Помоги проекту - поделись книгой:
Как правило, мы не пьем кофе со своими пациентами. Обычно я никогда не встречаюсь с пациентами за пределами больницы, однако с Рэем все было по-другому. Пожарный, поющий и играющий на гитаре в рок-группе, – довольно необычная комбинация. Обаяние Рэя, однако, было связано в первую очередь с его манерой себя вести, а также его неизменной храбростью. Кроме того, наши дни рождения совпадали, а в работе с онкологическими пациентами подобные совпадения кажутся весьма значительными.
Рэй совсем молодой: ему было всего двадцать пять, когда у него обнаружили лейкемию. Он заметил, что каждый день все больше и больше устает, а затем у него появился синяк, который постепенно превратился в большую лиловую шишку под кожей в нижней части живота, такое развитие и распространение казалось весьма неестественным. После этого он подхватил простуду, которая, что бы он ни пробовал, никак не проходила.
Усталость достала его настолько, что он обратился к врачу. Пожарным нельзя быть постоянно уставшими, да и погулять Рэй тоже любил: проводил время с детьми, играл в группе, ходил на вечеринки. Из-за усталости ему было слишком тяжело работать.
Мысленно я представляю себе кофейню, в которой мы вместе сидели, расположенную в самом низу наклонной улочки района Полиш Хилл. Солнце светило с улицы через огромные окна. Мы вылечили его рак, и я спросила у Рэя, как он себя чувствует теперь, когда у него ремиссия. «Будущее заиграло новыми красками», – признался он мне. Подняв вверх руки и жестикулируя ими, он словно удерживал между ними свет. «Жизнь, – сказал он, – никогда не была такой прекрасной». И Лиз, его жена, также сидевшая с нами, согласилась.
Время текло подобно жидкому меду из банки – медленно и сладко. Одни люди уходили из кафетерия, другие приходили в своих кожаных куртках с множеством молний и поношенных футболках с воинственными призывами. Все знали Рэя. «Привет, как самочувствие?» – был самый распространенный вопрос, за которым следовали беззаботные разговоры о музыке, о следующем выступлении рок-группы Рэя.
В районе полудня он заказал сэндвич, а я попросила сделать мне еще один латте. Лиз вытянула ноги и спросила, что еще мне хотелось бы узнать, так как они знали, что я пишу, а их история меня увлекла.
Я помню сливочный вкус своего латте, связывающее этих двоих электричество, остатки ярко-зеленого шпината на тарелке Рэя, ощущение подвешенного в воздухе бесконечного будущего. В тот момент я думала, что Рэй всегда будет здоров. Что он будет работать, вырастит своих детей, постареет и умрет, только когда придет время, никак не раньше. Что он будет тушить пожары и спасать жизни, и вместе с Лиз они будут продолжать с надеждой смотреть в свое многообещающее будущее.
Я правда верила в это. Я верила, что эта встреча за пределами больницы и разговоры исключительно о будущем в розовых тонах помогут «наколдовать» долгосрочную ремиссию. Я верила в это, хотя и знала, что, хорошо это или плохо, время никогда не удается остановить надолго.
Рецидив – возвращение болезни – не такое уж необычное дело для пациентов с той разновидностью лейкемии, что была у Рэя. Однако я все равно была в шоке от того, что он вернулся к нам на этаж. Также я чувствовала злость, самую настоящую злость. Ничего, впрочем, не оставалось, как вернуться к работе.
– Рэй сегодня на мне? – спрашиваю я Хелен, дежурившую медсестру. Ночью она официально была за главного – старшей медсестрой, отвечающей за все, что происходит в течение смены. Старшие медсестры определяют, за какими именно пациентами будет ухаживать каждый из медработников, улаживают возникающие проблемы, а также выполняют ряд административных задач – например, следят за тем, чтобы реанимационная тележка (большая тумба на колесах с ящиками, в которых лежит все необходимое в неотложной ситуации оборудование и лекарства) была всегда наготове. Некоторые медсестры вместо «старшей медсестры» говорят «старшая сука» – упиваясь властью, люди порой меняются до неузнаваемости. Хелен, к счастью, не из таких.
Она качает головой – Рэй сегодня будет не на мне, – и я чувствую облегчение. Я предпочитаю оказаться его медсестрой позже, не сейчас, пока у рака снова есть преимущество, пока не составлен подробный план лечения.
Пациенты во многом определяют, как именно пройдет смена: от них зависит, будем ли мы, медсестры, в невыносимом отчаянии или испытаем невероятное внутреннее удовлетворение от проделанной работы.
Взяв бумаги с информацией о моих пациентах, я перебираю их со сдержанным опасением игрока в покер, впервые заглянувшего в свои карты после раздачи, по которой он уже поставил больше, чем может себе позволить.
Каждому пациенту отведено два скрепленных скобами листа, на которых указаны их имена и фамилии, даты рождения, назначенные препараты, рекомендации по питанию, динамика изменения лабораторных показателей, а также краткая история болезни, которая, как это ни странно, далеко не всегда оказывается правильной. Оставив все эти детали на потом, я решила для начала узнать, за кем буду присматривать сегодня.
С напряженным любопытством я принялась читать про себя имена и фамилии: Ричард Хэмптон, Дороти Сут и Шейла Филдс. Дороти я знаю, остальных двоих – нет. Бегло просмотрев записи, я выуживаю самую основную информацию. Ричарду Хэмптону за семьдесят, и у него лимфома. Дороти Сут – жизнерадостной женщине, в палате которой всегда стоит полная конфет ваза, – под шестьдесят, и ее госпитализировали для проведения первого курса лечения лейкемии. Все хорошо знают Дороти, и ее шесть недель пребывания в больнице подходят к концу. Шейле Фил, моему третьему пациенту, за сорок, и она поступила к нам с нарушением свертываемости крови под названием антифосфолипидный синдром. Звучит интригующе.
Приподняв от удивления бровь, я смотрю на Хелен.
– Трое? – спрашиваю я с еле заметной улыбкой.
– Ну да, – отвечает она.
– Тебе досталась эта пустая палата между А15 и А17, однако сегодня туда по плану никого не должны положить.
– Класс.
– Разумеется, если кто-то поступит…
– Само собой – я им займусь. Ну а до тех пор, конечно, мне будет полегче, – говорю я ей.
Разница между тремя и четырьмя пациентами колоссальная. Три-четыре пациента считается стандартной нормой загрузки медсестер, и чаще всего на каждую из нас приходится именно четыре, однако никаких официальных правил, определяющих максимальное количество пациентов под нашим попечением, не существует. Когда кто-то не выходит на работу, четыре пациента превращаются в пять, а в ночные дежурства бывает и такое, что приходится отвечать сразу за шестерых.
В отделениях трансплантации стволовых клеток на каждую медсестру приходится всего по два пациента – так больные получают максимальный уход. Когда же пациентов четыре, то на человеческий контакт времени не остается – только и стараешься успеть сделать для каждого все необходимое, – а своего четвертого пациента я могла заполучить в любой момент: кого-то могли перевести из отделения интенсивной терапии либо направить к нам из отделения неотложной помощи. Прежде совершенно здорового человека с недавно диагностированной лейкемией могли вырвать из его нормальной жизни и положить на лечение в нашу больницу. Этот неизвестный мне четвертый пациент был словно стервятником на моем плече, жаждущим вкусить моего душевного спокойствия, так что я старалась об этом не думать.
То, что пациентов трое, позволяет мне обращаться с ними по-человечески. Вместо того чтобы носиться словно угорелая из палаты в палату, я могу передвигаться с нормальной скоростью, при этом полностью владея ситуацией: я успеваю и поговорить со звонящими обеспокоенными родными, и узнать результаты последних снимков и анализов, чтобы быть готовой отвечать на вопросы, и присматриваться к сомнительным жизненно важным показателям, а в случае необходимости добиваться от врачей составления плана борьбы с тошнотой, когда пациента рвет больше двух дней подряд.
Порой складывается впечатление, что больничная администрация, которую только и волнует, что итоговая прибыль, полагает, будто медсестер можно нагружать до бесконечности. Чем меньше медсестер в смене, тем ниже трудозатраты для больницы. Если бы заботу можно было выразить количественно в виде показателя НЛЗ
НЛЗ = М / П,
где П – это количество пациентов, а М – способность отдельной медсестры заботиться о своих пациентах. Чем больше пациентов находится на попечении у отдельной медсестры, тем меньшее количество НЛЗ приходится на каждого. Более того, согласно исследованиям уровня укомплектованности больниц персоналом, чем больше пациентов выше определенного значения (оно зависит от конкретного контингента больных и тяжести их заболеваний) приходится на каждую медсестру, тем выше вероятность, что кто-то из пациентов умрет, чего можно было избежать.
Стоит ли говорить, что администрация пользуется совсем другими индикаторами и показателями для оценки эффективности работы персонала. У меня округляются глаза, когда я пытаюсь увидеть экономику здравоохранения глазами нашего руководства. Позвольте, но разве не следует при определении необходимых затрат ориентироваться в первую очередь на интересы пациентов?
От соотношения общего количества медсестер и пациентов зависит не только то, насколько пациентам будет комфортно – от этого также зависит, удастся ли выжить наиболее слабым из них.
Я беру в руки радиотелефон, который достался мне от ночной смены, и лениво протираю его одной из спиртовых салфеток из упаковки, которую всегда ношу в кармане своего медицинского костюма. На каждом этаже свои собственные телефоны, и каждой медсестре перед сменой выделяется один из них. Их не так много, чтобы у каждой из нас был свой постоянный рабочий телефон. Они дорогие, однако частенько барахлят – возможно, из-за того, что в течение дня раз за разом падают на пол. Кроме того, у них у всех одна и та же мелодия вызова, так что, когда кому-то звонят, нам всем приходится доставать их из кармана. К концу дежурства в ушах стоит такой шум, что заглушить его может лишь пребывание дома в выходной день.
От этих телефонов никогда не знаешь, чего ожидать. Все звонки являются по умолчанию срочными, так что я отвечаю на них, даже когда ем либо перебинтовываю чью-то рану. Я бы могла поймать для важного разговора врача, которого особенно тяжело выловить посреди дня, однако стоит зазвонить трубке, и беседу тут же приходится поспешно прерывать. Где бы я ни была, если раздастся телефонный звонок, я практически наверняка на него отвечу, потому что чаще всего мне действительно важно услышать то, что звонящий хочет мне рассказать.
У каждой известной мне медсестры в тот или иной момент появлялось желание разбить трубку об стену либо, якобы случайно, выронить ее в открытое окно. Проблема в том, что если так действительно сделать, то старшая медсестра незамедлительно выдаст новый аппарат, так что я бережно кладу свой телефон в карман медицинского костюма.
Однажды, когда я только начинала работать медсестрой, мне случайно достался телефон санитарки. Это был единственный оставшийся в шкафчике телефон, и выглядел он в точности как один из наших. Проблема была в том, что на него нельзя было дозвониться с внешнего телефона, и никто мне об этом не сказал, так что врач, которому я писала на пейджер по поводу пациента с болями в груди, так мне и не перезвонил. Вернее, он перезвонил из своей клиники, расположенной за пределами больницы, однако дозвониться у него не получилось. Мы вызвали бригаду быстрого реагирования – эти врачи призваны помочь пациенту, чье состояние резко ухудшилось, – и больному пришлось «просто на всякий случай» провести ночь в палате интенсивной терапии. Всей этой шумихи можно было бы запросто избежать, если бы мне достался нужный телефон.
Я смотрю на часы. Четверть восьмого – я уже отстаю от графика. Эти полчаса – с семи до половины восьмого – я обычно трачу на то, чтобы распланировать свой день. Я раскладываю бумаги с информацией о пациентах по порядку в соответствии с номерами палат и достаю из лотка принтера чистый листок бумаги, который прикрепляю степлером поверх записей. В здравоохранении теперь повсеместно используются электронные медкарты, однако в больницах нам по-прежнему не обойтись без информации на «физическом носителе» – бумаге.
Я складываю чистый листок бумаги в четыре раза, после чего достаю ручку и обвожу образовавшиеся складки – получаются четыре прямоугольника, по одному на каждого пациента, плюс пустой прямоугольник для четвертого, если он соизволит появиться. Вверху каждого прямоугольника я пишу номер палаты, а также имя и фамилию пациента. После этого я рисую таблицу для записи лабораторных показателей и вписываю аббревиатуры для капельниц. Каким бы странным мне все это ни казалось изначально, теперь я уже ко всему привыкла. ТКХ – это трехпросветный катетер Хикмана, который устанавливается в верхней части грудной клетки на все время пребывания в больнице. ПИЦК – периферически имплантируемый центральный катетер – также ставится надолго, только на этот раз в предплечье пациента. Временные капельницы я помечаю как «пер», потому что их канюли устанавливаются в периферические вены, которые запросто можно разглядеть у себя на руке или ладони.
Раньше для каждого пациента мне нужно было по отдельному листку, однако теперь хватает и четверти. Распечатки электронных файлов я также ношу с собой, однако этот одностраничный документ единственный в своем роде. Тут достаточно места – во всяком случае, я на это рассчитываю, – чтобы записать все, что случится во время дежурства, в том числе информацию, которую мне забыть ну никак нельзя: отметить, что звонил врач, чтобы сказать, когда пациента можно будет отправить на томографию, записать номер телефона смятенного мужа или жены, название найденной бактериальной культуры, хорошие или плохие результаты анализов, а также последние предписания практикантов или врачей.
Если же этого небольшого прямоугольника белой бумаги оказывается недостаточно, чтобы записать все необходимое, то сразу становится понятно – день явно не задался.
2
Отчет
Остальные вышедшие на дневное дежурство медсестры, подобно мне одетые в белые медицинские костюмы, уже сидят в конференц-зале. Я вижу блондинку Эми, а также Катерину, одну из наших бывалых медсестер, которые вкалывают на двух работах. Их бунт против системы выражается в ярких футболках с длинными рукавами, которые они надевают под белую больничную блузку.
Сьюзи, одна из наших новеньких, тоже здесь, и ее упругие кудри прыгают вверх-вниз, когда она кивает головой или что-то пишет. Я знаю, что у Рэнди, нашего нового медбрата, тоже сегодня дежурство, однако он предпочитает делать отчет в более тихом и спокойном месте. Тишина порой идет на пользу, однако сегодня мне нужно общение.
Тут и Нора, вместе с которой порой приятно работать, однако мне не нравится ее язвительность, а также Дот, чей хриплый смех заядлой курильщицы необъяснимым образом меня подбадривает. Дот сложно чем-либо смутить.
Наконец я вижу и свою подругу Бет, которая лет на десять младше меня, и ее уже давно перестало тошнить по дороге на работу. Ее волосы аккуратно подстрижены чуть выше плеч. Ее очки в проволочной оправе вспыхивают, когда она, заприметив меня, улыбается и машет рукой, не переставая при этом слушать и писать.
Мы называем все это «отчет». Все медсестры сидят, сосредоточенные, со своим радиотелефоном у уха, и записывают происшествия, уровень белых кровяных телец, процедуры прохождения химиотерапии, проблемы, которые нам предстоит решить. Это внутреннее помещение, лишенное окон. На столе рядом с небольшой стопкой одноразовых пенопластовых стаканчиков стоит наполовину полная бутылка диетической колы, оставшаяся после ночного дежурства или бог знает когда. Газировка наверняка вся выдохлась, однако я уверена, что сегодня ее все равно непременно кто-нибудь выпьет.
Каждая медсестра ближе к концу своей смены записывает на телефон устный отчет по каждому из своих пациентов, и когда слушаешь их, то порой создается впечатление, что попал на поэтический конкурс. Все повествования начинаются с одной и той же информации: имя, возраст, диагноз, но продолжает его каждая медсестра в своем собственном стиле, уделяя особое внимание тем или иным деталям. Мы ведь, в конце концов, тоже люди. Некоторые медсестры стараются первым делом обсудить самые важные вопросы, в то время как другие предпочитают описать все, что в норме, прежде чем перейти к реальной проблеме. С онкологическими же пациентами, как правило, всегда есть какие-то проблемы. Кроме того, некоторые медсестры стараются узнать о пациенте как можно больше, в то время как другие предпочитают ограничиться самым минимумом, и зачитываемый нами отчет отражает наши наклонности. Катерина славится отчетами, которые звучат, словно хокку. Бет любит поразглагольствовать. Я же пытаюсь быть краткой, затем ловлю себя на том, что перескакиваю с одного на другое, а потом и вовсе начинаю переживать, что из-за чрезмерного самоконтроля могла упустить какую-то важную деталь.
Отчеты составляются всегда с использованием нашего особого медицинского жаргона, который включает в себя различные сокращения и трудновыговариваемые названия, но это позволяет нам изложить все события в доступной для понимания любому медработнику форме.
«Лиза Смит, ну ты ее знаешь, десятый день СНР, тошнота и рвота, не поддающиеся лечению. Мы пробуем лоразепам, и он вроде как помогает, однако из-за него она отключается». Перевод: десятый день после пересадки стволовых клеток от совместимого неродственного донора.
«У Боба Джонса грибковая пневмония. Он никак не мог перестать курить, а мы не можем дать ему амфо, так как у него на него аллергия». Амфотерицин B – сильнодействующий, однако крайне токсичный противогрибковый препарат.
«Диана Доу, день двадцать четвертый, аутоиммунное и… сейчас гляну… ее АЧН – Господи! – ее АЧН уже снова в норме, восемьсот. Отправляем ее домой». АЧН – это абсолютное число нейтрофилов (
Запись отчетов на телефон – крайне эффективное нововведение. В старые добрые времена медсестры рассказывали все это друг другу лично, из-за чего при пересменке пациенты оставались без присмотра. Благодаря записанным на телефон отчетам, личного присутствия заканчивающих дежурство медсестер не требуется, и пока вновь прибывшие слушают отчеты, остальные продолжают ухаживать за пациентами. В записи, однако, теряются различные нюансы. Скорченная гримаса или нахмуренные брови могут передать ощущение, связанное с уходом за конкретным пациентом. Записанный отчет передает все детали о состоянии пациента, однако далеко не всегда позволяет понять, что именно этот пациент из себя представляет.
В некоторых больницах начинают проводить пересменку прямо в палате с участием обеих медсестер и пациента. Идея в том, чтобы сделать больного полноценным участником медицинского ухода за ним, а также облегчить для него переход от одной медсестры к другой. Как по мне, так звучит довольно неплохо, равно как и идея разрешать пациентам читать содержание своей медкарты. Однако как насчет пациентов, которые предпочитают знать ситуацию только в общих чертах, так как все эти медицинские подробности вызывают у них сильное беспокойство? Лечение рака – это не какое-то там удаление желчного пузыря: одни пациенты хотят знать все в мельчайших деталях, в то время как другие предпочитают оставаться в максимально возможном неведении.
Иногда мы скрываем от пациентов важную информацию – обычно это бывает, когда новости плохие, и прежде чем о них сообщать, мы хотим полностью убедиться в их достоверности.
Приведет ли такой подход к тому, что пациенты будут в реальном времени узнавать всю актуальную медицинскую информацию про себя, или же мы будем целенаправленно что-то скрывать, продумав целую систему уловок? Знание – сила, но в каком количестве и в какой ситуации это справедливо для каждого отдельного пациента?
Кроме того, есть и другие, второстепенные «секреты», о которых мы, медсестры, предпочитаем умалчивать: о том, например, что считаем пациента нытиком, что его жена с подозрением относится ко всему, что мы делаем, что навещающие пациента родственники вечно хотят с нами поболтать, отвлекая нас от работы. Следует ли включать такие жалобы в отчет? Подобная откровенность не только позволяет высказаться – она напоминает нам, что пациент является живым человеком. С другой стороны, возможно, если проводить пересменку в одной палате с пациентом, это послужит еще лучшим напоминанием о его человеческой природе?
Я набираю на телефоне номер голосового ящика и, подготовив ручку, ввожу свой код доступа
Я слышу голос Энди, дежурившей ночью, – она рассказывает про наших пациентов. Когда подопечные одной медсестры передаются другой, как это произошло сегодня утром со мной, то слушать отчет гораздо проще. К сожалению, такое возможно не всегда, так как суммарное количество пациентов и персонала может заметно меняться день ото дня. У Ричарда Хэмптона, семидесятипятилетнего мужчины с лимфомой, проблемы с дыханием и периодическая дезориентация. Проще говоря, он больной раком старик и дела его плохи. Я записываю, как прошла его ночь. Результаты ежедневных анализов не вызывают никаких опасений – все лабораторные показатели более-менее в норме, однако мне сложно представить, чем вообще мы можем ему помочь. В моей распечатке указан список его медикаментов, но Энди не упоминает никакого конкретного плана лечения. Судя по всему, – если не считать, что у него рак, он не может дышать без кислорода и не всегда понимает, где находится, – с ним все в порядке. Я вздыхаю про себя – паршивая все-таки штука рак – и вбиваю номер, соответствующий моему следующему пациенту.
Это Дороти Вебб, которую любят все, потому что она очень дружелюбная и потому что в ее палате есть ваза с конфетами. Дороти пятьдесят семь, и она поступила к нам с лейкемией. После проведенной химиотерапии пошла на поправку, но мы продержим ее в больнице до тех пор, пока ее иммунная система не стабилизируется достаточно для отправки домой. Следующие полгода или около того она будет приходить раз в несколько недель так называемую закрепляющую химиотерапию: получать «ударную дозу» противораковых препаратов, чтобы продлить ремиссию. На сегодняшний день обо всем этом еще рано говорить. Хотя Дороти уже буквально сходит с ума от ожидания, пока ее состояние без изменений.
Шейла Филдс, моя третья пациентка, – настоящая темная лошадка. Она поступила сегодня в три ночи из другой больницы, как оказалось, с нарушением свертываемости крови – так вот к чему был «антифосфолипидный синдром».
Наш этаж специализируется на гематологии и онкологии. И заболевания крови, такие как у Шейлы, и различные виды рака крови, например лимфома и лейкемия, считаются проблемами гематологии – раздела медицины, изучающего болезни крови и их лечение. Рак крови вместе с объемными опухолями (к примеру, при раке легких, молочной железы или печени) также относится и к «онкологии», а некоторые врачи и вовсе называют лейкемию и лимфому «жидкими опухолями». Шейла – это возможность немного «отдохнуть» от рака, а также узнать что-то новое. Как и другие, я частенько забываю, что «гематология/онкология» – наша специализация – включает в себя болезни крови всех мастей. Кровь – это кажется проще некуда: порез кровоточит, потом затягивается, эритроциты переносят кислород. Однако у некоторых людей кровь бывает с серьезными и опасными дефектами, и Шейла может быть одной из таких людей.
Я выключаю телефон и пробегаюсь по своим записям – все выглядит как надо. Настенные часы показывают половину восьмого. Мне нужно поскорее разыскать Энди – ей явно не терпится отправиться домой спать.
Она ждет меня на сестринском посту. Молодая и хорошенькая, ее густые черные волосы собраны в пучок, а легкий изгиб изящной шеи выдает усталость. Она похожа на поникший цветок.
– Все без изменений?
– Агааа, – говорит она, пытаясь сдержать зевоту.
– АЧН Дороти еще не прислали.
Это про анализ на абсолютное число нейтрофилов, особенного типа лейкоцитов, играющих ключевую роль в борьбе с инфекциями. Чтобы мы могли отпустить Дороти домой, уровень ее нейтрофилов должен снова повыситься до нормального значения.
– Бедный Ричард Хэмптон – не знаю, что они собираются с ним делать.
– Но план-то уже какой-то составили?
– Я ничего такого не слышала.
– Что-нибудь еще по поводу Шейлы?
– Господи, неужели и правда была такая необходимость переводить ее сюда посреди ночи? Сложно было дать ей нормально поспать? – недоумевает Энди.
Признаюсь, раньше я недооценивала ее из-за внешнего вида. Глупо с моей стороны. Она чертовски хорошая медсестра.
– Ну ты же знаешь их: посылайте в Питтсбург, там разберутся, что делать, – пожимаю плечами я.
Она хмурится:
– Ага, черта с два!
– Иди уже домой, – говорю я ей.
Она кивает и напоследок еще раз заглядывает в свои записи:
– Ой, подожди, у нее еще боли в животе.
– В животе?
– Ага. Не очень серьезно, но ей больно.
Я сжимаю губы и задумчиво морщу лоб. Это может быть что угодно.
Я киваю.
– Увидимся, – говорю вслед. Она медленно уходит и снова зевает, уже не пытаясь это скрыть.
В больнице такое и называется дружбой. За нашим формальным на первый взгляд общением прячется нечто гораздо большее. «Иди уже домой», – сказала я Энди, вместо того, чтобы признаться, как я ей восхищаюсь, и пожелать всего хорошего. На подобное попросту нет времени.
Я смотрю на белую маркерную доску, от которой меня отделяет сестринский пост. На ней начерчена таблица в двадцать восемь строк, перед каждой из которых стоит номер одной из наших двадцати восьми палат. Сразу после номера палаты идут первые три буквы фамилии лежащего в ней пациента: закон, защищающий конфиденциальность наших пациентов, запрещает нам писать больше. В следующей колонке указан лечащий врач – то есть специалист, который несет ответственность за пациента и проводит утренний обход, однако вовсе не обязательно будет присутствовать в больнице в течение дня, чтобы разбираться с возникающими проблемами. Всю эту работу – повседневный медицинский уход – выполняют интерны и резиденты, медсестры, а также помощники врачей, чьи имена перечислены в остальных колонках следом за лечащим врачом.
Интерны и резиденты проходят в клиниках интенсивную медицинскую подготовку, которой предшествуют четыре года обучения в мединституте. Формально они уже являются врачами, однако именно во время практики они по-настоящему учатся, как ими быть. Первый год резидентуры именуется интернатурой, так что новоиспеченных врачей на первом году последипломной подготовки мы называем «интернами». После окончания первого года они уже становятся «резидентами». Резидентура – пора хронического недосыпа и постоянного муштрования: штатные врачи настолько интенсивно засыпают практикантов вопросами, что ответы в итоге заканчиваются даже у самых подготовленных интернов. В конечном счете после подобного разноса у всех на глазах они могут почувствовать себя крайне глупо, однако именно благодаря столкновению лицом к лицу со своим невежеством они и учатся чему-то новому и важному – во всяком случае, именно в этом заключается идея такого подхода. Большинство резидентов довольно-таки милые в общении, однако не все; многие представляют, как работать с другими людьми, но есть и такие, у которых с этим проблемы. Одни очень стараются, и многие, особенно в первые несколько месяцев очередного года подготовки, так и норовят себя проявить.
Интерны находятся в подчинении у резидентов, которые, в свою очередь, подчиняются старшим резидентам и клиническим ординаторам – врачам, которые прошли специализацию в определенной области. Резиденты на нашем этаже в будущем станут врачами различных специальностей, однако все клинические ординаторы занимаются именно гематологией-онкологией. У фельдшеров и помощников врача обязанности и привилегии во многом такие же, как и у врачей, только вот зарплата заметно ниже. Судя по тому, что я видела, уход за стационарными пациентами держится во многом на них. Подобно интернам и резидентам, они выполняют немалую долю повседневной медицинской работы в больнице.
В соответствии со сложившейся традицией, для фельдшеров, помощников врачей и медсестер указываются только имена, а для интернов и резидентов – только фамилии.
Тем не менее даже сейчас есть медсестры, которые, обращаясь к любому врачу – независимо от того, штатный ли это врач отделения или просто интерн, – непременно говорят «доктор», потому что их учили так делать и они считают, что так правильно.
Я же вместе со своим университетским образованием приношу в больницу еще и неформальную манеру общения. Когда я преподавала в университете Тафтса, то была просто Терезой, а мой муж – просто Артур с кафедры физики Питтсбургского университета. Иерархия в именах подчеркивает иерархию власти, и, полагаю, именно этим объясняются строгие правила относительно того, кто как к кому обращается в больнице, однако оказывать медицинский уход гораздо легче, когда мы все называем друг друга по имени, – в конце концов, мы занимаемся одним делом.
Поразительно, насколько некоторым врачам важно, чтобы перед их именем всегда указывалось «доктор», а многие из них и вовсе не позволят никому, кроме как другому врачу, называть себя просто по имени.
В самом низу таблицы на белой маркерной доске указаны имена и телефоны медсестер. Я достаю выданную мне трубку и проверяю приклеенный с задней стороны номер. Все сходится. Иногда номера путаются и начинается полная неразбериха, пока кто-нибудь не сообразит, в чем дело, и не исправит информацию на маркерной доске.
Я записываю номера пейджеров отвечающих за моего пациента медработников (интернов, фельдшеров, помощников врачей), которые записаны на другой большой белой маркерной доске. На этой доске, висящей на стене перпендикулярно первой, указаны самые важные номера телефонов: банка крови, аптеки, лаборатории, охраны, врачей, чьи клиники находятся отдельно от больницы, и т. д.
Разобравшись с отчетом и записав всю необходимую информацию, мы, медсестры, расходимся по своим «рабочим станциям» – своеобразным комодам на колесах с выдвижными ящиками, в которых хранится разное вспомогательное оборудование, расходный материал и лекарства для пациентов. Сверху комода стоит компьютер, а «столешница» довольно большая, чтобы на ней можно было комфортно работать. Расположена она выше обычного стола, так что на своих стульях мы чувствуем себя, словно за барной стойкой. Ах, если бы…
Сегодня я работаю в изолированной части нашего отделения за двойными дверями, благодаря которым в коридоре довольно тихо, хотя они служат для несколько другой практической цели, а именно защищают наших ожидающих пересадки стволовых клеток пациентов, особенно уязвимых перед различными инфекциями. Двери не пускают непрошеных гостей, а также служат пациентам напоминанием о том, что нельзя шататься где попало.
Я присаживаюсь за компьютер, как и все остальные медсестры на этаже: перед сменой мы смотрим лабораторные показатели каждого из своих пациентов, время приема препаратов, жизненно важные показатели, а также новые врачебные предписания. После этого просматриваем историю болезни, перепроверяем результаты анализов и снимков. В каком-то смысле это самая важная часть нашей работы в течение дежурства, потому что именно в этот момент мы проводим всю необходимую для следующих одиннадцати часов подготовку.
Выглянув из-за своего компьютера, я вижу в коридоре жену Рэя Мэнсона, Лиз, которая достает из шкафа чистое постельное белье. Обычно мы не позволяем родственникам пациентов этим заниматься. Считается, что это повышает риск распространения инфекции, а это в нашем отделении особенно важно, так как многие из пациентов находятся на иммунодепрессантах. Но есть люди, которые попросту не могут чувствовать себя бесполезными – они предпочитают делать все самостоятельно, – так что я даже не думаю ей препятствовать. В конце концов, я прихожу сюда, чтобы заботиться о людях, а не заставлять их следовать правилам, особенно если учесть, как часто здешние правила меняются.
Я подхожу к Лиз, и мы молча обнимаемся. Мне хочется сказать что-нибудь ободряющее, утешающее, однако мы обе слишком хорошо знаем, что говорить нечего.
– Паршиво, да?
Она кивает головой – в ее глазах стоят слезы.
– Как ты?
Поделиться книгой: