенку предстоит такая сложная операция, а вы относитесь к ней, как к аппендициту.» И довольная тем, что она оказалась более заботливой бабушкой, чем я матерью, положила трубку.

Я вернулась из больницы другим человеком. Измотанная, без сил, я увидела, что я не одна в болоте. Я поняла, что мы идем по дороге, пусть и негладкой, но мы ее все равно пройдем. Что моя дочь – сильная необычная личность, несмотря на возраст. И я ее поддержу. И еще меня разбирала злость.

В день нашего приезда, с ребенком после операции и смены часовых поясов я просила обеспечить нам покой. Нас нужно было уложить спать. Мама встретила нас в аэропорту – я что, не могу встретить внучку? – и поехала к нам, ее душа требовала радости встречи и новостей. Она соскучилась.

Мы пошли спать. Мы приехали как раз к окончанию отпуска мужа. С завтрашнего дня начиналось мамино дежурство.

Я вернулась к 9-месячному сыну, у меня на руках был ребенок с операционными швами. Я рассчитывала на мамину помощь. Она пришла на следующий день, сварила нам суп и не получив от меня подробностей на расспросы – ну, как было, расскажи, ушла. На следующий день у нее дома начался ремонт.

Отпуск на работе она брала, как и сообщила всем коллегам, чтобы помогать дочери после операции внучки.

После поездки в Москву я наверно с цепи сорвалась. Я стала требовать того, чтобы родители признали, что они в действительности нам не помогали и никогда не поддерживали.

Теперь-то я знала, как выглядит помощь, и что такое поддержка! Поддержки от них было не дождаться, но я не могла позволить им обеим считать себя хорошими матерями, когда они ими не были.

Я созрела до упреков. Ух, знала бы я, на что иду!

Ребенок, упрекающий своих родителей за то, что ему не помогали, не поддержали, чего-то в жизни не дали – это моральное дно!

Родители значит у тебя плохие! Чего-то тебе недодали! Да как у тебя хватает совести просить чего-то! Тебе дали в жизни все! Тебе отдали свою любовь, всю до капли!

Чужие люди тебе помогли? Чужие тебе ближе, чем свои? Врачи ей, видите ли, оказались более близкими, чем мать! Она кому-то доверилась, как будто у нее матери нет! Требуешь? Потребительница? Мало получила от родителей?

Мне казалось, что совесть должна уколоть тем, что ты оказался менее близким собственному ребенку, чем посторонний человек. Где-то я была неправа…

Но с этого случая я уже видела картинку отношений с родителями так как она есть, а не как ее рисовала мама: я твой самый близкий человек, ты всегда можешь на меня рассчитывать, родные люди всегда друг другу помогут, в семье тайн нет, проблемы общие…

Предстояло что-то делать с этими новыми отношениями. Хотя отношения-то не изменились. Дочь стала в глазах мамы еще более эгоистичной, а сама она еще более великодушной и любящей, раз простила ее.

Про зрение

Зрение перестало подводить меня после возвращения из Москвы еще и потому, что к этому времени старший ребенок подрос. Подрос до заботы о его образовании. Развитии. Развлечениях. Увлечениях. И оказавшись на месте матери в этих отношениях – я вдруг увидела, как на самом деле выглядит «Дать ребенку все!». «Все» имеет четкие компоненты. Даже «не все» дать ребенку нужно постараться. От того, что я сказала бы сыну «Я дала тебе все!» – его жизнь не стала бы полнее. А моя стала. Так уверяла мама.

«Ты никогда не станешь для нее хорошей!»

Эта мысль родилась у мужа в голове после трехсуточного скандала меня с моей мамой, в течении которого я пыталась убедить ее, что она поступала со мной плохо, а она стегала меня моей совестью за то, что я имею к ней претензии.

Я услышала эту фразу и приняла ее. Но потребовалась еще три (три!) года, чтобы ее понять. Она стала отправной точкой, от которой я оттолкнулась, чтобы всплыть со дна.

Я стала анализировать общение с мамой. Я всегда доказывала ей, что я хорошая. Если мне не удавалось этого доказать (а мне никогда не удавалось) – за мной оставалась обязанность. Я оставалась должна маме за ее, незаслуженное мной, хорошее отношение.

Я пыталась пойти по пути вдоль, а не поперек. Я согласилась с ней в том, что я плохая. Это вызвало лишь секундное замешательство. Да. Да, – горько сказала мама, – у меня плохая, плохая дочь.

И снова начала выращивать мне внешний долг.

А мы-то от вас помощь видели?

Не видели. Не видели даже тогда, когда на нее указывали. В этой ситуации тот факт, что нам хватало расчетливости помнить о том, что мы отзывались помочь, обесценивал помощь до нуля.

Маме ничего не стоило позвонить мне в 8 утра в субботу и сказать, что у нее переговоры с риэлтором через час, а она боится разговаривать сама. Не могла бы я поехать с ней?

Что у нее гости через два часа, и она не успевает ничего приготовить.

Что она примеряет новое пальто в магазине и не могла бы я прийти посмотреть на нее со спины. В данном случае я действительно не могла. Что, у тебя нет времени для матери? Что, ты не можешь потом поездить с ребенком за комбинезоном? Через сколько ты сможешь подъехать?

Я не могла подъехать раньше, чем через 40 минут с другого конца города.

Что, ты не можешь постараться, что ли?

Когда у свекрови случалось ЧП – затопила соседей, померла кошка, сошел с сигнализации гараж – раздавалось спасите-помогите в телефон, и муж шел спасать.

Мы вынужденно выкупили половину залитой ею мебели в магазине под ее квартирой, а оказалось, что благодаря ей мы смогли обзавестись новым кухонным гарнитуром. И странно – почему-то не чувствуем благодарности…

Нет, мы были совсем никуда не годными детьми и не помогали своим родителям.

Вина

«Остерегайтесь людей, внушающих вам чувство вины, эти люди хотят властвовать над вами» – прочитала однажды я и подумала – что за глупость. Вина – это хорошо! Чувство вины способствует ответственности, она свойственна здоровой личности.

Но фраза где-то осела в голове. И стала еще одной координатной точкой в моем кривом мире.

Я не мыслю себя без чувства вины, я чувствую себя виноватой даже в том, что заказанный вчера учебник оказался другого издания с несовпадающими страницами. В чем здесь моя вина? Я не знаю. Но я же имею отношение к этому учебнику.

Чувство вины – это мера моей личности. Я всегда просила прощения. Однажды я просила прощения за то, что у меня появилась новая подруга. Однажды я просила прощения за то, что, будучи 6-летней, не сумела выразить комплимент бабушке, и та поняла меня неправильно. Мама, бабушка и прабабушка отругали меня за бессовестность и потребовали извинений. Однажды я просила прощения перед мамой за то, что вышла замуж.

Мне никогда не приходило в голову, что можно жить, не будучи виноватым. Другим можно. Маме, например. Она никогда не просила прощения. Даже тогда, когда оскорбила моих гостей.

«Ты что, обиделась, что ли?» или «Ты же понимаешь?» – это были формы маминого взаимоотношения со мной. И я долго считала, что это нормально – ведь в душе она сожалеет. Лишь теперь я понимаю, что она и не думала сожалеть. Она не считала себя передо мной виноватой, ведь она была лучшей в мире мамой, а дочь, если она хочет считать себя хорошей, обязана маму всегда прощать.

Вина мешала нам с мужем обоим жить. Однажды, изобретя перевод с мужского на женский по время ссор (мы многое узнали. Временами были смешно так, что надоедало ругаться) обнаружилось, что все, что я ему говорю, он слышит как «ты в этом виноват». Даже если я говорю: «пальто, блин, мне стало мало» или «дети снова объелись конфет у бабушки, нас ждут проблемы».

Львиная доля наших конфликтов начиналась с его защиты от этой невесть откуда взявшейся вины. Мы потратили лет шесть или семь, пока не обнаружили эту странность. Приходилось прерываться и доказывать, что он не виноват, а я от него хочу помощи. Он верил не сразу. В его голове не укладывалось, что он не виноват.

Мы стали лечить друга от глюка вины. Обнаружение проблемы – это уже две трети ее решения. После этого в разговорах с родителями мы стали замечать, как вплеталась новая вина в претензии, предъявляемые нам. Научились противостоять этой вине и становились от этого еще более виноватыми.

А зачем вам нужно одобрение родителей?

Тема токсичных родителей стала модной, о ней стали говорить. Потому что стали жаловаться вслух. Перестали ее топить в глубине себя. Перестали умирать от нее преждевременно и болеть непонятно чем.

И тут же нашелся тот, кто заявил, что проблема в самом человеке. В его инфантильности. Зачем взрослому человеку одобрение родителей? Зачем мне нужно одобрение мамы, я все равно сделаю по-своему?

Правда Джейн Остин об этом еще двести лет назад сказала очень правильно устами одного из своих героев: «Так ты даешь мне благословение?» – «А тебе что, нужно мое благословение?» – «Нет. Но мне приятно его получить.»

Удивительно, почему взрослые люди не могут рассчитывать на добрую оценку от своих родителей – просто потому что это приятно, и наверно укрепляет семейные узы – без того, чтобы быть обвиненными в инфантильности?

Но когда я жалуюсь на родителей, которые не одобряют меня – я, собственно, даже не хочу их одобрения! Одобрение не является противоположностью неодобрения.

Противоположностью неодобрения является его ОТСУТСТВИЕ.

Отсутствие неодобрения – это все, чего зачастую хотят люди от общения с родителями, когда жалуются на их вечное, непрекращающееся осуждение их поступков и жизни.

За что меня осуждали наши мамы

За то, что я родила второго ребенка (свекровь осуждала и за первого).

За то, что родила третьего ребенка.

За то, что поехали в отпуск (ну конечно, вы же богатые!).

За то, что взялись строить дачу.

За то, что купили дом.

За то, что купленный дом слишком большой по сравнению с квартирой.

За то, что шью, а не покупаю детям новогодние костюмы и пеку торты на праздники (свекровь).

За то, что не шью, а покупаю детям новогодние костюмы и покупаю пиццу на праздники (мать). Обеим новогодние костюмы для детей шили их мамы.

За то, что не покупаю готовые пельмени (свекровь).

За то, что не покупаю домашнее коровье молоко (мать).

За то, что я слишком рано вышла на работу, ребенок слишком мал.

За то, что слишком поздно вышла на работу, бездельничаю на шее мужа.

За то, что прошу посидеть с ребенком, потому что мне нужно пойти к стоматологу (родила ребенка, так сиди с ним сама).

За то, что пошла учиться на второе высшее (мы тебе дали образование, куда тебе еще? – мама; есть профессия, значит надо по ней работать – свекровь).

За то, что вожу детей на дополнительное образование (Тебе нечего делать. У тебя деньги лишние. Вырастут – сами пойдут учиться, куда им захочется. Это ты хочешь повыпендриваться, что у тебя дети вундеркинды!).

За то, что меняем детям спортивные секции, если им не нравится (вы все бросаете на полпути, ничего не можете довести до конца).

За то, что мне тяжело (не надо было рожать).

За то, что пытаюсь в свою жизнь впихнуть что-то помимо хлопот с детьми и домашним хозяйством (а не надо было рожать! Хотела, чтобы были дети? – вот и сиди теперь).

За то, что мы поженились.

За то, что мы не отмечаем годовщину свадьбы.

За то, что покупаем детям игрушки.

Это конечно не полный перечень того, чего в жизни не должны делать порядочные люди.

«У тебя в жизни все хорошо, потому что я молюсь за тебя»

Моя мама верила в силу слова, молитвы и материнского благословения.

Она считала, что если мать молится за дочь, то приносит ей больше добра, чем если пару часов подержит на руках грудного внука, пока спина дочери отдыхает.

Это ведь такая чепуха – посидеть с младенцем. А вот ежедневно молиться за своего ребенка – это жертва, посильная только искренне любящим родителям.

Примерно так выглядело объяснение того, как сильно помогает мне моя мама в ответ на просьбы уделить мне несколько часов в месяц.

Она верила, что дети выздоравливали не потому, что им давали лекарство и выхаживали их ночами, а потому что она думала о них. Мой муж находил себе работу не потому, что прикладывал к этому все усилия, а потому что она молилась. Мне кажется даже грязное белье в моем доме очищалось силой молитвы, а не электричеством и водой в стиральной машине.

Это ее жизненные неурядицы требовали фактического вмешательства. Поискать для папы работу, обзвонив всех коллег мужа. Поискать для нее в интернете информацию о каком-нибудь лекарстве. Подумать, на какой лучше факультет поступать брату. А потом на какую специализацию. А потом найти врача для военкомата. Стоматолога. Повара на свадьбу.

Не можешь? Что значит не можешь? Не хочешь это называется.

Последняя капля

Мы привыкли к течению жизни. Поддержки не ждали. Хорошего мнения о себе тоже. Так и жили, перенося очередной материнский выплеск как двухмесячные морозы – ничего не сделать, только переждать. Отпускали детей к бабушкам.

Прошло то время, когда маленький ребенок просился к бабушке в гости, а та не хотела его видеть, и я вынуждена была изворачиваться перед сыном, что бабушка занята и прочее. Пока однажды пятилетний сын не спросил меня – почему я НЕ РАЗРЕШАЮ ему ходить к бабушке. Я чувствовала себя от этого очень скверно. Пыталась пожаловаться маме на нее саму, пожалела об этом. Муж предложил внуку самому общаться с бабушкой. Тот позвонил ей один раз, получил отказ, и за новыми отказами уже не обращался.

Теперь внуки были большие, ходили в гости сами и смотрели там телевизор. Или играли на компьютере. Бабушки заняли нишу, в которой могли быть хорошими на фоне плохих родителей. Мы не одобряли телевизор, компьютер и конфеты.

Наша жизнь текла удовлетворительно, хоть и неправильно.

Пока мы не столкнулись с одной проблемой.

Санкции в РФ привели к тому, что возникли перебои в поставках самых разных медикаментов. В том числе и тех, что были нужны нам.

Я пришла к родителям, помня еще об одном выданном мне векселе. «Если тебе понадобится помощь, отец за тебя последнюю каплю крови отдаст.» Это был один из тех векселей-фантиков, по которому я всю жизнь посвящала интересам родителей. Я знала, что такие заявления говорят об очень глубокой связи.

По странному стечению обстоятельств, дело было именно в крови.

Я попросила оформить документы на въезд в Германию, только мой отец мог сделать это.

Родители были против. Ну, попробуй обратиться к дедушке, может быть он согласится.

Я не могла рисковать. Дедушка мог не согласиться, а кроме того мог умереть раньше рассмотрения документов. Мне нужно было добиться цели обязательно.

Мама всегда была против смены страны. Ее предубеждение и страх неизвестности были так велики, что она даже теоретически не взвешивала такую возможность.

Но почему-то я подумала, что тот самый случай, когда вся семья нужна одному ее члену, когда нужна капля крови – он должен все перевесить. На чашу было поставлено будущее внучки, ее здоровье, длина ее жизни.

Но мама спросила – а где гарантия, что мне там будет лучше?