Мы молча погрузили вещи. Выехали – в южном направлении…
– Я слышал… там у тебя… был кто-то? – осторожно спросил Михаил – я имею в виду, в Талисмане.
– Помнишь, мы девчонку на стоянке спасли…
– Ну…
– Она.
– Черт…
– Вот и я думаю – а что было бы лучше, а? Может быть, лучше было бы тогда пройти мимо. Не заметить, как это делают все?
– Ты не прав.
– Почему? Может, мы нарушили что-то в карме? А? Может быть, если бы мы этого не сделали – вообще ничего бы не было? Ты знаешь, что тот урод, которого я тогда приложил – был в числе террористов? Он взорвал гранату в помещении, полном людей!
– Наши судьбы в руках Аллаха…
– Что ты сказал?! – не понял я.
– Ты все правильно слышал. Бога можно называть по-разному. Аллах, Яхве, Будда… все это одно и тоже. Вопрос не в названии, вопрос – в вере.
– Какой вере? Какой, мать твою вере? Той самой, из-за которой сейчас люди друг другу глотки рвут? Той самой, из-за которой эти твари…
Я задохнулся – не мог говорить…
– Знаешь… – сказал Михаил – я иногда думаю, что они победят. Знаешь, почему? Потому что они готовы умирать. А мы – нет.
– Нет?! Ты что, б… говоришь?! Тебе сто с лишним человек – мало?
– Это люди просто были убиты. Я говорю про тех, кто сознательно идет на смерть.
– Это ты про шахидов, что ли? Твари бородатые. Они не хотят жить только потому, что в их жизни нет ничего кроме грязи, мерзости и убожества. И причина этому – ислам. Если ты силком загоняешь себя в какой-то там нахрен-лохматый век, а потом хочешь сделать это с другими – ничего удивительного, что в какой-то момент тебе просто хочется сдохнуть. Чтобы не видеть то, во что превратился ты сам и во что ты превратил все то, что вокруг тебя. Знаешь… я недавно прочитал одну книгу. Там про мусульман сказано – когда они приходят куда-то, они превращают это место в помойку и говорят, что это райский сад. А потом – они убивают всех, кто с этим не согласен. В общем – достаточно. Сегодня не тот день, чтобы понимать всех этих дерьмецов. Хороший день, чтобы их убивать, сегодня – и всегда…
– Как знаешь?
– Так… сейчас поворот будет.
* * *Ну, вот, иншалла, вы и узнали, кто я такой. Я специально не хотел вам открываться с самого начала. Хотел, чтобы вы думали, будто я – какой-нибудь «черный», как вы презрительно именуете моих братьев. Или шахид, один из тех отважных и смелых, которые отдали свои жизни в отчаянной шахидской атаке на Москву…
Для чего мы это сделали? Для того, чтобы достучаться до ваших закованных в ледяную броню сердец. Для того, чтобы показать, как это – жить в беззаконии, под прицелом. Жить – когда в любую минуту ты можешь умереть волей другого человека, когда у тебя не прав, когда на тебя смотрят, как на животное.
Вы узрили, как это?
В чем виноваты были те люди? О, вы все виновны. Вашим молчанием совершаются преступления, еще какой-то из европейских мыслителей говорил – не бойся врага, он может всего лишь убить, не бойся друга – он может всего лишь предать, бойся равнодушного. Вы и есть, те самые равнодушные, волей которых на Кавказе и в других местах каждый день творится зло.
Посмотрите на себя. Вы забыли, что такое честь, вы продаетесь за деньги, ваша честь – измеряется той или иной денежной суммой – иначе эти восемнадцать отважных никогда бы не смогли сделать, иншалла, то что они сделали Когда ваших женщин обижают, когда людей вашего народа обижают – вы стоите в стороне, вы жрете, ваши глаза пусты и равнодушны.
Нет, я не оправдываю тех из братьев, кто это делает, я ненавижу их. Каждый из них – приезжая к вам, становится не намного лучше, чем вы. Единственная достойная цель для мусульманина и горца – джихад, а эти люди не ведут джихад. Они слоняются по клубам, по спортзалам, дерутся – и становятся такими же как вы. Когда совершенство таухида – воссияет и над вашей землей – все они будут наказаны. И вы – будете жестоко наказаны за то, что заразили мой народ вашей мерзостью.
Вы не уважаете своих стариков, вы ждете, когда они умрут, чтобы дорогая жилплощадь досталась вам. Вы не бережете своих детей – с самого детства они погружены в пучину мерзости и разврата, которые льются на них с экрана монитора и телевизора. Вы не уважаете и не бережете своих женщин – вы обманываете их, используете их, бросаете их одних с детьми, попользовавшись как тряпкой – в то время как правоверный на Суде ответит перед Аллахом за каждую слезинку, пролитую его супругой.
Когда то давно вы были такими же, как мы сейчас. Вы несли правду угнетенным и порабощенным народам, вы помогали им освободиться от их оков и цепей. Ваши сердца были живы для чести, ваши глаза горели свободой. Сейчас – вы продались за похлебку и стали одними из тех, кто угнетает, мучает, убивает. Ваш мир бессмыслен и пуст, вы поклоняетесь материальному. Вы забыли про Бога. Вы – из людей рва, из тех, кто унижает и убивает мусульман только потому, что ни уверовали в Аллаха, Великого, Хвалимого. Только потому, что они вырвались из вашей безумной карусели повседневного потребляйства и пришли к Истинному Богу. Вы готовы убивать даже людей своего народа, вы готовы бросить в огненный ров даже своих детей, только за то что им открылась истина.
Созданное при вашем молчаливом согласии джахилийское государство, государство заблуждения, государство куфра – после того, что сделали эти восемнадцать шахидов – вот увидите, обрушится на вас, а не на нас. Нас и так – убивают ежечасно и ежеминутно, убивают вашим именем. Вот увидите – государство, которое убивает нас, разоружит вас, сделает вас безоружными, слепыми, покорными – потому что оно угнетает нас так же, как и нас. Наша разница в том, что мы прозрели и воспротивились – в то время как вас – так и поведут на бойню, беззащитных и безоружных как баранов.
Шахадой этих восемнадцати ничего не закончилось, все только начинается. Придут такие же, как они, готовые без колебаний положить свою жизнь перед Господом миров, меняя ее на рай и Высшее общество. Мы будем убивать вас, пока вы не уверуете, или не сдадитесь. Нас много и с каждым днем становится все больше. Многие из наших братьев – приезжают к вам и идут в армию, в полицию, в прокуратуру, в судьи. Среди них есть люди всех народов, даже русские, машалла – все больше и больше приходят к Аллаху, отвергая свое убогое бездуховное существование. Вы думаете, что они служат вам – но на самом деле они служат нам, тайно помогают братьям и нашему делу. Время, когда их станет больше, чем вас – уже близко. Тогда каждый из тех, кто словом или делом навредил мусульманам – получит свое наказание. Огненный ров – ждет и вас…
Подмосковье
Это была обычная дача, обошедшаяся мне совсем недорого, в связи с тем, что дачный сезон почти закончился. Я снял ее на две недели за наличку, причем напрямую через хозяев, а не через агентство.
Было тепло, сухо – то самое, последнее, уходящее летнее тепло, накатывающее бабье лето. Обычный домишко, три окна, построенный как раньше в деревнях строили, только второй этаж – не шиферная крыша, а высокая и широкая веранда, крытая металлочерепицей. Дачный поселок был старый, даже исторически старый, без новомодного ландшафтного дизайна, просто сразу за оградой начинался хвойный лес с соснами. Машина тихо шла по посыпанной щебнем грунтовке, соседей – не было…
– Здесь…
Михаил остановился.
– Неплохо выбрал. Только далеко.
– Нормально. Посижу, подумаю…
– Тебе сколько дали?
– Две недели…
Мы открыли багажник. Я достал первую сумку с вещами, большую и бессовестно нагрузил ей Михаила. Сам взял сумку поменьше, пошел следом…
– Ключ то не забыл? – спросил Михаил, идя по тропинке мимо яблоневых деревьев, отягощенных плодами.
Я огляделся – никого, никто нас не видит. Опустил сумку, достал Глок…
– Эй!
Михаил обернулся. Обе руки его были заняты сумкой.
– Ты чего? Сбрендил?
Я покачал головой.
– Я в своем уме. А вот ты – нет.
– Какого…
– Стоять! – я прицелился ему в голову и положил палец на спуск – стоять, тварь…
– Да ты…
– Нет, не я. Это ты. Расскажи мне – когда и как ты предал нас, тварина…
* * *Когда и как я предал вас? А знаешь, друг, ты мне даже в чем-то нравишься. В отличие от многих других – ты понимаешь, что стоишь на стороне зла. Ты не предаешь сам себя, ты остаешься собой…
Я родился и вырос в небольшом русском городке, совсем недалеко от Москвы. Батя бросил нас, мама чтобы выжить – ездила в Москву и работала там, убирала дома. Какая-то мразь из ЖЭКа – забирала у нее семьдесят процентов того, что она зарабатывала – мама закрывала несколько ставок. Кстати – это была русская. Ей было плевать на тех, кого она обворовывала, ей было плевать на то, каких они национальностей – ей на все было плевать. Это была такая толстая тетенька, лет пятидесяти, у нее были глаза навыкате и дорогая шуба, которую она носила даже когда было тепло. Я закопал ее вместе с шубой – иншалла, она ей пригодится в аду.
В армии – не было кавказских дедов, были одни русские, но от этого было не легче. Каждый из молодых – должен был сдавать дедам определенную ими сумму денег. Где взять? Проси у родителей, если нет – укради, что-то продай из части, толкни местным патроны. Не принесешь один раз – тебя изобьют. Не принесешь второй – опустят. Потом и вовсе – сделают женщиной.
Я просто не мог просить денег у матери, понимаете?
Я хотел расстрелять их, но не получилось – у них тоже было оружие, всегда при себе, расстрелять можно было одного – двоих, не больше. Тогда я придумал, что делать…
Я знаю, друг, ты националист. Ты ненавидишь меня не за то, что я сделал, а за то, что я русский – и посмел стать на другую сторону. Ты думаешь, что есть только одна сторона в жизни – своя, когда ты за своих.
Но я выше этого. Я стою за правду, я открываю людям свет истинной веры, я кричу, чтобы докричаться до них – и мои слова ничто, пока они не оплачены человеческой кровью. Асабия, национализм… все это ширк и заблуждения, не более того. Когда все закончится – все будут вместе, и никто не будет бояться друг друга, все убоятся лишь Аллаха.
Кого я предал? Ту жирную корову с гнездом перманента на голове и в дорогой шубе, жирную клушу из ЖЭКа, на старости лет ставшую из раба рабовладелицей и поспешившую отыграться на более беспомощных и жалких чем она? Армию, с копящими на дембель дедами и ничего не желающими видеть офицерами, руки которых по локоть в крови. ФСБшников, этих циничных рыцарей тайной войны, давно забывших где ложь, а где правда, сделавших ложь нормой жизни?
Ты не поверишь, но мне жаль каждого из тех ста девяносто шести, павших от рук шахидов. Мне жаль каждого из них, но такова цена вашей глухоты. Мы не убили их, мы принесли их Аллаху, и иншалла – Аллах оживит их в день суда лучшими, чем они жили. Это – великий успех, хоть ты и не поймешь меня.
Мне ни капли не жаль того, что я сделал, и не думай, что ты можешь запугать меня своим пистолетом. Ведь шахид – среди нас, он не отсутствующий, и ты не можешь убить меня, ты просто можешь высвободить мою исстрадавшуюся душу, дабы она предстала перед Господом Миров. Я принес свою жизнь Аллаху и не жалею об этом. Это вы, безверные – умираете. Я же – просто отправляюсь выше…
Но иншалла – я еще не все сделал здесь, на этой земле дар аль-харб. На земле войны.
* * *– Ты о чем?!
Миша опустил сумку, сделал шаг вперед, и сделал он это напрасно. Я выстрелил, и он отшатнулся, схватившись за набухающий кровью рукав. Кость не задета – но болевой шок есть болевой шок. Правило номер один при применении оружия: применять его надо без малейшего колебания.
– Следующая в голову.
– Черт… чтоб тебя…
– Ты хорошо держался. Но есть одно «но», где ты прокололся – и это никак не объяснить. Хочешь, скажу, где?
…
– Ураев – младший, в самом начале. Мы отвезли его не на конспиративную квартиру. Мы отвезли его на мою квартиру. Два часа спустя – он был убит. И о том, где Ураев – младший – знали только два человека. Это ты – и я…
– Может, он кому-то позвонил! – выкрикнул Михаил.
– Перестань. Никуда он не звонил, он был напуган до полусмерти. Он готов был п…еть о джихаде в социальных сетях часами – но то, что убили его отца выбило его из колеи. Он ведь знал кого-то из вашей тусовки, верно? Кого-то из тех, кто все это придумал. Он давал вам деньги, организовывал…
* * *Да ни хрена он не организовывал, вот тут ты ошибаешься, друг мой. Ни хрена он не организовывал, он – не более чем диванный боец, комнатный терминатор. У него были две чистые квартиры и открытая лицензия, на которую мы купили еще четыре ружья – только и всего. Он был готов говорить, но не был готов жертвовать, он поставил любовь к отцу выше любви к Аллаху, я понял его предательство, я почувствовал его. Но ты прав – он знал многое, и скрывать бы не стал. Так – через ружья – ты бы и догадался. И тогда – пришлось бы валить тебя, в самом начале.
А ведь это я принимал решение – валить тебя или его. И пожертвововал им, правоверным – что ты не оценишь…
Кто из нас останется в живых – уже неважно. Восемнадцать храбрых сердец сделали свое дело. Никто теперь не сможет жить как прежде. Каждому придется выбирать свою сторону. Каждому – придется защищать свою правду. И будет все – как захочет того Аллах. И между нами – тоже.
Только Аллах решит, кто из нас останется жить, а кто…
* * *– Знать мог кто угодно – сказал Михаил – он мог связаться с кем угодно.
Я кивнул.
– Допустим. Вопрос номер два – что произошло в Шереметьево – два?
– Ты о чем?
– Как менты узнали про меня? Как они узнали про слежку в Шереметьево – два? Нас там было двое, ты и я. Остальные на трассе. Но как то они узнали про меня – и ты остался один. Потом – кто-то подсказал им и про то, что на ВДНХ их ждет засада – они резко свернули. И третье – как ты пропустил этого урода с сумкой? Слишком много совпадений – тем более ты же его и упустил только что. Как ты это объяснишь?
– Да никак! Что ты можешь мне сказать? Что менты задержали тебя в Шереметьево – вини себя! Что я пропустил этого урода с сумкой – я смотрел на подъезд, не было там никого! Про ВДНХ… да мало ли что, откуда ты взял, что они туда именно ехали? Может, просто путали следы? Это же я, ты что – уже на своих бросаешься?
Я улыбнулся.
– Ты прав, брат, свои есть свои. Но есть еще кое-что. Номер телефона.
– Какой номер телефона?
– Пока не знаю. Но суть вот в чем, брат. Телефон, который принадлежал этой самой умершей старухе. Конечно, он был не такой дурак, чтобы звонить него же кому-то, чьей нусрой он пользовался в Москве. Конечно же, он использовал другой телефон. Я попросил сделать анализ всех звонков этой соты за час после того звонка – а местность сельская и таких звонков было всего одиннадцать. Я попросил проверить все одиннадцать на предмет того, какие из них потом засвечивались на московских сотах. И такой – был только один. И если сделать детализацию – то окажется, что с него звонки были как раз в то самое время, когда меня арестовали в Шереметьево – два, потом через полчаса после этого, и наконец третий звонок – за минуту до взрыва. Кто-то позвонил и предупредил тех, кто должен был получить посылку – что я все же вышел на цель. И согласовать свои действия – потому что иначе было никак нельзя.
– И чей это телефон?
Я протянул руку.
– Есть только один способ это выяснить. Дай мне свой телефон, брат. Если все это не так – я извинюсь перед тобой…
Михаил полез в карман, достал телефон, и вдруг, выронив его бросился на меня – только дурак он. Самый настоящий дурак, если думает, что сможет опередить меня, если я уже держу в руках пистолет. Ведь здесь не Аллах решает, кому жить, кому умирать. Решают такие, как тот кровавый урод, который взорвал гранату на фудкорте, полном людей. Как тот, кто с криком Аллах Акбар подорвался на улице, когда понял, что не сможет уйти. Теперь и я решаю. А Аллах?
А что мне Аллах? Что он может мне сделать здесь? Я живу, хожу, дышу, убиваю. До встречи с ним – сколько то времени у меня есть. И будьте уверены – это время я использую на полную катушку. У русских есть такое выражение – перед смертью не надышишься. Бородатые его не знают – а напрасно…
Я дважды нажал на спуск, промахнуться было просто невозможно. Михаил с искаженным лицом налетел на меня, попытался схватить за глотку – но я ударил его и отбросил в сторону. Лезвие в его руке – чиркнуло по плечу, по куртке, разрезав ее – но до кожи не добралось.
Держа своего бывшего напарника на прицеле – я шагнул ближе.
– Зачем ты предал?
Михаил улыбнулся. От этой улыбки меня переворотило – я вспомнил лицо Олеси, она то не улыбалась, спокойная-спокойная лежала, пока ее у меня не отняли. Я опустил пистолет и выстрелил ему в живот.
– Зачем ты нас предал?
