Этому человеку я верю больше всех на земле

Тема о Барресе в Толедо очень интересна, но, увы, ее уже коснулись в деталях Мараньон и Моруа. Равно говорили и о Греко. Кроме того, Бунин просил принять во внимание тот факт, что он никогда не был в Испании. Не остается ничего другого, как написать некоторую критико-философскую заметку (о Дон-Жуане, скажем). «Дон-Жуан в жизни и литературе».

Алданов — А.П. Рогнедову, 4 июля 1949 г.

Нелегкую же Вы мне предложили тему. Вы забываете, что в Ниццской библиотеке почти ничего нет. Тирсо де Молина я когда-то читал и помню, но Зорильо не читал. Как бы то ни было, я в одну неделю написал нужную Вам статью. При сем ее прилагаю. Не присылаю прямо Бунину — почему-то неловко. Пожалуйста, Вы ему тотчас передайте. Он, несомненно, будет менять, выпускать, дополнять — и отлично.

А.П. Рогнедов — Алданову, 11 июля 1949 г.

Большое спасибо за Вашу прекрасную статью. Иван Алексеевич прочел, хитро улыбнулся и подписал. Я спросил из вежливости: «Исправлений не будет?» Он снова хитро взглянул на меня и проворчал: «Ну вот еще! Он пишет так хорошо, что не мне его исправлять...»

Бунин — Алданову, 17 июля 1949 г.

На кладбище в московск[ом] Новодевичьем монастыре был (возле собора, в кустах сирени) памятник кому-то — безымянный, с удивительной надписью: мраморная колонна, на ней мраморная урна, а на урне — всего два слова: «Был человек...» Вот, дорогой мой, что мне хочется написать (нечто о себе) — с таким заглавием. Да, верно, не даст Бог. Не хватит уже сил.

Алданов — Бунину, 23 июля 1949 г.

Надгробная надпись «Был человек» очень сильна и волнует. Умоляю Вас, напишите — и не коротенький рассказ. Верно, уже пишете, правда?

Алданов — Бунину, 3 августа 1949 г.

У меня мысли о смерти постоянные, с пятидесяти лет. У Державина есть стихи, и глуповатые, и очаровательные:

И смерть, как гостью, ожидает,

Крутя, задумавшись, усы (...)

Все-таки главное сводится к тому, что радостей жизни становится все меньше. Это так. Ну что ж, надо себе доставлять те, которые еще остаются.

И чуть выше повторяет главную свою мысль: Вы должны писать.

Алданов — Бунину, 16 января 1950 г.

По прочтении статьи Бунина «Третий Толстой».

Думаю, что Вы не должны были говорить о продажности Блока («решил угодить»): продажным или угодничающим человеком он не был, а просто, при всей своей талантливости, ничего не понимал. Думаю, что Ваша статья произведет, по газетному выражению, «впечатление разорвавшейся бомбы» — но ведь Вы на это шли (...) Кстати, я прочел снова некоторые книги Ал. Толстого. Некоторые — совершенный вздор, как, например, «Голубые города» или «Рукопись, найденная под кроватью». Очень не понравился мне и «Хромой барин», имевший такой успех: это не очень хорошая подделка частью под Достоевского, частью под чеховский рассказ «Черный монах». Но в первом томе «Петра» виден очень большой талант — многое там просто превосходно.

Алданов - Бунину, 26 февраля 1950 г.

В связи с отправкой Бунину романа «Истоки».

Между тем я в душе надеюсь, что некоторые (немногие) сцены Вам, быть может, и в самом деле понравятся: операция со смертью Дюммлера и цареубийство. Все же это наименее плохая, по-моему, из всех моих книг (...) Вы понимаете, что Ваше мнение значит для меня гораздо больше, чем мнение всех других людей.

Бунин - Алданову, 6 марта 1950 г.

Нынче читал о подкопе, о Михайлове, Перовской с этим страшным припевом насчет турка — и всплескивал руками: ей-Богу, это все сделало бы честь Толстому!

Бунин — Алданову, без даты (до 14 марта 1950 г.).

Кончил читать полный текст «Истоков».

Дай Бог успеха такой редкой книге! Не умею (да и никогда не умел) прилично высказываться в письмах, а теперь и совсем никуда стал в этом отношении по всяческой слабости, поэтому скажу еще о ней пока только кое-что: совершенно превосходно все и всюду о цирке, Кате; Карло, Алексей Иванович написаны так выразительно и живо, что их не забудешь; тоже и все относящееся к 1 марта, к Александру, Перовской, Желябову — и т. д., и т. д. Прекрасно написаны и Лиза, и Маша — да мало ли еще что!

Алданов - Бунину, 19 марта 1950 г.

Большая, необыкновенная радость от того, что Вы пишете об «Истоках».

Бунин — Алданову, 26 марта 1950 г.

Нынче прочел, что Фонвизин называл излишнее богатство языка, которым уже и при нем щеголяли некоторые писатели, «дурацким богатством» — и опять почувствовал, что я обожаю этого толстяка, — главное, за его письма о Европе и пуще всего о французах: до чего был умен и как беспощадно великолепно «крыл» их! Удивительно, сколько талантов и умниц среди толстяков! Вот хоть Фонвизин, Крылов, актер Давыдов... Есть еще и один мой современник и друг — Вы его слишком хорошо знаете.

Алданов — Бунину 29 марта 1950 г.

Фонвизин был умница, это верно. Не помню, был ли он толст, но, помилуйте, какой же я толстяк. Маленькое брюшко и вес небольшой, — если будет кондрашка (а она будет), то не от этого, а от высокого давления крови.

Бунин — Алданову, 30 марта 1950 г.

До чего Москва лишена юмора, милый Марк Александрович, передо мной «советская» открытка, на обороте которой картинка: множество гусей на пруде — и подпись: «Гуси колхоза имени К. Либкнехта». Воображаю, что говорят мужики, стараясь выговорить это знаменитое имя.

Бунин - Алданову, 12 апреля 1950 г.

Перечитываю «Пещеру»{33} За Серизье Вам надо поставить памятник.

Бунин - Алданову, ночь на 15 апреля 1950 г.

До чего хороши исторические вставки! Как написаны! «Гусли»! Точность, чистота, острота, краткость, меткость — что ни фраза, то золото. Да хранит Вас Бог, дорогой мой.

Алданов - Бунину, 17 апреля 1950 г.

Я тронут больше, чем могу сказать. Должен сказать, что и удивлен: мне «Пещера» не кажется хорошей книгой.

В.Н. Муромцева-Бунина - Алданову, 25 августа 1950 г.

Ян дремлет. Почти все время страдает.

В.Н. Муромцева-Бунина - Алданову, 27 августа 1950 г.

Последние полтора суток Ян страдал донельзя.

***

4 сентября 1950 г. Бунину была сделана хирургическая операция.

Бунин - Алданову, 9 сентября 1950 г.

После операции.

Убежден, что даже в Москве самые страшные пытки не уступают этому.

Алданов - Бунину, 9 октября 1950 г.

Он работает над «Повестью о смерти».

И вот там есть страница о великих писателях вообще. Кажется, ничто мне никогда не давалось так тяжело, как эта страница: я два раза вырезывал ее из рукописи и два раза вклеивал опять! Там есть вопрос: есть ли великие писатели, не служившие никакой идее? Простите пошлые слова — я огрубляю. Вы понимаете, что я говорю не о том, что писателю надо быть меньшевиком или народником. Но я пришел к выводу, что Бальзак был единственным большим писателем, никакой идее не служившим. Проверял себя и проверяю. В русской литературе, конечно, Толстой, Достоевский, Гоголь, Тургенев «служили» (самому неловко писать это слово, но Вы поймете меня не в опошляющем смысле). Однако служил ли Пушкин? Служили ли Чехов и Вы?

Я ответил себе утвердительно: да, служили. Чему именно? Какой идее? Если б такие слова не были невозможны и просто непроизносимы, я ответил бы, что и Пушкин, и Чехов, и Вы служили «добру и красоте». Вязнут слова, но, по-моему, это так.

Бунин - Алданову, ночь с 5 на 6 декабря 1950 г.

У св. Иоанна Златоуста сказано удивительно: «Длинное море — мои бессонные ночи». Вот и у меня так. И нехорошее мешается с хорошими и горькими воспоминаниями — с непоправимым! — мерзкими записями, приказаниями, что делать со мной, когда я умру, — тотчас навеки закрыть мне лицо, дабы никто не видел больше его смертного ужаса, безобразия, не читать надо мной псалтирь, не класть мне на лоб этот несказанно страшный «венчик» — упростить, упростить все! — не заваливать мой гроб землей в могиле, а сделать в ней накатник из бревен... И еще мешается с чепухой, выдумкой глупых стишков, редких «ернических» рифм — в роде буренинских, — помните:

Беллетристику — эх, увы! —

Нынче пишут Чеховы,

Баранцевичи да Альбовы{34}.

Почитаешь — станет жаль Бовы!

Бунин - Алданову, ночь с 10 на 11 декабря 1950 г.

Как я могу писать и думать по ночам глупости вместе с мыслями о смерти и о всех ее гадостях? А почему же нет? Близкая моя смерть неизбежна, и что же мне топать ногами и вопить? С какой-то тупостью — или мудростью перед непреложностью этого — жду своей казни. А вот если бы я сидел в остроге и ждал, что вот- вот потащат меня на рассвете под топор, тут я даже и весь связанный так бы орал, извивался как одержимый дьяволом, что, верно, даже у палача встали бы дыбом волосы!

В связи с 80-летием Бунина (по новому стилю 22 октября 1950 г.) в Нью-Йорке в его честь должен был состояться торжественный вечер, но, разумеется, юбиляр по состоянию здоровья приехать из Франции не мог. Вечер неоднократно переносился, откладывался. Алданов находился в Нью-Йорке, и 9 февраля 1951 г. Бунин шлет ему запрос, по-видимому, полагая, что он может быть показан Набокову:

Когда будет этот бунинский вечер? И будет ли наконец? Вероятно, все-таки будет, и поэтому я буду очень благодарен В. В. Набокову-Сирину, если он прочтет что-нибудь мое на этом вечере.

В журнале «Октябрь» (№ 1, 1996) в переписке Набокова и Алданова читатель найдет материал о том, как реагировал Набоков на просьбу Алданова выступить на бунинском вечере.

Алданов - Бунину, 2 марта 1951 г.

Он получил от историка Б.И. Николаевского обещание, что тот даст для Бунина деньги.

Вы мне недавно написали, что он «интересный человек». Если б в следующем письме написали о нем что-нибудь лестное, я ему показал бы.

Бунин - Алданову, 28 февраля 1951 г.

Нашел старые бумаги о том, как реагировали Мережковские на присуждение ему Нобелевской премии.

«Не осуждение, а только большая горечь за него...» (Горечь потому, что, по словам Лопатиной, я пишу рассказы так, «будто Христа еще не было в мире...». Гиппиусиха (так называл ее Есенин): «Но, может быть, Бог ему так все и назначил, и он достоин только жалости. И вот это я часто к Бунину чувствую».

Алданов - Бунину, 20 марта 1951 г.

Охота Вам вспоминать о том, что говорила 18 лет тому назад Гиппиус. Право, не расстраивайтесь из-за таких вещей.

26 марта 1951 г. Алданов сообщает Бунину, что посвященный ему вечер в Нью-Йорке состоялся. Сам Алданов был одним из главных докладчиков, текст его речи опубликован в газете «Новое русское слово» 1 апреля 1951 г.

О Бунине

Творчество Бунина составляет такую же часть русской классической литературы, как, например, творчество Тургенева, Гончарова, Чехова (...)

Бунин в детстве учился грамоте по русскому переводу «Дон Кихота», этой вечной, точно вчера написанной книги. «Нет в мире разных душ и времени в нем нет», — сказано в одном стихотворении Ивана Алексеевича. Может быть, его с детских лет поразила правдивость этого шедевра. Я знаю. что он считает пролог к «Руслану и Людмиле» одним из лучших произведений русской поэзии: «У лукоморья дуб зеленый...» Но он сам мне когда-то говорил — и, кажется, все-таки не вполне одобрительно: «Какое такое лукоморье? Не знаю, что это значит. А вышло у него изумительно: «Там на неведомых дорожках — Следы невиданных зверей...» Просто волшебство!» Всем известны слова о «правде-истине» и «правде-справедливости». Не скажу, что для Бунина это одно и то же. Но часто у него одно переходит в другое.

Здесь я хотя бы очень кратко должен коснуться идеи, которая занимает большое место в философии, в миропонимании Бунина. В одной из лучших его книг Арсеньев говорит (и тут, думаю, он говорит за автора): «„Страшная месть“ пробудила в моей душе то высокое чувство, которое вложено в каждую душу и будет жить вовеки,— чувство священнейшей законности возмездия, священнейшей необходимости конечного торжества добра над злом и предельной беспощадности, с которой в свой срок зло карается. Это чувство есть несомненная жажда Бога, есть вера в Него. В минуту осуществления Его торжества и Его праведной кары оно повергает человека в сладкий ужас и трепет и разрешается бурей восторга, как бы злорадного, который есть на самом деле взрыв нашей высшей любви к Богу и ближнему».

В 1946 году, когда я встретился с Буниным после шестилетней разлуки, Иван Алексеевич, быть может, и не помня этих строк из «Жизни Арсеньева», говорил, что с необычайной силой испытал такое чувство за год до того, читая в газетах сообщения о разгроме Германии, затем о гибели Гитлера. Теперь всего месяца три тому назад он говорил в сходных выражениях о других политических деятелях. Это политика — к ней особый подход. Но в другой, настолько более близкой ему области, в литературе, где гитлеров нет, где самая идея возмездия и его законности имеет, разумеется, совершенно иной смысл, Бунин иным быть не может, он и тут «как бы злорадно» (повторяю его слова) служит своей правде, страстно верит в священнейшую необходимость «конечного торжества добра над злом». Скажу откровенно, я не очень верю в это торжество. Прекрасно понимаю, что можно. не разделять его чувств, не соглашаться с многими его сужденьями. Но понять его настроение должно; речь идет об очень большом писателе. Знаю, можно сказать (и это — с достаточным правом — говорится в критических статьях постоянно): «Талант есть талант», «Каждый хорош в своем роде». Но есть и для эклектизма предел. Если Маяковский высокое искусство, то Бунин ничего общего с высоким искусством не имеет. Лев Толстой бывал в своих оценках столь же непримирим и беспощаден — даже в ту пору, когда искусством будто бы больше не интересовался. А для Бунина — не говорю: весь смысл жизни — но, быть может, самое важное в ней связано с искусством даже и теперь, когда ему восемьдесят лет. Всем известно, какую страстность он вносит в свои суждения. Помнится, в одном старом стихотворении он отстаивает и это человеческое право: «Но страшно мне, когда стремленья нет».

Всем людям, знающим Бунина, известно, что и человек он столь же замечательный. Людям же, его не знающим, говорить об этом бесполезно: его не опишешь в слове, которое, по нашему уговору, должно быть кратким. Разрешите мне закончить предложением послать от имени собравшихся поздравительную приветственную телеграмму Ивану Алексеевичу и Вере Николаевне. Я знаю, как им будет приятен этот знак внимания со стороны его поклонников в Соединенных Штатах.

Бунин — Алданову, ночь на 18 мая 1951 г.

Река Алдан, оказывается, впадает в Лену. А от Лены стал Ленин.

Бунин — Алданову, 10 июня 1951 г.

Вчера пришел к нам Михайлов, принес развратную книжку{35} Набокова с царской короной на обложке над его фамилией, в которой есть дикая брехня про меня — будто я затащил его в какой-то ресторан, чтобы поговорить с ним «по душам», — очень на меня это похоже! Шут гороховый, которым Вы меня когда-то пугали, что он забил меня и что я ему ужасно завидую. Вы эту книжку, конечно, видели? Таместь и про Вас — что Вы «мудрый и очаровательный», и ни слова о Вас как о писателе.

Алданов — Бунину, 14 июня 1951 г.

Книгу Сирина я читал, хотя он мне ее не послал. Но, помилуйте, что Вы такое пишете: «Вы меня когда-то пугали, что Сирин забил меня и что я ужасно ему завидую»!!! Никогда я Вам этого не говорил, и согласитесь, что это на меня не очень похоже. Впрочем, Вы, верно, шутите...

Алданов - Бунину, 3 июля 1951 г.

Он получил предложение стать руководителем создающегося в США русскоязычного издательства - пока он называет его в письме Фордовским, позднее оно станет называться «Издательство имени Чехова».                            

«Со смертью в душе», как говорят французы, я должен был это предложение отклонить, так как мы возвращаемся в Европу. А кроме того, эта работа в бюро для меня в мои годы уже не под силу, да и радости от нее, кроме денежной, очень мало.

Ниже в письме сообщает, что тут же стал предлагать к изданию три книги Бунина.

Бунин - Алданову, 9 августа 1951 г.

Милые друзья,

как Вас Бог милует? У нас собачий холод и потопный ливень. По этой причине света Божьего не вижу от удушья.

Был у нас, подолгу сидел два раза Б. И. Николаевский (второй раз обедал и кушал так, как не следует толстякам) (...)

Я только что прочел — впервые — «Мои университеты» Горького. Это нечто совершенно чудовищное — не преувеличиваю — по лживости, хвастовству и по такой гадкой похабности, которой нет равной во всей русской литературе.

Алданов - Бунину, 11 августа 1951 г.

Вполне верю Вам, что книга Горького гадкая. Если есть в церковной библиотеке, возьму там.

Бунин - Алданову, 5 ноября 1951 г.

Пожалуйста, перечитайте как-нибудь рассказ Достоевского «Бобок»: более гнусной, мерзкой, глупой вещи нет во всей всемирной литературе! Вы, верно, помните: это разговор покойников.

Алданов - Бунину, 21 октября 1951 г.

Дорогой друг, шлю Вам самые сердечные поздравления{36}, самые горячие пожелания полного скорого выздоровления.