Помоги проекту - поделись книгой:
Возвращаюсь теперь к тому описанию Невского, с которого начал свою статью.
Это и есть самое настоящее волшебство внешних приемов. Не стоит и говорить о том, с каким искусством из миллиона черт ночного Петербурга подобраны именно те, которые надо было взять. Как хороша каждая подробность: «печально, по-ночному освещенный магазин», «мертво торчащие ножки», «винно-красные трамвайные огни», «зеленоватые зарницы», «большие редкие ресницы восковых красавцев»! Как уверенно, по безошибочному инстинкту, с точностью физического прибора меняется темп и ритм этого, казалось бы, простого языка — от короткой в пять слов фразы («Ночью в туман Невский страшен») до торопливого, топором рубленного периода с быстрым нагромождением семи, девяти причастий и деепричастий («Возле Палкина...», «Густо, с однообразным топотом...»)! Весь этот страшный пейзаж непонятным образом, силой художественного колдовства подготовляет читателя к тому страшному, что должно случиться, сливается с ним, как Адам Соколович сливается с ночью на Невском проспекте. Тревожное настроение нарастает все быстрее и достигает поразительного напряжения в последней фразе того же петербургского пейзажа: «За окном, за черными стеклами, глухо раздавались голоса, слышался шум какой-то машины и точно в аду пылал багровый огонь огромного факела» (во дворе гостиницы «Белград» проводились ночные работы по ассенизации).
Убийство сделано как бы составной частью «ландшафта» — петербургского ландшафта последней зимы перед революцией!
Я взял один рассказ Бунина — лучшее, на мой взгляд, из его коротких произведений. С таким же совершенством работает его художественный аппарат в больших книгах, в частности, в последней, в самой замечательной из них, в «Жизни Арсеньева». Кажется, А. И. Куприн, достаточно компетентный человек, назвал его «писателем для писателей». Это верно. О словесной ткани и говорить не приходится: такой нет ни у одного из ныне живущих беллетристов. Не скрываю: я боюсь, что это искусство с Буниным кончится. В других руках, при меньшей изобразительной силе, с менее высокой по качеству материей слова оно чудес делать не будет и не может.
Тема же нашего знаменитого писателя, так заслуженно увенчанного теперь Нобелевской премией, главная его тема — смерть. Гольбейну какой-то издатель заказал рисунки для дорогого шрифта — художник вместо заглавных букв, концовок, заставок нарисовал скелеты, гробы, могильные кресты. Этим гольбейновским Алфавитом Смерти написаны многие книги Бунина. Он с этим не согласится. Да и я хорошо знаю, как страстно любит жизнь и блага ее этот умница, charmeur{8}, очаровательный собеседник — Иван Алексеевич. Помню и то, что у него, кроме «Господина из Сан- Франциско», «Огня пожирающего», «Исхода», есть и «Солнечный удар», и «Несрочная весна», и многое другое. Но ведь это часто так бывает. Так было и у того оптимиста, который на знаменитых фресках Пизанского кладбища рядом с горами трупов изобразил роскошный пир синьора Каструччио Кастракани.
«Последние новости», 1933, 16 ноября.
Алданов — В. Н. Муромцевой-Буниной, 5 мая 1934 г.
(
Одним словом, жизнь кипит: похороны и юбилеи, юбилеи и похороны.
Алданов — В. Н. Муромцевой-Буниной, 12 сентября 1934 г.
(
Очень горжусь тем, что пятно на моем солнце оказалось принадлежащим Пушкину.
Алданов — Бунину, 7 июля 1936 г.
Я считаю так: обо мне, например (кроме моих химических трудов), все забудут через три недели после моих похорон. Вас будут читать пять тысяч лет. Ну а Пушкина, скажем, будут читать «вечно», и то больше потому, что от него все началось. Да и это, если говорить правду, условная фраза. Такого рассказа, как «Петлистые уши», у Пушкина нет — не повести же Белкина!
Алданов — Бунину, 17 июня 1939 г.
Лет 15 тому назад вместе редактировали литературный отдел «Дней» и тогда чуть не ежедневно подолгу сиживали в кофейнях — он все говорил, обычно умно, остроумно. Потом «Дни» кончились, он еще раньше ушел в «Последние новости», затем в «Возрождение», и частые встречи наши прекратились, но отношения остались очень хорошие, и писал он обо мне всегда очень благосклонно. Почему он вдруг меня возненавидел года три тому назад (...), мне до сих пор непонятно... Очень рад тому, что недели две тому назад я к нему зашел. Говорили мы очень дружески, о старом не было сказано ни слова, и он был очень мил. Последнее слово, которое я от него слышал, было: «Еще раз спасибо» (я собрал для него в дни его болезни некоторую сумму денег). Видел его в гробу, спокойное лицо, легкая улыбка. Очень я расстроился. Человек он был очень талантливый и умный.
Александр Бахрах. «По памяти, по записям»{9}
Приводит слова Бунина об Алданове:
«Этому человеку я верю больше всех на земле».
Вспоминает одну из последних встреч Бунина и Алданова в Ницце перед отъездом в декабре 1940 г. Алданова в США.
«Однажды - за одной из «Последних» чашек кофе - разговор коснулся алдановского романа «Начало конца», экземпляр которого оказался у Бунина в Грассе и который он перечитывал.
Бунин вдруг вытащил из кармана листик бумаги, на котором колонкой были написаны какие-то фразы, и начал не без иронии убеждать Алданова, что один из героев романа — французский писатель Вермандуа — точная копия самого Алданова. Алданов всполошился, но Бунин продолжал: «Подумайте только, Марк Александрович, Вермандуа, вы сами пишете, «цитировал сто тысяч человек», а вы? «Вежливость была в его природе», а у вас? «Грубые рецензии приводили его в раздраженное недоумение», а вас? Но главное не в этом, а в том, что вы вложили в уста Вермандуа фразу, которую я вам сейчас прочту: «Если бы я хотел писать органически, то вывел бы старого, усталого парижанина, которому надоела вся его работа и которому в жизни остались интересны только молодые женщины, не желающие на него смотреть. Может быть, это и было бы искусство, но от такого искусства надо бежать подальше». А дальше ваш Вермандуа говорит: «Но ведь весь смысл жизни в писательском призвании, вся ее радость». Ведь все это ваши собственные переживания, — настаивал Бунин, — да и вы, родись вы французом, давно расхаживали бы в зеленом академическом фраке и были бы «бессмертным».
Алданов, конечно, отрицал автобиографичность своего героя и, возражая Бунину, говорил, что ведь в его романе Вермандуа если и не коммунист, то своего рода салонный «большевизан», а этого достаточно, чтобы оставить мысль об отождествлении с его героем.
— Ну, это вы сделали для отвода глаз, — ехидно добавил Бунин, — это как в армянском анекдоте про зеленую селедку — почему зеленая? Чтоб никто не догадался.
Едва ли бунинские замечания пришлись Алданову по душе — именно потому, что Бунин разгадал кое-что из того, что Алданов хотел было утаить, но, с другой стороны, ему все-таки было лестно, что Бунин тратит время на выписки из его романа, хотя бы для того, чтобы подразнить его».
Алданов — Бунину, 23 августа 1940 г.
Я получил вызов к американскому консулу в Марселе и предполагаю, что получена для меня виза в С. Штаты. Пока ее не было, мы плакали, что нет; теперь плачем... что есть. В самом деле, я пускаюсь в величайшую авантюру всей моей жизни. Но так как делать мне и во Франции нечего, то, помимо других причин, надо ехать.
Милые, дорогие друзья, целую Вас и с грустью думаю, что скоро и Вы уедете. Очень грустно и живем мы. Холод в доме адский, я вдребезги простужен и слаб от пищи св. Антония. У В. Н. все припадки печени и цвет лица меловой от голода.
Алданов — Бунину, 1 февраля 1941 г.
Дорогой друг, только что получили наконец Вашу открытку и чрезвычайно ей обрадовались, как она ни грустна. Но отчего же Вы все-таки ничего не сообщаете о своих планах? Я Вам писал о Лиссабоне, о Нью-Йорке, меня здесь все первым делом спрашивают: приезжаете ли Вы и когда, а я ничего ответить не могу!! Повторяю, советовать Вам ничего не могу и не хочу. Я Соединенными Штатами доволен. Заработал пока 125 долларов: дал статью на пять подвалов об убийстве Троцкого (денег, впрочем, еще не получил): этого хватит ровно на месяц жизни. Будут ли другие статьи — не знаю (...)
Если журнал создастся, то мы хотим в первой же книге поместить начало «Темных аллей» (и включим Вас в список «при ближайшем участии». Можно?). Ради Бога, пошлите мне тотчас один экземпляр, отметив, что еще нигде не появлялось (хоть я и сам знаю) и с чего начать. Но тоже ради Бога: помните о существовании в С. Штатах законов! (Это относительно сюжета.){10} Из писателей здесь только Сирин и я (...) Если же журнал не создастся, то плохо наше дело во всех смыслах. На своем языке нам тогда печататься негде. Статьи в американских газетах могут мне в лучшем случае обеспечить скудное существование, но радости от них, как Вы догадываетесь, никакой. Да и на них надежды мало (...)
Ехали мы в третьем классе неважно (хоть не болели). На пристани нас встретил весь Отей. Да это уже прошлое. Мне здесь очень многое нравится чрезвычайно (...) Если Вы будете писать открытки, то и я так буду отвечать.
Бунин — Алданову, 20 марта 1941 г.
Клянусь Вам, я так нищ сейчас, как никогда в жизни не был, и смотрю даже на самое близкое будущее как на форменную голодную смерть. От брюквы с одной солью и горячей водой (супом!), без капли масла, я становлюсь худ, как Ганди, а у В.Н. летают «мухи» перед глазами. Дом ледяной, мы его не топим, для кухни осталось сто полен — дров покупать нам не на что.
Алданов. — Бунину, 15 апреля 1941 г.
Подумайте, дорогой друг, пока еще можно думать. Возможность уехать вдвоем есть... Как Вы будете жить здесь? Не знаю. Как мы все — с той разницей, что
Алданов — Бунину, 2 августа 1941 г.
Снова повторяю, что Ваши рассказы я получил и страшно Вам благодарен. Они чудесны, от многих я в полном восторге. Но смелый Вы человек, дорогой Иван Алексеевич! Ведь ругать Вас за вольность некоторых сцен будет всякий, кому не лень: будут говорить «порнография», «лавры автора „Лэди Чэттерлей“» и т. д. (...) Я кое-как живу своим трудом... Пишу в американских журналах — по-русски или по-французски (по-английски не решаюсь), а они переводят сами. Напечатал несколько статей (одну резкую — о Горьком в «Десижен»{11}), в первый раз согрешил рассказом{12} (он по-русски, разумеется), он помещен в «Америкен Меркури», это один из лучших ежемесячных журналов.
Алданов — Бунину, 25 октября 1941 г.
Очень, очень по Вас скучаю. Страшно хотел бы увидеть Вас здесь, но вижу, что Вы не приедете.
Занят я очень. Журнал{13} отнимает пропасть времени, а я ни гроша за редакторский труд не получаю, так как платить не из чего, получу только построчный гонорар, как Вы (но меньше).
Алданов — Бунину, 29 июня 1942 г.
Как же Вы могли думать, что мы, и я в частности, могли Вас забыть?! Вы отлично знаете, что наша дружба — на всю жизнь.
Не могу сказать, что будет райское житье, но будет житье сытое, обильная еда, лекарства, врачи (...)
Из общих приятелей никто от голода не погиб и никто особенно не процвел. Писателей здесь мало. Гребенщиков{14} стал профессором во Флориде. Сирин потерял место в женском колледже Веслей, но, вероятно, найдет другое такое же, сносное. Он написал — прямо по-английски — роман «Настоящая жизнь Себастьяна Найта», который успеха не имел. Отзыв в «Таймс» был уничтожающий: «глупая книга»! Теперь он пишет, тоже по-английски, новый роман и книгу о Гоголе.
Алданов - Бунину, 23 марта 1945 г.
Некоторые Ваши рассказы не могут быть здесь напечатаны: на издание был бы немедленно наложен арест с преследованием. Поверьте, я не шучу. Здесь «насчет нравственности строго»...
Бунин — Алданову, 28 мая 1945 г.
Повторяю то, что уже писал Вам об Америке: чем же мы там будем жить? Совершенно не представляю себе! Подаяниями? Но какими? Очевидно, совершенно нищенскими, а нищенство для нас, при нашей слабости, больше уже не под силу. А главное — сколько времени будут длиться эти подаяния? Месяца два, три? А дальше что? Но и тут нас ждет тоже нищенское, мучительное, тревожное существование. Так что, как ни кинь, остается одно: домой. Этого, как слышно, очень хотят и сулят золотые горы во всех смыслах. Но как на это решиться? Подожду, подумаю... хотя, повторяю, что же делать иначе?
Алданов — Бунину, 30 мая 1945 г.
Я хочу подойти к этому «объективно», как если бы дело шло не о Вас и не о том тяжком горе, которое для меня означала бы разлука с Вами (ведь навсегда — Вас назад не отпустят). Я прекрасно понимаю, что такое опять увидеть «дом», какой бы он теперь ни был. Это ведь большое общее горе. Если спокойно обсуждать «плюсы» и «минусы», то это такой плюс, с которым минусы несоизмеримы. Но я эти минусы перечислю. 1) Читали ли Вы воспоминания Телешова? Он очень тепло пишет о Вас и сообщает, что Вы скончались в 1942 году и что последнее письмо Ваше было: «хочу домой». Очевидно, в Москве говорили или писали, что Вы умерли (помните примету: очень долго жить). Письмо же, вероятно, — то Ваше письмо{15} к Алексею Николаевичу, о котором и здесь были слухи? Повторяю, книга Телешова написана, в общем, в благородном тоне, с любовью к Вам. Однако он сообщает о покаяниях Куприна (нам бывших неизвестными). Боюсь, что это обязательно, как бы ни приглашали и что бы ни обещали. Вы ответственны за свою биографию как знаменитейший русский писатель. 2) Кто Вас зовет и что именно Вам обещают? Сообщите мне, какой же тут секрет? Я Вам напишу свое мнение. Ум хорошо, а два лучше. Думаю, что часть обещаний исполнят, некоторые книги Ваши издадут, отведут квартиру, и Вы получите много денег, на которые и там сейчас ничего купить нельзя: там голод и нищета такие же, как почти везде в Европе. Однако и это во многом зависит от того, кто обещает. 3) У Вас там, кажется, ни одного близкого человека не осталось, — разве Телешов, если он еще жив? Алексей Николаевич умер. Молодые писатели Вас встретят почтительно и холодно, — так по крайней мере я думаю. А некоторые будут напоминать об «Окаянных днях». 4) Если у Вас есть еще остатки премии, то их Вы никогда не получите — разве их эквивалент, вероятно, не очень ценный.
Повторяю, перечисляю только минусы. На все это Вы совершенно справедливо можете мне ответить: «А что же Вы можете мне тут гарантировать?» Действительно, мы, друзья Ваши, можем только обещать всячески для вас стараться, делать все, что можем. Знаю, что это немного.
Я прекрасно понимаю, как Вам тяжело. Мои чувства к Вам не могут измениться и не изменятся, как бы Вы ни поступили. Извините, что пишу Вам обо всем этом. Никакого совета в таком вопросе я Вам дать не могу и не даю. Мне казалось только при чтении Вашего письма, что Вы хотите знать мое мнение.
Алданов - Бунину, 29 июня 1945 г.
Убьете ли Вы меня, если я скажу, что изменил одно слово в «Чистом Понедельнике»?!! У Вас «я» зашел в Благовещенский собор и увидел там «надмогильные плиты московских царей». Цари похоронены в Архангельском соборе. Я поставил «Архангельский» вместо «Благовещенский». Не убивайте меня...
Бунин — Алданову, 16 августа 1945 г.
Милый, дорогой Марк Александрович, получил вчера еще одну Вашу посылку (посланную 15 июня) — очень тронут, очень благодарю — и очень смущен, мне очень совестно, что Вы на нас все тратитесь. Уже просил Вас больше не делать этого — и опять прошу!
Писать, конечно, ничего не пишу.
Алданов — Бунину, 27 августа 1945 г.
Обещал Вам когда-то, что если я стану Нобелевским лауреатом, то Вы нуждаться не будете — как назло, я пока не стал (...) Я страшно рад, что Вы «никуда» не едете... Понимаю, что и так не сладко, — и все же рад больше, чем могу сказать. Клятвенно обещаю сделать все от меня зависящее для сбора денег. Ах, если бы я сам был богаче...
Бунин — Алданову, 11 октября 1945 г.
На днях поэт Корвин-Пиотровский позвал меня к себе на «литературную чашку чаю», я согласился и поехал (...) и застал у него С. К. Маковского, Ладинского, Ставрова (...) А затем приехал вдруг советский консул Емельянов и советник посольства Гузовский{16}. Все, слава Богу, сошло хорошо — ни одного «политического» слова — любезный безразличный разговор о том, о сем... Но я все-таки не выдержал, спросил Гузовского, как и с кем связаться мне с Академией насчет моего академического издания{17}, и он обещал мне все это разузнать и известить меня об этом. Думаю, впрочем, что Академия вряд ли пожелает со мной разговаривать.
Бунин — Алданову, 11 октября 1945 г.
Недавно перечитал (уж, верно, в третий или четвертый раз) «Могилу воина». До чего хорошо!
Алданов — Бунину, 24 октября 1945 г.
Страшно Вас благодарю за то, что хвалите «Могилу воина». Вот не ожидал! Она через неделю выходит по-английски. Думаю, что будет полный провал.
Бунин — Алданову, 26 декабря 1945 г.
Получил от А. А. Гузовского, старшего советника российского посольства в Париже, извещение, что г. Посол желает со мной познакомиться, и за мной был прислан из Посольства автомобиль с господином, уже лично передавшим мне это приглашение, и я поехал в 5 ч. дня и познакомился с г. Послом, вел с ним в течение полчаса совершенно не политическую беседу — только светскую — и откланялся, после чего заболел уже основательно, слег — и все имел слухи, будто я потому был в Посольстве, что собираюсь в Россию.
Г.П. Струве — Алданову, 31 декабря 1945 г.
Ив.Ал. откровенно объясняет и оправдывает свой визит страхом — нежеланием «нажить сильного врага», опасением бойкота (его, по-видимому, хотят печатать в России). В частных разговорах продолжает хаять советский режим на чем свет стоит, крупнейшим «достижением» советской власти называет «изумительную» водку, которой угощал его «господин посол». У многих друзей Ив. Ал. в Париже впечатление, что он совершенно ни к чему «запачкался».
Алданов — Бунину, 5 января 1946 г.
Я Вам давно писал (когда Вы мне сообщили, что подумываете о возвращении), писал, что моя любовь к Вам не может уменьшиться ни от чего. Если Вы вернетесь, Вас, думаю, заставят писать что полагается, — заранее «отпускаю» Вам этот грех. Не слишком огорчайтесь (если это Вас вообще огорчает): раздражение здесь со временем пройдет. Я делаю все, что могу, для его смягчения. Добавлю к этому, что я, чем старше становлюсь, тем становлюсь равнодушнее и терпимее к политике. Не говорите, что в Вашем случае никакой политики нет. Это не так: визит, какой бы он ни был и какова бы ни была его цель, помимо Вашей воли, становится действием политическим. Я солгал бы Вам (да Вы мне и не поверили бы), если бы я сказал, что Ваш визит здесь не вызвал раздражения (...) Мое личное мнение? Если Вы действительно решили уехать в Россию, то Вы были правы, — повторяю, там придется идти и не на то. В противном же случае я не понимаю, зачем Вы поехали к послу?
Бунин — Алданову, 23 января 1946 г.
Визиту моему придано до смешного большое значение: был приглашен, отказаться не мог, поехал, никаких целей не преследуя. Вернулся через час домой — и все... Ехать «домой» не собирался и не собираюсь.
«Государств. издательство печатает твою книгу избранных произведений листов в 25». Это такой ужас, которому имени нет! Ведь я еще жив! Но вот, без спросу, не советуясь со мной, выбирая по своему вкусу, беря старые тексты... Дикий разбой!
Алданов — Бунину, 7 февраля 1946 г.
Сочувствую в огорчении по поводу того, что советское издательство поступает так бесцеремонно. Но все-таки я чрезвычайно рад, что Вас там выпустят в огромном числе экземпляров (...)
А цирк я писал с бродячего американского цирка, к которому два с лишним года тому назад пристал... Говорю это потому, что Вы терпеть не можете «выдумщиков»...
Поделиться книгой: