К истории экономического развитие Голландии в XVI-XVIII веках

Прямое обложение судоходства было не особенно тяжелым. Конвойный и лицентный сборы ложились на торговлю, на товарооборот. Судоходство было обложено сбором с ласта («Lastgeld»), который взимался, например в 1599 г., во время первой морской экспедиции против Испании, со всего судоходства, но с градациями в зависимости от рейсов{566}. В 1623 г. налог с ласта был введен для рейсов в Левант и Средиземное море, а впоследствии — в Северное и Балтийское моря{567}. Этот налог с ласта, который до того времени считался чрезвычайным и взимался только с определенных рейсов, с 1725 г. превратился в постоянный налог. Взимался он со всех судов при их отплытии и прибытии, но лишь один раз в году — при выдаче морского паспорта, который каждое судно обязательно должно было получать ежегодно{568}. В середине XVII в. налог этот был высоким, именно: 1 гульд. с ласта при прибытии и 1/₂ гульд. при отплытии. В 1725 г. он составлял для всех судов 5 штиверов при отплытии и 10 при прибытии.

Далее, взимался так называемый «Veilgeld» («торговый налог»), который был большей частью связан с налогом с ласта, и с 1652 г. постоянно упоминается вместе с ним{569}. Налог этот носил, однако, другой характер, он падал не на судно, а на товары. В 1725 г. этот «Veilgeld» перешел в разряд обыкновенных налогов. Временами, например в 1760 г. и в последующие годы, налоги с ласта и «Veilgeld» удваивались с целью получения средств для чрезвычайных морских вооружений{570}.

Хотя эти поборы падали на судоходство и часто очень его отягощали, тем не менее ими вряд ли можно объяснить упадок грузового судоходства. Последнее пришло в XVIII в. в упадок вместе с упадком большинства других отраслей голландского народного хозяйства. Если исключить судоходство Ост-Индской компании, носившее монопольный характер, то во всех других направлениях судоходство шло на убыль. В конце века это снижение проявилось также и в восточноазиатских рейсах голландских судов, в подвозе чая из Китая, в котором до того нидерландские суда имели даже преимущество перед английскими[195]. Война американских колоний за независимость оказалась роковой для голландского судоходства. Если до этой войны торговлю рабами вели около 40 голландских судов, то в 1788 г. — лишь 15 судов, которые перевезли 4 тыс. рабов[196].

В середине XVIII в. голландскому судоходству время от времени давала нагрузку немецкая эмиграция через Роттердам. Уже в 1709 г., затем в 1722 г. в Америку стали эмигрировать жители Пфальца, а в 1734 — швейцарцы. В последующие годы эмиграция как будто приостановилась. За 1741 г. сохранились сведения о выезде рейнских эмигрантов через Роттердам. Эмигранты частично отправлялись из голландских портов в Англию, а оттуда дальше{571}.[197] В 1753 г. через один только Роттердам при посредничестве фирмы Исаак и Захария Хопе в Америку отправилось около 3 тыс. жителей Пфальца. Семилетняя война вызвала приостановку этого эмиграционного потока. Затем эмиграция через Роттердам опять усилилась и продолжалась все время вплоть до американской войны. В 1765 г. произошло слияние фирм Хопе и Кравфюрда. Обе они пытались затем сохранить за собою монополию в этом деле, в чем, однако, им было отказано{572}. Выбор Роттердама, в отдельных случаях также Амстердама, пфальцскими эмигрантами объясняется не только благоприятным расположением этого порта, но также тем обстоятельством, что эмиграция через немецкие порты была запрещена. Для голландцев же, привыкших к торговле рабами, транспорты с пфальцскими эмигрантами не являлись чем-то экстраординарным.

Постепенно и в области судоходства голландцы стали проявлять все большую леность. В XVIII в. они мало-помалу отвыкли даже от торгового судоходства. Для комплектования экипажа судов все более и более приходилось прибегать к иностранцам, преимущественно к ютландцам и северным фризам. Дольше всего старый нидерландский дух истых моряков сохранялся в китобойном и сельдяном промыслах, которые все еще воспитывали племя крепких, опытных моряков{573}.

Нельзя отрицать, что боязнь перед риском, связанным с морем, возрастала не только среди моряков, но также и среди предпринимателей, которые считали, что имеются лучшие пути для капиталовложения, чем судоходство{574}. Если в XVII в. опасность на море была очень велика, если часто имели место колоссальные потери (так, в 1666 г. англичане подожгли на рейде Влиланда 140 голландских торговых судов{575}), то для этого времени нерасположение к морю можно было бы как-то понять. Но с того времени вместе с воинственным духом пропал также и дух предприимчивости[198]. Если даже решались на капиталовложения в судоходство, то выбирали для этого иностранные суда, снаряжение которых обходилось дешевле; поэтому нидерландские суда оставались без груза. И уж разумеется, во время морских войн старались плавать под чужим флагом. В беспокойное время в (конце XVIII и начале XIX в. много голландских судовладельцев перекочевало в Ольденбург, в Эльсфлет или Браке и плавало под флагами чужой страны{576}.

Мы не поймем развития нидерландского судоходства, если не познакомимся с состоянием портов, влияние которых на судоходство многократно уже нами отмечалось. В старое время состояние портов было вообще плохим{577}. Действительными портами Амстердама являлись Тессел и Вли{578}. Прибывавшие большие корабли бросали здесь якорь и ожидали того момента, когда прилив откроет им возможность переправиться через Зёйдерзе в Эй. Затем они выгружались и отплывали на юг. Недостаточная глубина Пампюса создавала трудности, которые удавалось преодолевать часто лишь после многих недель ожидания, если только не решались прибегать к лихтерам или к введенным в 1690 г. так называемым «судам-верблюдам»{579}.

Лучше был расположен Роттердам, особенно в отношении плавания в западном направлении. Отсюда по Шельде можно было довольно скоро прибыть в Южные Нидерланды. Роттердам издавна был самым излюбленным и удобным пунктом для сообщения с Англией. Однако уже рано исходным; пунктом для пакетботов, отправлявшихся в Гарвич, стал не Роттердам, а более благоприятно расположенный Хеллевутслёйс{580}.[199] Пакетботами привозилась и отвозилась почта в Англию, во всяком случае с 1702 г.; раньше она шла большей частью через Брилле{581}.

Самыми благоприятными для больших морских перевозок являлись зеландские порты Мидделбург, Флиссинген, Арнемёйден. Последний порт с XVII в. пришел в полный упадок из-за обмеления; то же случилось с Вере. Самым лучшим портом был Флиссинген, который уже в XVII в. представлял собой превосходный военный порт и вел значительную торговлю; последняя, однако, страдала от блокады Шельды и отсутствия вследствие этого хинтерланда{582}.[200] Многие города вследствие все более ухудшавшегося водного режима были вынуждены отказаться от использования крупных судов. Так, Кампен на рубеже XVII в. принес безрезультатно большие жертвы для того, чтобы получить удобный доступ к морю{583}.[201]

Голландское судоходство по внутренним водам было столь же старо, как и сама страна. Обилие судоходных магистралей издавна указывало населению на воду, как на самый естественный путь сообщения. Судоходство по внутренним водам было тем более важно в стране, в которой сухопутные дороги вплоть до XIX в. были крайне малочисленны. Еще в 1814 г. вся сеть дорог в Нидерландах имела протяженность менее 500 км. Во Фрисландии, Гронингене, Дренте, Оверэйселе шоссейные дороги полностью отсутствовали{584}. Водные магистрали всегда пользовались в Голландии большей популярностью. В неспокойные времена, когда выход в открытое море был небезопасен, часто пользовались внутренними водами для сообщения с заграницей, до которой легче было бы добраться морским путем{585}. Так, например, использованием Гауве и Голландского Эйсела мимо Гауды был создан удобный путь для сообщения парусными судами более старой конструкции между Амстердамом и Фландрией, ставший весьма оживленным и превративший Гауду в портовый город{586}.

Самое важное значение имела водная связь с Рейном. Амстердам всегда старался улучшить этот путь и этим компенсировать естественные недостатки своего расположения. Связь города с Рейном в старое время шла по Зёйдерзе до устья Вехта у Мёйде-на, затем до Утрехта и оттуда до Вресвейка на Рейне. Эта связь была установлена в 1373 г. при посредстве шлюза у Вресвейка. Устройство в 1609 г. вердеского шлюза у Утрехта еще более улучшило эту связь{587}.[202] В течение столетий этот путь оставался единственной мало-мальски пригодной водной связью, соединявшей Амстердам с Рейном.

Очень рано создалась в Нидерландах также система регулярных товарных рейсов, т. е. организованная судоходная связь между отдельными пунктами. Суть этой организации состояла в регулировании отплытий, в попеременной приемке грузов судами, в известных предписаниях о размерах судов и их грузов. Такая связь между отдельными пунктами существовала уже в конце XV в. У Амстердама в XVI в. установилась такая связь с Дордрехтом, Антверпеном, Зеландией, Гентом, Брюсселем, Девентером, Мидделбургом, Арнемом, Хорном, Энкхёйзеном и Утрехтом. Владельцы судов, курсировавших по внутренним водам, жившие в Амстердаме, были объединены в гильдию «Binnenlandvaerdersgild»{588}.[203] Самые рейсы в большинстве практиковались значительно раньше, чем были созданы регулировавшие их правила. Другие города учреждали такие же рейсы. Роттердам в начале XVII в. установил ежедневные регулярные рейсы («Beutrtvaarten») с Антверпеном, которые до 1612 г. регулировались специальным ордонансом, и такие же рейсы с Гентом{589}. Вся страна была связана сетью таких рейсов; они частично обслуживали также почтовую связь{590}. Самыми важными являлись рейсы этой системы регулярной связи по Рейну{591}. Еще в 1815г. такие рейсы производились из Амстердама на Арнем — Дуйсбург, Эммерих — Ксантен; Везель — Дюссельдорф и Кёльн{592}. Такими же рейсами обслуживались лиманы, и была установлена связь между крупными торговыми центрами запада и северо-восточными пунктами Фрисландии и Гронингена, менее благоприятными в отношении, связи по внутренним водам.

Во всех рейсах предпочтение издавна отдавали своим судовладельцам перед чужими. Иностранные суда допускались к участию в этих перевозках лишь в тех случаях, когда они прибывали с грузами из своих собственных портов и принимали груз для доставки в свои порты. Но и для этого требовалось специальное разрешение; для сообщения с Амстердамом такие обязательные разрешения были установлены в 1621 и 1622 гг.{593}. В судоходстве по внутренним водам проявлялись протекционистские тенденции даже в отношении своих соотечественников, если последние были родом из других мест.

Регулярные рейсы, экономическое и торгово-политическое значение которых было весьма существенным, обслуживали не только перевозку грузов, но и перевозку пассажиров. В старое время, вплоть до XIX в., передвижение судов при этой системе производилось преимущественно лошадьми, которые на канатах тянули судно; это были знаменитые трешкоуты{594}. При плавании по лиманам и по Зёйдерзе пользовались парусами. Вполне понятно, что это судоходство облагалось налогами. Плата за проезд, которая частично была введена лишь в середине XVII в., взималась не только с передвижения по сухопутным дорогам, но также и по внутренним водам{595}.

Уже в самом раннем развитии система «Beurtveeren» в скрытом виде заключала в себе монополистическое ядро. Разрешалась перевозка пассажиров и товаров лишь между данными двумя пунктами; помимо этих разрешенных рейсов всякие другие регулярные рейсы были запрещены. Такое положение возникло уже очень рано и создало известную монополию, вредные стороны которой вначале мало или даже совсем не ощущались.

Для местного населения плавание по внутренним водам было в общем свободным. Каждый местный житель мог свободно пользоваться внутренними водами. Он обязан был лишь уплачивать сборы. Лишь в одном пункте страны, в Дордрехте, сохранилось очень старое и очень действенное складочное право.

Это складочное право имело тем большее значение, что оно осуществлялось в одном очень важном пункте сообщения, именно в месте соединения Ваала с Маасом. Возникновение этого права относится еще к 1299 г., когда город выдвинул требование, чтобы все прибывающие в Маас суда разгружались и продавали свои товары в Дордрехте{596}. Постепенно Дордрехт распространил эти притязания на движение по Зйселу, Леку, Мерведе и Норту. Другие города — Брилле, Схидам, Роттердам{597}, а также зеландские города отвергали это право; однако сеньоры земель выступали в защиту складочного права, так как оно являлось для них источником больших доходов. Дордрехт выступал даже против улучшения многих водных путей: против устройства в 1529 г. шлюза в Билдердаме, прорытия в 1539 г. канала со стороны Делфта, а в 1608 г. против соединения Ваала и Лека{598}. В середине XVI в. складочное право Дордрехта стало сходить на-нет. Он должен был пойти на уступки и постепенно превратился из принудительного складочного места, особенно для соли, леса и вина, в транзитный пункт. Тем не менее, Дордрехт, благодаря своему складочному праву, в течение долгого времени удерживал доминирующее положение в торговле лесом и вином, поступавшими из Рейнской области, и лишь постепенно уступал свои позиции{599}. Складочное право превратило Дордрехт в один из главных пунктов страны на внутрисудоходной магистрали; он владел самым большим числом судов для сообщения по внутренним водам, которые плавали по Рейну и Мозелю и перевозили в город продукты массового потребления{600}. После освобождения от испанского владычества конкурировавшие между собой города обращали мало внимания на приказы штатов Голландии о соблюдении складочного права. После 1588 г. о таких приказах мало было слышно, призывы же Дордрехта о помощи против нарушений его складочного права находили лишь слабый отзвук. Изменившаяся форма торговли, которая все более и более принимала характер комиссионной торговли и которая все более заменяла наличный расчет векселем, сделала по сути иллюзорным обязательство складывать все поступающие товары на рынке. Комиссионные товары пришлось поневоле освободить от этого обязательства. В 1590 г. между Дордрехтом и Амстердамом возник конфликт об обязательности складочного права для вина: это право оказалось очень вредным для оживленной амстердамской торговли вином[204], Такой же спор в середине XVII в. возник с Кёльном, который не хотел больше подчиняться насилию и продавать свои товары в Дордрехте{601}. В 1630 г. адмиралтейство Мааса также отказалось соблюдать складочное право в отношении леса, поступавшего по Эйселу. В 1649 г. возникла тяжба Дордрехта с Амстердамом, так как судовладельцы этого города не хотели подчиняться складочному праву для вина и водки, привозившихся с запада. В обоих этих случаях, в конце концов, пришли к мирному соглашению. Дордрехт уступил также и Неймегену. Однако полное освобождение от складочного права Дордрехт предоставлял очень редко; он пользовался всяким случаем, чтобы сохранить это право, и при помощи дозорных судов на Леке и Мерведе вел строгое наблюдение. Наблюдение велось даже за пределами городской области; в Утрехте в XVIII в. Дордрехт содержал агентов, которые сообщали о грузах судов, совершавших рейсы через этот складочный пункт. В Амстердаме за этим делом следил агент дордрехтского рейса. Особенно строго соблюдалось складочное право в отношении соли; это производилось также в целях собственного солеварения. В 1795 г. вместе со всеми другими привилегиями покончено было также со складочным правом Дордрехта, что для всего торгового оборота являлось несомненным облегчением. Хотя это право часто обходили, тем не менее оно в экономическом и торгово-политическом отношениях было большим тормозом для движения по внутренним водам. Для города же его отмена являлась безусловной потерей. За 1788–1794 гг. город получил от него чистого дохода 9632 гульд. В условиях свободной конкуренции Дордрехту пришлась признать себя побежденным Роттердамом{602}.

6. ФИНАНСЫ И НАЛОГОВАЯ СИСТЕМА

Первое, что открывается исследователю, когда он приступает к изучению нидерландских финансов и налогов, а также их влияния на хозяйственную жизнь, — это картина настоящего хаоса, в котором нелегко составить себе хотя бы некоторое представление о действительном положении. Даже нидерландские исследования, особенно для более ранних периодов, не отличаются достаточной ясностью.

Финансы республики всегда страдали тем недостатком, что они большей частью базировались на старых, неопределенных, неравномерных, несистематических доходах прежних времен, с которыми новые источники доходов республики были очень мало связаны; второй их недостаток — отсутствие централизации, которое исключало равномерность обложения и приводило к большим несправедливостям. Таким образом, и речи не было о какой-то цельной финансовой системе. За весь период своего существования республика оказалась не в состоянии создать такую систему{603}. Для финансов характерна была та же бессистемность, что и для торговой политики.

Для экономической жизни страны этот недостаток имел опасные последствия. Нет никаких сомнений в том, что экономический упадок страны в XVIII в. в немалой степени надо приписать невниманию к налоговой системе. В налогах вообще никогда не было недостатка: ни одна страна в мире не знала так много налогов, как Нидерланды{604}.

Статья 5 Утрехтской унии, принятой 29 января 1579 г., устанавливала, что для покрытия расходов на оборону страны должны облагаться определенными налогами вино, пиво, мыло, хлеб, соль, золото, серебро, шелковые и шерстяные материи, лошади, быки и прочий скот, всякие взвешиваемые товары и всевозможные другие предметы. На покрытие таких расходов должны были итти также доходы с королевских доменов, после вычета падавших на них сборов. По статье 6 Унии эти поступления, в зависимости от потребности, могли повышаться или снижаться, но все они должны были использоваться для обороны государства.

Таким образом, речь шла только об общих налогах для защиты государства. Эта мысль в действительности в течение долгого времени являлась руководящей для финансовой политики республики, что было естественно при тех непрерывных войнах, которые она вела. Однако постановления, «сдержавшиеся в этих статьях, уже очень скоро оказались недостаточными, и к тому же соблюдались они вообще далеко не полностью.

Еще до заключения Утрехтской унии восставшие провинции были вынуждены прибегнуть к финансовым мерам для того, чтобы добыть необходимые средства для ведения навязанной им войны. В Зеландии уже в 1572 г. ввели так называемый «лицензионный налог», который взимался за разрешение вести торговлю и судоходство с враждебными Голландии и Зеландии странами. Этим преследовали двоякую цель: во-первых, контроль за сношениями с этими странами, которые трудно было полностью прекратить, а во-вторых, удовлетворение нужды в денежных средствах, которые таким образом, в конце концов, поступали и от врагов. В 1573 г. Голландия, подражая этому примеру, запретила всякие сношения такого рода без специального разрешения и паспорта, которые можно было получить лишь после уплаты лицензионного сбора{605}. Лицензионный сбор многократно увеличивался, причем дело не обходилось без конфликтов между обеими провинциями, так как размер лицензионного налога оказывал, вполне естественно, сильное влияние на ход торговли. Так, например, Голландия, в интересах своего пивоваренного производства, разрешила свободный, безлицензионный вывоз пива из ближайших провинций во Фландрию{606}.

Но так как в Гентской пасификации от 8 ноября 1576 г. категорически запрещалось ставить какие бы то ни было препятствия сообщению между отдельными землями, то против лицензионного налога начали решительно возражать. 13 мая 1577 г. штаты Голландии, Фрисландии и Зеландии отменили этот налог, но при этом сохранили «конвойный налог», основывавшийся на старом обычае и заключавшийся во взимании с судовладельцев определенных сумм за охрану судов во время плавания. В этой форме он представлял собой в сущности ввозную и вывозную пошлину.

С заключением Утрехтской унии конвойный и лицензионный (или лицентный) налоги — «Convoyen en Licenten» — вновь были введены — уже в качестве «gemeene middelen», т. е. как общеобязательные налоги{607}. В списке, датированном августом 1581 г., сохранился тариф, который взимался с отдельных товаров{608}.[205] Пока продолжалась война, этот налог собирали не только с товаров и судов, направлявшихся во враждебные страны, но и вообще со всех судов, вначале, однако, с градацией в зависимости от того, велась ли торговля с враждебными или с нейтральными странами{609}. В статье 7 инструкции Государственному совету (Raad van Staten) Соединенных провинций от 12 апреля 1588 г. определенно указывалось, что Совет должен заботиться о том, чтобы средства для защиты страны поступали от провинций, областей, городов, а также от генералитетных земель{610}. Это касалось, конечно, не только поступлений от конвойного и лицентного сборов, но и других налогов, предназначенных для защиты страны. Все эти денежные вопросы играли большую роль в дебатах, которые велись Генеральными и провинциальными штатами. Для нас особый интерес представляет первый налог, поскольку он падал на торговый оборот.

Конвойным и лицензионным налогами распоряжались адмиралтейства, в кассы которых они поступали. Они всегда считались военными налогами и должны были взиматься лишь во время войны. Амстердам в особенности противился взиманию конвойного налога и соглашался на него лишь в тех случаях, когда с ним действительно была связана защита на море. В 1582 г. городу удалось даже добиться снижения налога{611}.[206] Амстердам считал, что эти сборы обременяют торговый оборот и близко затрагивают его торговые интересы. От многочисленных поступавших из-за границы рекламаций, особенно от ганзейских городов, Амстердам был хорошо осведомлен о том влиянии, которое конвойный налог оказывал на торговлю{612}. Амстердам вообще был против слишком резкого разрыва с враждебными странами. Для него торговля была превыше всего, и он тщательно учитывал возможную конкуренцию. К беспощадному каперству он относился так же неодобрительно, как и к высоким налогам на торговлю.

Помимо налогов на ряд продовольственных продуктов (пиво, соль и пр.), конвойного и лицентного налогов, которые косвенно падали на население, Генеральные штаты, а также отдельные провинции создавали себе чрезвычайные средства путем декретирования особых — прямых — налогов, большей частью в старой форме, применявшейся обычно при взимании имущественных налогов и так называемых «Beden», то есть путем взимания каждого 100-го или каждого 200-го пеннинга (1–1/₂%), в зависимости от потребности{613}. Эти менявшиеся по своим размерам налоги взимались с хозяйства или имущества после оценки («Taxatie»), большей частью на основе так называемых «Cohieren» — по составленному регистру{614}.

Таким образом, основой налогообложения все еще оставались заимствованные от старых времен два вида налогов: квоты, которые накладывались на провинции, а последними перекладывались на налогоплательщиков, и «gemeene middelen», т. е. налоги и акцизы, которые одинаково распределялись по всей стране{615}. В какой степени трудно было, несмотря на все эти различные налоги, покрывать в течение длительного времени военные расходы и какие меры принимались, для того чтобы взыскивать необходимые налоги, можно видеть из обсуждения этого вопроса весной 1599 г., когда предстояла новая трудная военная кампания. В то время как Утрехт, Гронинген, Гелдерланд, Оверейсел заявили, что им очень трудно, участвовать в военных расходах, исчисленных для этого года ежемесячно в 414 тыс. гульд., Голландия и Зеландия немедленно на все согласились. Они более всех были непосредственно заинтересованы в продолжении и победоносном окончании войны. Голландия стала немедленно взимать со всякого движимого и недвижимого имущества стоимостью свыше 3 тыс. гульд. каждый 200-й пеннинг; с крупных кораблей — «lastgeld» в 3 гульд. с ласта водоизмещения, с мелких судов — 1,5 гульд., с трешроутов — 2 шил.; со всех продаж и наследств — каждый 40-й пеннинг{616}. Деревня также была вынуждена нести значительную часть военных расходов. Была объявлена трехмесячная контрибуция, в три раза превышавшая прежнюю. Но все это оказалось недостаточным. В мае потребовались еще 600 тыс. гульд. Тогда штаты постановили продать или заложить дюны между Гарлемом и Нордвейком{617}.

Так продолжалось из года в год. Большие доходы, которые притекали в города, участвовавшие в ост-индской торговле, и, таким образом, также в значительную часть страны, усилили финансовые возможности Голландии, тем не менее налоговое бремя было весьма ощутительным. Когда в 1609 г. наступило 12-летнее перемирие, то конвойный и лицентный налоги были тотчас же отменены. Затем уже на следующий год они были вновь введены. Чрезвычайные налоги устанавливались ежегодно; для 1627 г. в Голландии установили налог в размере каждого 200-го пеннинга, но он был затем заменен налогом с каждого 500-го пеннинга. Вестфальский мир не принес с собою освобождения от конвойного и лицентного налогов: они продолжали беспрерывно взиматься и в 1651 г. в связи с войной с Англией были даже временно повышены на одну треть. В продолжение всего существования республики эти два налога продолжали взиматься под старым именем в качестве ввозных и вывозных пошлин, так что первоначальная цель, для которой были установлены эти налоги, постепенно была забыта. Они составили основу «общих средств», которые были в распоряжении всего государства. В первое время они собирались обычным путем, но при этом имело место много злоупотреблений{618}. В 1625 г., в надежде на увеличение поступлений и снижение числа уклонений от обложения, перешли к сдаче на откуп четвертой части этого сбора. Но уже в 1637 г. откупная система была отменена, так как оказалось, что откупщики при этом разбогатели, а государство не получило никакой пользы. В 1687 г. она, однако, вновь была введена, по-видимому, по инициативе штатгальтера, на этот раз на половину всего сбора и одновременно также для целого ряда других налогов{619}.

Политическое и социальное движение 1748 г. внесло изменения также и в этой области[207]. Уступая голосу народа, требовавшего общей отмены ненавистной откупной системы, особенно акцизов (причем население надеялось нанести удар не столько формам взимания налогов, как самым налогам), откупа были повсеместно отменены и вновь восстановлена система собирания налогов. Однако планы штатгальтера Вильгельма IV, желавшего заменить косвенное обложение подушным налогом, не были осуществлены{620}.

Все другие налоги, установленные Генеральными штатами, должны были поступать от провинций, которые могли перекладывать их на население по своему усмотрению. Распределение этих налогов по отдельным провинциям являлось хорошим показателем финансовых возможностей этих провинций или, правильнее, степени их желания участвовать в общих финансах. Когда Нидерланды находились еще под испанским господством, Фландрия уплачивала одну треть, Брабант — одну четверть всех налогов, Голландия — лишь одну четвертую часть того, что уплачивала Фландрия, Зеландия — одну четверть доли Голландии, Утрехт — одну десятую долю Голландии{621}. Таким образом, мы видим, что среди северных провинций Голландия превосходила всех по размерам налогового обложения.

В 1582 г., после отделения, Голландия вносила 83 тыс. гульд., Гелдерланд и Фрисландия — по 20 тыс., Зеландия — 17 тыс., Утрехт — 10 тыс. Оверэйсел — 7 тыс. гульд. в месяц. В 1583 г. одна Голландия внесла 36% сборов, а вместе с Зеландией она внесла в 1610 г. 70% всех государственных налогов{622}. До 1616 г. не удавалось прийти к твердому соглашению о распределении налогов из-за сопротивления Зеландии[208]. Наконец, было постановлено, что Гелдерланд вносит с каждых 100 гульд. 5 гульд. 11 штив. 2 пен., Голландия — 57 гульд. 14 штив. 8 пен., Зеландия — 9 гульд. 1 штив. 10 пен., Утрехт — 5 гульд. 15 штив. 5 пен., Фрисландия — 11 гульд. 10 штив. 11 пен., Оверэйсел — 3 гульд. 10 штив. 8 пен., Гронинген — 5 гульд. 15 штив. 6 пен., Дренте — 19 штив. 10 пен.[209].

В последние годы существования республики одна Голландия уплачивала 62% всех налогов{623}. В 1671–1685 гг. только Амстердам внес поземельного и чрезвычайных налогов 65 239 365 гульд.; в 1672–1681 гг. чрезвычайные налоги выразились в 22 433 470 гульд.{624}.[210] По этим данным можно судить о большом финансовом перевесе Голландии над другими провинциями; это давало ей известное право претендовать на то, чтобы ее специальным интересам отдавалось предпочтение. Голландия всегда это сознавала и использовала свои более высокие финансовые возможности как в политическом, так и в экономическом отношениях. Вообще же распределение квот вызывало длительные споры; особенно почти всегда оспаривали свои квоты Зеландия и Фрисландия {625}-

В первые десятилетия борьбы с Испанией для молодого государства было весьма трудно сохранять равновесие в своих финансах одними налогами. Это было возможно лишь путем займов. Так, в 1579 г. расходы Голландии составляли 960 тыс. гульд., в то время как обыкновенные доходы лишь 780 тыс. гульд. В 1599 г. доходы провинции составили 4 630 тыс. гульд., а требовалось 5 384 968 гульд{626}. Провинция была обременена поборами и налогами всякого рода. В 1671–1677 гг. текущие доходы могли, например, давать ежегодно не больше 11 млн. гульд., а расходы составляли 24 млн. гульд. в год; дефицит приходилось пополнять займами{627}.

Налоги и сборы, дававшие средства на покрытие текущих расходов, состояли в первые десятилетия, помимо имущественного налога и налога на капитал (которые, как уже было упомянуто, взимались в форме каждого 100-го пеннинга или вином проценте), еще из так называемых «добровольных денег» — «gevens-geld», — из налога, обычно обозначаемого как «don gratuit» и из «принудительного займа» — «geforceerde geldleening». В 1571–1578 гг. имущество жителей было обложено 12 раз налогом с капитала в размере каждого 200-го пеннинга, 10 раз — сбором «добровольных денег» («gevens-geld») — также в размере каждого 200-го пеннинга и еще 6 раз — таким же налогом, — всего, таким образом, это составляло 14% стоимости имущества всякого рода{628}. По сообщению венецианского посла от 1610 г., в отдельные годы налоги составляли половину дохода частных лиц{629}. Государственная казна не останавливалась перед тем, чтобы облагать налогами иностранцев. Так, шотландцы в Вере уплатили в 1621 г. каждый 1000-й пеннинг. Когда впоследствии этот налог был увеличен и с них стали требовать еще больше, то шотландцы протестовали, но все же платили{630}. Трудно при ненадежности данных и неясности подсчета установить, каковы действительно были общие налоговые поступления республики. В 1638 г. венецианский посол оценивал их в 14 млн. гульд.; оценку эту, пожалуй, даже можно считать заниженной{631}.

Вышеуказанными налогами и податями, которые большей частью падали на имущество и которые можно считать прямыми, или подушными, дело, однако, не ограничивалось. Гораздо многочисленнее были косвенные налоги; они были столь многочисленны, что никто не мог избежать их. Сюда в первую очередь принадлежали налоги на потребление, или акцизы. Происхождение их относится еще к средневековью, и начиная с 1557 г. они отдавались на откуп{632}. После образования республики эти налоги неслыханно возросли. Если налоги с дохода в интересах торговли порой были даже весьма низкими, то, наоборот, чрезвычайно высокими и разнообразными были налоги на потребление[211]. Они падали на кофе, чай, вино, пиво, водку, соль, мыло, уголь, торф. В торговле взимались «весовые деньги» и «ластовые деньги», затем налоги на предметы роскоши и налог с повозки. Кроме того, взимались налоги с недвижимости и движимости, с наследства, подоходные налоги и налог с закладных{633}. Надо еще отметить поземельный налог «verponding», который в начале XVI в. был снижен, затем штемпельный сбор при составлении официальных документов и налог на ремесло (патентный сбор). Владелец коровья вносил за нее четырехкратный налог: за самую корову, за пастбище, за масло и сыр, за кожу{634}. Предпочитали повышать и увеличивать налоги на повседневное потребление и нужды, чем облагать торговлю. Амстердам много раз выступал против повышения конвойного налога, который падал в первую очередь на торговлю{635}. Решительный протест со стороны Амстердама вызвали также налоги на ренту с капитала в размере 121/₂% и 1/₄%-ный налог на пожизненную ренту, которые в 1602 г. проектировала провинция Голландия, — так как эти налоги приносили ущерб купеческому кредиту{636}.

Амстердам возражал также против введения твердо установленных процентов с ипотек, которыми уже тогда интересовался амстердамский капитал{637}. Экономическая линия, которой руководилось купеческое правительство республики, заседавшее в Амстердаме, заключалась в дешевом торговом и ссудном капитале за счет удорожания жизни при посредстве акцизов и других налогов.

Обложение потребления впоследствии даже возросло. Тенденция облагать потребление, земельную собственность, всякие изменения в сфере владения имуществом и собственностью и, наоборот, щадить торговлю и капитал с течением времени и с ростом государственных расходов даже усилилась. В этом отношении в XVIII в. создалось поистине странное положение. Рост отдельных видов налогов значительно усилился. Содержание прислуги, учеников, пансионеров стало облагаться налогами. Налогами облагались печные трубы{638},[212] фонари, поддержание обшивки каналов. При покупке дома ценой в 5500 гульд. приходилось уплачивать налог в 236 гульд., т. е. почти 41/₂%. Приходилось платить налоги за кофе и чай, независимо от того, потреблялись они или нет. От уплаты этого налога можно было освободиться лишь после принесения присяги, что чай и кофе совершенно не употребляются в доме. Налог на соль был выше цены самой соли. За 11/₂ фунта хлеба надо было уплачивать 6 дэт[213] налога, за овощи и фрукты — 1 дэт с каждого штивера{639}. Все это крайне удорожало жизнь и приносило вред промышленности, которая не в состоянии была выдержать такой высокой стоимости жизни. Большинство писателей того времени жаловалось на эти условия{640}.

Бремя косвенных налогов и других крупных и мелких поборов было тем более чувствительным, что от них трудно было избавиться, — гораздо труднее, чем от конвойного и лицентного сборов. От последних избавлялись при помощи широко распространенной контрабанды, которая даже поощрялась продажными властями. Коллегии адмиралтейств пользовались особенно плохой славой{641}, знатные купцы, занимавшие должности бургомистров и другие высшие посты, не останавливались перед тем, чтобы обманывать государство, когда дело касалось их кармана. Чиновники все это хорошо знали, но не осмеливались выступать против них{642}. В то время как народ был обложен тяжелыми, невыносимыми налогами, богатые почтенные коммерсанты уклонялись от уплаты установленных законом налогов. Нет поэтому ничего удивительного в том, что порой, как, например, в 1695 г., вспыхивали народные волнения из-за нежелания платить высокие военные налоги. В небольшом городке Горинхем в 1734 г. начались беспорядки из-за того, что городские власти стали взимать более высокий, чем было установлено законом, поземельный налог. Лишь спустя много лет штатгальтер Вильгельм IV уладил этот конфликт{643}.

В середине XVIII в. «общегосударственные налоги» приносили 7–8 млн. гульд., конвойный и лицентный сборы — 2, поземельный налог — 21/₂ млн. гульд. Вместе с чрезвычайными налогами общегосударственные налоговые поступления давали 20–21 млн. гульд.{644},[214]

Несмотря на все эти многообразные формы обложения, Нидерланды в отдельные периоды переживали острую нужду в деньгах, добывать же новые средства было трудно[215]. По-видимому, особенно плохо было в 60-х годах XVII в.; иначе не допустили бы перехода Дюнкерка в руки Франции, а старались бы приобрести его за деньги{645}. Насколько в тяжелые времена самую принадлежность к Унии связывали с уплатой налогов, видно из того, что в 1673 г. серьезно обсуждался вопрос, принять ли в Унию освободившиеся после продолжительной французской оккупации провинции Утрехт, Гелдерланд, Оверэйсел, пока они не внесут свои налоговые квоты. Лишь по желанию штатгальтера вопрос о приеме их был решен положительно{646}.

Иногда раздавались также отдельные голоса с требованием возложить больше налогового бремени на крупные торговые города, так как они более обязаны государству, чем все другое население{647}. Трудно сказать, в какой степени это требование было обосновано. Выше уже было указано на высокий удельный вес Амстердама и Голландии в поступлении налогов. Даже во второй половине XVIII в. доля Голландии, имевшей самые большие и богатые города, в налогах было очень высока. Около 1770 г. одна Голландия давала 78 млн. гульд., остальные провинции — 56 млн., а Дренте, не считавшаяся тогда еще провинцией, — 1 млн. гульд. Из этих 135 млн. на Южную Голландию падало 63 863 100 гульд., на Северную — 14 256 900 гульд., т. е. соответственно 81,75% и 18,25%, в то время как раньше: 79,5% и 20,5%. Этими 135 млн. гульд. не исчерпывались все доходы республики. Сюда надо еще прибавить ряд доходов провинций и государства в целом, например от Ост-Индской и Вест-Индской компаний, церковных земель и т. д., — всего 109 млн., так что все доходы республики достигали тогда примерно 244 млн. гульд.{648}. Доходы республики от собственного сельского, водного и торфяного хозяйства оценивались едва в 11 млн. Все остальные доходы давали торговля, мореходство, промышленность. Поэтому сомнительно, справедливо ли было бы обложить эти отрасли еще большими поборами. Многие даже считали высокое обложение торговли причиной ее упадка{649}. С другой стороны, дела сельского хозяйства с середины XVIII в. шли неплохо, и если оно высоко облагалось{650}, то оплачивало оно все эти налоги по существу за счет своих потребителей. Молочное хозяйство, огородничество, скотоводство, добыча торфа давали большие доходы, а риск, связанный с этими отраслями хозяйства, много уступал риску, связанному с торговлей и мореходством{651}. Нельзя, конечно, отрицать того, что следовало привлечь к большему налоговому обложению также капитал, который сильно возрос в торговле, промышленности, землевладении и в фондовых операциях.

Из «Cohieren», регистров подлежащих имущественному обложению домовладельцев и квартиронанимателей в Гааге в 1627 г. и 1674 г., мы видим, что уже тогда имел место большой рост крупного капитала, что выражалось также в поступлениях от налогов. Если в 1627 г. средний размер крупного капитала составлял 205 500 гульд., то в 1674 г. — 221 542; если в 1627 г. крупные капиталисты владели 30,68% всего богатства страны, то в 1674 г. — 46,79%. В 1627 г. лишь один человек имел капитал свыше 500 тыс. гульд., а в 1674 г. — уже 9.{652} Интересно отметить, что среди крупных капиталистов было много чиновников. Это служит показателем того, что коррупция привела к образованию крупных состояний{653}; доходные финансовые должности также содействовали сколачиванию капиталов{654}.

Немного иную картину дает имущественный налог в Амстердаме, данные по которому находятся в «Cohier» за 1631 г. В регистре перечислены 4 тыс. лиц, владевших более чем 1 тыс. гульд., а вместе — 63,5 млн.; из них более 3 тыс. владели капиталом меньше чем 20 тыс. гульд.; из остальных 913 лиц 584 владели состоянием в 20–50 тыс. гульд., 231 лицо — 50–100 тыс., 54 лица — 100–150 тыс., 20 лиц — 150–200 тыс., 12 лиц — 200–250 тыс., 4 лица — 250–300 тыс., 7 лиц — 300–400 тыс., 1 лицо — 500 тыс. гульд. (бургомистр Якоб Поппен). К 1674 г. имущество амстердамцев, по оценкам, повысилось до 158 млн. гульд.{655}

Данные за XVIII в. у нас отсутствуют, но положение вряд ли изменилось. К концу XVIII в. состояния отдельных капиталистов Голландии стали уменьшаться. Во всей республике в 1787/88 г- налоги взимались с суммы 2 000 454 850 гульд., а в 1795/96 г. лишь с 1 151 801 235 гульд.{656} В 1800 г. эта сумма снизилась до 1 086 181 264 гульд., что служило явным признаком упадка{657}.

Надо еще упомянуть, что в 1747 г. был установлен так называемый «liberale gift» — добровольная подать от имущества всякого рода для покрытия расходов, связанных с войной с Францией. Она состояла в том, что со всякого имущества или дохода ниже 2 тыс. гульд. взимался 1%, свыше 2 тыс. гульд. — 2% или больше{658}.[216] Налог этот приносил республике около 50 млн. гульд.

Если бросить общий взгляд на государственный долг и управление им, то мы встретимся здесь с еще большим разнообразием, чем в налоговой системе. Издавна каждая провинция и каждый город имели свои долги, но они были относительно невелики. Так, в 1554 г. Голландия, бывшая уже тогда богатой провинцией, должна была уплачивать годовую ренту в 47 тыс. гульд.{659}. После отделения Нидерландов от Испании задолженность возросла; как мы видели, текущие доходы не могли поспевать за расходами[217]. Долги увеличивались также потому, что молодому еще государству приходилось платить за кредит высокие проценты. В 1583–1584 гг. за деньги уплачивалось 10–12%.{660} По сообщениям венецианского посла, временами за кредиты приходилось платить 36%. В начале XVII в. Голландия получала займы из 20, 16, 12 и, наконец, из 6%.{661}

Вполне понятно, что в первое время Нидерланды не могли ограничиться одними внутренними займами. Боровшаяся за свое существование, частично оккупированная еще неприятелем, не располагавшая к тому же всеми своими экономическими возможностями, страна эта поневоле принуждена была искать помощи вовне. Из союзников одна лишь Франция помогала деньгами.

С Англией в 1599 г. было заключено соглашение, по которому Генеральные штаты признали задолженность в 800 тыс. ф. ст.; из них ежегодно 30 тыс. фунт, должны были амортизироваться. Англия была очень требовательным кредитором{662}. Из немецких князей, которые большей частью сами нуждались, помощь оказывал тогда лишь пфальцский курфюрст. При заключении в 1609 г. 12-летнего перемирия страна имела 12 млн. гульд. долгу, за которые была обязана уплачивать 10–14%., помимо того ее задолженность Франции составляла 14–15 млн., Англии — больше 8 млн. гульд.{663}. Когда впоследствии богатство страны возросло и к старому капиталу прибавился новый капитал, то долговые обязательства провинций, в особенности Голландии, стали излюбленными ценными бумагами внутри страны. Стали выпускаться не только облигации с твердо фиксированным процентом, но часто также прибегали к весьма популярному средству — выпуску пожизненных и выигрышных рент, которые охотно приобретались как внутри страны, так и за границей{664}.

Помимо долгов отдельных провинций была еще «генералитетная» задолженность, т. е. задолженность всего государства. В распоряжение государства за лежавшую на нем заботу о внешней защите и поддержании внутреннего спокойствия страны были переданы определенные доходы. В периоды денежных затруднений государство делало займы, которые оплачивались при наступлении лучших времен{665}. Нередко «генералитет» давал ссуды отдельным провинциям, так как за последними, в особенности в конце XVII в., числились неоплаченные долги, что, со своей стороны, часто служило причиной финансовых затруднений. Кроме того, те провинции, которые были не в состоянии самостоятельно добиться для себя займа, предоставляли это «генералитету», которому это легче было сделать. Все это еще более запутывало положение с задолженностью и делало его в еще большей мере неясным. Трудно было отделить финансовые обязательства отдельных провинций от финансов «генералитета» и получить ясное представление о финансовом хозяйстве государства в целом.

Самую большую задолженность имела провинция Голландия. В этом, конечно, не было ничего удивительного, если принять во внимание ее размеры и богатство, которым соответствовали ее обязательства и долги. Но, с другой стороны, именно в Голландии, где безраздельно господствовал торгашеский дух, сильнее проявлялось также и стремление к погашению своей задолженности. В 1650 г. долг Голландии, подлежавший оплате, (выражался в 140 млн. гульд. помимо 13 млн. текущей задолженности{666}. В 1644 г. провинции удалось снизить процент с 61/₄ до 5%, а в 1655 г. — даже до 4%, что означало ежегодную экономию в 1 400 тыс. гульд.{667}.[218] В начале 1672 г. капитальный долг провинции выражался в 65 млн. гульд., но в результате новых займов он в этом же году возрос примерно до 240 млн. гульд., при 33/₄%. Все же этих сумм оказалось недостаточно. Лишь путем усиления налогового пресса и многократным взиманием каждого 200-го пеннинга провинции удавалось до вторжения французов кое-как поддерживать свои финансы{668}.

Положение финансов Голландии затруднялось еще и тем, что она нередко предоставляла авансы другим провинциям, причем получить обратно эти авансы не всегда было легко.

В 1717 г. положение с капитальной задолженностью семи провинций и Дренте представлялось в следующем виде:{669},[219]

(Капитальный долг … Ренты и проценты)

Гелдерланд … 3 592 214 гульд. … 123 649 гульд.

Голландия … 15 640 817 … 621480

Зеландия … 2 865 957 … 112 438

Утрехт … 2 287 998 … 83 167

Фрисландия … 5128384 … 190183

Оверэйсел … 1 908 059 … 67 111

Гронинген … 2 048 104 … 73 508

Дренте … 293 881 … 11850

Итого … 33 765 414 гульд. … 1283386 гульд.

Кроме того, были долги, сделанные еще во время войны за испанское наследство и затем зачислявшиеся в счет субсидии, которую австрийский двор, согласно трактату о праве занятия ряда укрепленных пунктов для обороны против Франции (Barrieretractat), должен был выплачивать республике. Этот долг выражался в сумме 7 154 031 гульд. Наконец, был еще нераспределенный долг в 17 381 249 гульд., который лежал на «генералитете». Общий долг последнего составлял в 1717 г. в круглых цифрах 58 млн. гульд., проценты по ним — около 2,5 млн. гульд.

Долги провинций были самого различного рода: частью они делались путем выпуска облигаций, частью в виде 20-летних рент, которые впоследствии были превращены в 32-летние. Другие состояли из пожизненных рент. Так, провинция Голландия в 1717 г. должна была уплачивать проценты{670},[220] на капитал в пожизненных рентах: в продолжение одной жизни — 1 674 606 гульд., в продолжение двух — 1 087 263. Проценты на всю сумму в 2 761 869 гульд. составляли 220 621 гульд. Все провинции, включая Дренте, должны были оплатить проценты на капитал в пожизненных рентах: в продолжение одной жизни в сумме 4 685 724 гульд., а в продолжение двух жизней — 2 391924 гульд.; на все это нужно было 564 038 гульд. процентных денег. В 1786 г. вследствие смертных случаев сумма эта уменьшилась на 74 164 гульд., из коих в Голландии — на 30 427 гульд. В течение XVIII в. «генералитет» после долгих переговоров снизил свою задолженность, и в 1786 г. его долг выражался лишь в сумме 3 651 968 гульд.{671}. Хотя большая часть провинций постепенно путем выплат покрывала свою задолженность государственной казне, тем не менее достигнуто это было с большим трудом. Больше всех отставала Фрисландия, которая еще в 1786 г. была должна 4 513 001 гульд.; отставала также Зеландия с задолженностью в 2 408 622 гульд. Голландия была должна 4 063 784 гульд. Один лишь Оверэйсел погасил всю свою задолженность государственной казне. В.общем в 1786 г. приходилось уплачивать еще 602 927 гульд. процентов, или около половины годовой суммы процентов 1717 г.

В эти суммы не включены долги адмиралтейств, которые, имея в своем распоряжении собственные доходы, имели также право делать займы для содержания флота. Облигации адмиралтейств пользовались популярностью. Много купцов вкладывало в них большие суммы, получая взамен долговые обязательства, которыми они в свою очередь оплачивали конвойный и лицентный сборы{672}. Размеры задолженности адмиралтейств неизвестны.

Несмотря на большие долги, кредит Голландии в начале последней четверти XVIII в. был непоколебим. По сравнению с другими странами, задолженность республики была незначительна, и ей противостояла большая задолженность иностранных государств нидерландским кредиторам. Большая часть долгов республики перешла от прежних войн; оплата процентов производилась без затруднений{673}.[221] Лишь война с Англией вновь увеличила задолженность страны[222]. Но в условиях мирного развития все же это бремя было терпимым. В 1781–1787 гг. обыкновенные и чрезвычайные доходы провинции Голландии превышали расходы в среднем на 6 828 427 гульд. в год{674}. Затем дело ухудшилось- В 1788–1794 гг. ежегодный дефицит составлял в среднем 8 375 543 гульд.

7. БАНКИ. БИРЖА. СТРАХОВОЕ ДЕЛО

В экономической жизни Нидерландов поистине огромное значение имела их финансовая мощь. Развитие в этом направлении было определено преобладающим капиталистическим характером, который все более и более приобретало голландское хозяйство с конца XVI в. и основы которого были заложены еще раньше. Выше мы уже указали на связь этого капиталистического развития с городским характером голландской экономики{675}. Это капиталистическое развитие нашло свое выражение не только в торговле и в финансах, но и в промышленности; в последней одновременно с развитием мануфактурного производства развился также торговый капитал. Это выразилось, например, в полной зависимости лейденской текстильной промышленности от крупных амстердамских капиталистов[223].

В XVII и XVIII вв. в Голландии сложился особый слой буржуазии, пускавшей в оборот свои деньги и сидевшей на своем денежном мешке. Ее деятельность началась рискованной торговлей за свой счет на Балтийском море, а также с Испанией и Португалией. Она приняла также участие в местной промышленности и в качестве пайщиков в судоходстве. Когда же возникли крупные заокеанские предприятия, то буржуазия эта стала часть своих накоплений вкладывать в акции Ост-Индской и Вест-Индской компаний. С усилением накопления капитала возрастали осторожность и нерасположение этой буржуазии ко всякому риску. Торговля за свой счет уступила место менее рискованной комиссионной торговле, а последняя — беззаботным доходам от ренты.

Так постепенно создался тип ловкого, бережливого, накапливающего деньги дельца, флегматическому характеру которого, не склонному ни к каким порывам, было свойственно что угодно, кроме сентиментальности в денежных делах. Здесь, в Голландии, изучили «прекрасную экономию, обогащающую фирмы»{676}. Голландия стала высшей школой капиталистического духа, в которую шли учиться англичане, ганзейцы и др. Здесь изучали и искусство того времени — давать мало денег и получать за них много; здесь научались находить людей, которые нуждались в деньгах, от которых можно было надеяться получить за свои капиталы соответствующие проценты. Сытый, живущий от своих процентов «mijnheer» стал классическим прообразом буржуа, которого мы позже встречаем почти во всех странах мира.

Вначале война за независимость вынуждала к максимальной концентрации всех средств; и государство и купечество были часто принуждены обращаться к иностранной поддержке. Положение изменилось в XVII в., когда благодаря развившейся торговле, притоку капиталов от беженцев, прибывавших из-за границы, и крупным заморским предприятиям, богатство страны{677},[224] быстро стало увеличиваться; частично это богатство возросло вследствие вышеупомянутых злоупотреблений со стороны видных чиновников{678}. Сельское хозяйство лишь впоследствии стало принимать участие в этом росте богатства, главным же образом этому содействовали торговля, судоходство и связанные с ними посреднические дела. Часть этого богатства была инвестирована в земельную собственность и промышленность, другая — в крупные сооружения по отвоеванию земли от моря и в осушение болот. Несмотря, однако, на те большие жертвы, которые страна принуждена была приносить в длительных войнах, несмотря на огромную потребность торговли в притоке капитала, капитал все более устремлялся за границу, где находил все возраставшее прибыльное применение. Именно потому, что внутри страны был большой спрос на деньги, они должны были все больше инвестироваться за границей. Уже около 1700 г. национальный доход Голландии оценивался в 181/₄ млн. ф. ст. (почти половина английского){679}. Благоприятной почвой для такого развития служил все расширявшийся кредит. В области кредита проявлялась мощь городов Голландии во главе с Амстердамом и их влияние на экономику страны даже в то время, когда политическое преобладание городов стало уже клониться к упадку; здесь голландцы особенно чувствовали свою силу.

Не было почти ни одной европейской страны, которая с течением времени не прибегла бы к голландскому денежному рынку. Уже в 1616 г. наместник Клеве, бранденбургский кронпринц Георг Вильгельм, получил взаймы у нидерландских купцов под гарантию Генеральных штатов 248 тыс. гульд. из 7%. Долг этот в течение многих лет тяготел над Бранденбургом и служил поводом для неприятных переговоров. Дело в том, что голландцы, ссылаясь на этот долг, хотели, по-видимому, водвориться в Клеве. Лишь в 1678 г. Генеральные штаты пошли на ряд уступок Бранденбургу в связи с этим долгом[225].

В 1642 г. королева Англии Генриетта-Мария, жена Карла I, получила взаймы от Роттердамского ссудного банка 400 тыс. гульд., от штатгальтера Фридриха Генриха — 300 тыс. гульд., от Генеральных штатов — 50 тыс. гульд. Банк предоставил этот заем под залог английских коронных драгоценностей, часть которых королева привезла с собой. После того как в 1649 г. истек 6-летний срок кредитного соглашения и даже проценты не были оплачены, банк продал драгоценности, потеряв при этом 42 500 гульд.{680}.[226] Еще в 1650 г. Карл Стюарт, впоследствии король Карл II, пытался получить в Амстердаме 50 тыс. ф. ст. под залог островов Силли, но сделка не состоялась{681}.

Для поддержания основанного в 1694 г. Английского банка, который очень скоро оказался в затруднительном положении, в 1696 г. прибегли к помощи голландского капитала{682}. Голландия и в последующее время состояла крупным держателем акций этого банка.

Значительные голландские капиталы были также инвестированы в английские государственные бумаги. По существу, Англия не заключала в Нидерландах настоящих государственных займов, но уже с конца XVII в. можно констатировать большое участие Голландии в английских ценных бумагах. Так как в Голландии процент по облигациям внутри страны был невысоким, обычно 21/₂%, то вполне естественно, что голландский капитал устремлялся в английские ценные бумаги, дававшие 31/₂—4%[227]. В 1770 г. английский фундированный государственный долг выражался в круглых цифрах в 129 млн. ф. ст., из которых по одной оценке только на Голландию приходилось 22 млн., а проценты, подлежавшие оплате, составляли 783 800 ф. ст. {683} Возможно, что эта сумма в действительности была еще выше. Десять лет спустя, в 1780 г., прусский посол в Гааге, Тулемейер оценивал задолженность Англии Голландии в 400 млн. гульд., что составляло примерно 1/₄ всего английского государственного долга{684}.[228] Многие предусмотрительные голландцы были возмущены этим предоставлением займов Англии, в особенности в такое время, когда повсюду она победоносно выдвигалась вперед на мировом рынке и в заокеанских владениях. Они предостерегали против представления займов стране, которая использовала получаемые деньги против других государств. Считали также, что из 81/₄ млн. гульд., который Англия ежегодно выплачивала Голландии в виде процентов, в Голландию в лучшем случае поступали лишь 2 млн., остальные оседали в торговле и приносили пользу самой Англии. Голландия же получала за свои займы не больше 7/₈%. Это было для английских купцов очень выгодно, так как они вели торговый оборот дешевыми чужими деньгами[229]. Позднее сумма процентов, которую Голландия получала от Англии, оценивалась много выше. В 1786 г. Тулеймейер оценивал ее в 15 млн. гульд.; от Франции — в 12 млн.

В XVII в. в большой задолженности у Голландии оказались также скандинавские страны. Это стояло в связи с развитием экономических и политических связей Голландии с прибалтийскими странами. Так, датский король Фридрих III заключил крупные займы у амстердамского купца Габриеля Марселиса под залог пошлин, медных рудников и др. После смерти Габриеля Марселиса (1673), его сын, носивший то же имя и бывший советником амстердамского адмиралтейства, предъявил соответствующие требования; понадобились, однако, длительные переговоры для того, чтобы добиться уплаты. Братья Марселис имели и другие долговые обязательства датского короля. Кроме того, у провинции Голландии к этому королю имелись свои денежные претензии от 1657, 1658 и 1666 гг., всего на сумму 1 050 тыс. гульд., а у Амстердама — на 870 тыс. гульд.{685}. В 1735г. датский король Фридрих V заключил со штатами Голландии и властями Амстердама договор о займе на 375 тыс. гульд., причем посредником была амстердамская фирма «Вдова Ян Балде и сын». Трудности, возникшие в связи с предоставлением этого займа, были устранены путем передачи закладной на пошлины Бергена{686}.[230]

Много займов было предоставлено Голландией Швеции. Король Густав-Адольф для получения' денег часто пользовался посредничеством амстердамца Элиаса Трипа (1570–1636){687}.[231] В XVIII в. при посредничестве амстердамских фирм «Хопе» и «Хорнека, Физо и К°» Швецией начиная с 1768 г. был заключен ряд займов. Так, у фирмы «Хопе» в 1775–1785 гг. было заключено займов на 9,9 млн. гульд., а в 1789 г. — у фирм «Хоггер, Гранд и К°» и «Р. и Т. де Смет» еще на 11/₂ млн. гульд.{688}.

Первые займы, которые Россия заключила за границей[232], производились с 1769 г. при посредничестве амстердамской фирмы «Р. и Т. де Смет». До 1782 г. было заключено 7 займов, на общую сумму 17 млн. гульд.{689}. В 1788 г. фирме «Хопе и К°» посчастливилось отнять у фирмы «Смет» монополию на предоставление займов России, и за 1788–1794 гг. Хопе довел займы России до 531/₂ млн. гульд. Этот долг вместе с другими и польскими долгами в 1798 г. был признан в сумме 88 300 тыс. гульд. из 5%{690}.[233] В течение XIX столетия Россия неоднократно прибегала к голландскому денежному рынку и за 1828–1840 гг. только через посредство банка «Хопе» получила займов на сумму 132 млн. гульд.{691},[234]

Польша, которая издавна слыла некредитоспособной, в XVIII в. нашла себе кредиторов в Голландии. Амстердамский банкир Квирейн-Вильгельм ван Хорн заключил в 1781 г. для короля Станислава Понятовского 5%-ный заем на 1 млн. гульд., а в 1791 г. вместе с фирмой «Пюлхер и Мюлдер» заем в 11/₂ млн. гульд. Вышеупомянутый банк ван Хорна в 1793 г. дал деньги взаймы князю Александру Любомирскому{692}. В 1790 и 1797 гг. «Хоггер, Гранд и К°» вместе с «Р. и Т. де Смет» дали три займа на общую сумму 7,7 млн. гульд. из 5% под залог налога на очаги и налога на спиртные напитки в Польше{693}. Более благоприятными, чем эти очень мало обеспеченные займы, были два займа, предоставленные Польше банком Хопе в 1777 и 1786 гг. под гарантию императрицы Екатерины II, на общую сумму в 4 978 тыс. польских злотых{694}.

Лишь вкратце укажем здесь на весьма значительные займы, заключавшиеся в Голландии германскими князьями и городами. В 1628 г. Ян ван дер Феккен из Амстердама положил в гамбургском казначействе 9500 рейхсталеров в звонкой монете по 5% (28 500 золотых марок){695}. В 1654 г. во время осложнений со Швецией Бремену удалось получить в Амстердаме заем в 30 тыс. талеров{696}. Баварские коронные ценности были доставлены в 1700 г. в Амстердамский разменный банк в залог по займу в 600 тыс. талеров, заключенному Баварией{697}. С началом войны за испанское наследство кельнский банкир Арнольд фон Бейвег заключил в Амстердаме заем для пфальцского курфюрста{698}.[235] Город Эмден в 1627 г. получил у Амстердама заем в 50 тыс. гульд. В 1625 г. граф Восточной Фрисландии сделал в Амстердаме заем в 60 тыс. талеров{699}. Восточнофрисландский князь Георг-Альбрехт в 1724 г. взял в Амстердаме взаймы 200 тыс. гульд. из 5%{700}. В 1735 г. Данциг получил заем в 300 тыс. гульд. при посредничестве амстердамского банка «Джордж Клиффорд и К°»{701}. Амстердамский банк «Р. и Т. де Смет» заключил в 1766 г. четырехпроцентный заем на сумму свыше 1050 тыс. гульд. для герцога Фридриха Мекленбург-шверинского{702}. В 1768 г. банк Голл предоставил князю Нассау-саарбрюкенскому заем, размер которого неизвестен{703}.

В финансовом отношении Нидерланды теснее всего были связаны с германским императором и не всегда в свою пользу. Уже в 1659 г. амстердамский банк Дётч владел императорской ртутной факторией; с того времени австрийское правительство и Дётч начали вести дела с ртутью, добывавшейся в Идрии{704}. Дётч много раз выдавал авансы под ртуть, и Амстердам постепенно превратился в один из главных рынков ртути{705}.[236] Но надежные займы под залог ртути стали выдаваться лишь с конца столетия. В 1695 и 1698 гг. под гарантию Генеральных штатов при посредничестве Дётча были предоставлены два займа под залог ртути на общую сумму 2 350 тыс. гульд.{706} Хотя к 1701 г. большая часть этих займов не была оплачена, тем не менее император опять стал добиваться в Амстердаме займа под залог ртути. Генеральные штаты сначала не соглашались гарантировать этот заем, тем более, что одновременно с этим переговоры о займах вели Швеция и Пфальцское курфюршество. Лишь в 1701–1702 гг. штаты согласились дать свою гарантию, после чего был предоставлен 5%-ный заем на сумму 1 250 тыс. гульд., подлежавший погашению в течение 10–12 лет. В качестве общего обеспечения были приняты все императорские имения и доходы, а в качестве специального обеспечения — вся ртуть в Идрии. Дётч в Амстердаме до окончательного погашения долга должен был ежегодно получать из Идрии не менее 800 бочек ртути по 150 фунт, каждая. В 1704 г. был предоставлен новый заем под залог ртути. Однако заключение таких займов постепенно становилось все более затруднительным. Генеральные штаты давали разрешение на эти займы, но под условием назначения в Идрии за счет императора представителя кредиторов для наблюдения за отгрузкой ртути. Этого они добились. Суммы займа выдавались частично в виде 5%-ных выигрышных рент, подлежащих погашению, частью в виде пожизненных 12%-ных рент, которые в течение 12 лет должны были быть обменены на 5%-ные выигрышные ренты, подлежащие оплате. Когда в 1705 г. в Голландии вновь начались переговоры о займе императору, то встретились затруднения, так как заем, заключенный под залог медных рудников (об этом ниже), не был еще погашен, между тем как кредит императора сильно пал. В 1706 г. Генеральные штаты предоставили свою гарантию лишь при условии, что от нового займа в 250 тыс. гульд. 45 тыс. гульд. пойдут на покрытие просроченных процентов. Дётч сильно колебался с предоставлением нового займа, так как дела с ртутью шли плохо и он сам был вынужден оплатить часть процентов. Заем, в конце концов, не состоялся. Общая сумма капитального долга вместе с займом 1704 г. выражалась в 3120 тыс. гульд. Так как выручки от продажи ртути в Амстердаме не хватало даже для погашения процентов, то в 1705 г. пришлось снизить продажные цены, чтобы бороться с конкуренцией англичан, которые вдруг выбросили на амстердамский рынок ост-индскую ртуть. Положение с австрийскими займами оказалось весьма неблагополучным, оно все более ухудшалось по мере падения цен на ртуть. Задолженность по процентам от всех четырех займов составляла в 1719 г. в круглых цифрах 1/₂ млн. гульд., неоплаченный капитал составлял 3125 тыс. гульд., помимо 187 715 гульд., которые причитались Дётчу за выданные им авансы для оплаты процентов.

В Амстердаме между тем образовался большой запас непроданной ртути стоимостью около 2 млн. гульд. В конце 1724 г. после многолетних переговоров было заключено соглашение, по которому Венский городской банк обязался ликвидировать задолженность, приняв на себя права прежних кредиторов. В конце 1734 г. последние были, наконец, удовлетворены. Император кое правительство тотчас же пыталось получить деньги при посредстве нового займа под залог ртути. Учитывая опыт прошлых лет, Генеральные штаты вначале не склонны были пойти на это, но затем с фирмой Дётч состоялось соглашение о предоставлении займа в 3 млн. гульд. частью в виде выигрышных рент, частью в виде пожизненных рент. Залогом служили как наличные запасы ртути в Амстердаме, так и ртуть, подлежавшая еще поступлению. Последний 5%-ный ртутный заем на сумму в 800 тыс. гульд. был заключен в 1739 г. опять-таки с Дётчем{707}.

Впоследствии Мария-Терезия также использовала ртуть в качестве залога для целого ряда займов, которые с 1758 г. были заключены с амстердамским банком «Вербрюгге и Голл» (с 1778 — «Голл и К0»). Последний заем на 21/₂ млн. гульд. был заключен в 1784 г.[237]. В 1788–1792 гг. были заключены три займа всего на сумму 71/₂ млн. гульд., причем под залог были предоставлены облигации Венского банка{708}.

Не многим лучше обстояло дело с размещением в Голландии австрийских займов под залог меди. Первый 5%-ный заем такого рода на 1050 тыс. гульд., подлежавший погашению в течение 8 лет, был заключен в 1700 г. Специальным обеспечением займа должна была служить медь венгерских рудников с обязательством до полного погашения займа ежегодно доставлять Дётчу, который вновь выступал как финансовый посредник, минимум 4 тыс. центн. меди. На второй такой заем свыше 2 млн. гульд. Генеральные штаты дали в 1702 г. свое согласие лишь после длительного колебания. Этот заем также состоял из выигрышных и пожизненных рент. По условиям этого займа оставшаяся неоплаченной от первого займа сумма в 810 тыс. гульд., поскольку она не была погашена наличными запасами меди в Амстердаме, должна была быть вычтена из нового займа{709}. Очень скоро выяснилась невыполнимость означенного условия. Вследствие восстания Ракоци прекратились доставка меди и платежи по займу. До конца 1712 г. непогашенных процентов и пожизненных рент накопилось на сумму 1 091 836 гульд. Погашение основного долга, если исключить смерть нескольких должников этих пожизненных рент, вообще не производилось. Кредиторы настаивали на капитализации неоплаченных процентов, но для этого нехватало средств. Генеральные штаты, однако, не решались принять меры, на которые имели полное право, а именно наложить арест на все ценные бумаги подданных императора. В 1717 г. император, наконец, взял на себя оплату процентов, и к концу 1737 г. они были погашены.

Хотя голландские капиталисты стали постепенно очень сдержанно относиться к предоставлению займов Австрии, однако в XVIII в. Австрия пыталась достать в Голландии деньги под еще одно, третье, обеспечение. Так, в 1710 г. не удалась попытка получить заем под обеспечение поземельных налогов Силезии ввиду недоверия Голландии к платежеспособности Австрии{710}. Лишь в 1711 г. удалось заключить заем на сумму свыше 1 млн. гульд., причем республика впервые выступала здесь в качестве кредитора, гарантировав 774 450 гульд. Она получила право послать своего представителя во Вроцлав для контроля. В 1714 г. на тех же основаниях был заключен новый 8%-ный заем на сумму свыше 21/₂ млн. гульд. у амстердамского банкира Клиффорда{711}. Заключение Утрехтского мира и возросшее доверие голландских капиталистов к кредитоспособности Австрии облегчили предоставление займа. В 1716 г. под обеспечение силезских доходов был предоставлен новый 8%-ный заем в 2 200 тыс. гульд. В этом займе, по-видимому, принял участие также английский капитал. Посредником опять-таки был Клиффорд. Но так как условия займа были весьма,, тяжелыми и, помимо высокого процента, заем был выпущен по курсу 92 за 100, то императорское правительство пыталось быстро освободиться от этого долга, тем более, что за мирные годы процент у морских держав значительно снизился. Попытка заключить в Голландии в 1723 г. конверсионный заем потерпела неудачу вследствие возражения со стороны Генеральных штатов. В 1733 и 1734 гг. под гарантию силезских поземельных налогов в Голландии были заключены новые 6%-ные займы на общую сумму 3 млн. гульд., а в 1736 г. — конверсионный заем на 31/₂ млн. гульд.{712}.[238] Но так как силезские доходы от поземельного налога были уже неоднократно заложены, то в 1737 и 1738 гг. в Голландии были заключены два займа под обеспечение налоговых поступлений Чехии. Так как Генеральные штаты отказались гарантировать эти займы, то банкиры удовлетворились гарантией провинциальных штатов Утрехта, причем посредником был утрехтский банкир Тибериус Белдснейдер Матрос{713}.[239] В 1758 г. Мария-Терезия заключила заем у его вдовы под обеспечение богемских доходов{714}. В последующие времена Австрия нередко выступала на голландском денежном рынке и в целом выполняла свои обязательства. С 1784 г. она задолжала республике, главным образом частным лицам в Голландии, около 90 млн. гульд. Конфликт, возникший между императором Иосифом и Голландией в 1784 г., привел к приостановке выплаты процентов{715}. Как увидим ниже, австрийская задолженность оказалась для кредиторов довольно убыточной. Именно опытом с австрийскими займами в первую очередь объясняется принятое Генеральными штатами вслед за заключением Утрехтского мира в 1713 г. запрещение предоставлять деньги иностранным государствам{716}. Как мы видели, это запрещение не соблюдалось: избыток денежных средств толкал голландский капитал на заграничные вложения; охотнее шли на риск за границей, чем на инвестицию капиталов в отечественные предприятия. В течение XVIII в. эта экспансия голландского капитала колоссально расширилась[240].

Сильно задолжала Голландии Франция. Однако эта задолженность приняла, по-видимому, большие размеры лишь во второй половине XVIII в.[241]. Небольшие голландские города еще раньше вкладывали свои деньги во Франции, но вследствие снижения процента или несвоевременной выплаты процентов эти вложения были малодоходными{717}. Французские процентные бумаги были широко распространены в Голландии; поэтому объявленная французским правительством в 1770 г. приостановка платежей вызвала в Голландии большое замешательство{718}. Размещение в 1771 г. нового 7–8%-ного займа в 2 млн. гульд. в форме пожизненных рент не имело вначале большого успеха, и лишь постепенно заем достиг суммы в 115 млн. франков[242]. Тюрго заключил в Голландии в 1774 г. 4%-ный заем на сумму 60 млн. ливров{719}. В начале 1782г. Франции удалось разместить в Голландии 4%-ный заем на 5 млн. гульд., который был раскуплен в один день{720}. В Голландии охотно подписывались также на заем Калонна[243] 1783 г.{721}. В 1784 г. Хопе заключил для Франции пятипроцентный заем в 1100 тыс. гульд. в пожизненных рентах{722}. В Амстердаме французские займы пользовались популярностью. В 1786 г. амстердамская биржа надеялась на новый выгодный заем{723}, Финансовая связь между обеими странами была очень тесной. Французский король издавна пользовался в Амстердаме услугами какого-либо банка; в 17% г. это был банк «Николас и Якоб ван Стафорст», затем банк «Физо и Гранд». Эти «казначеи» («Tresoriers») выплачивали в Амстердаме проценты по займам и получали самые займы. Тем самым Франция стремилась получать займы непосредственно в Голландии и по более низким процентам, чем во Франции. Парижские банкиры были, конечно, против такого метода. Со своей стороны, и голландцы предпочитали самостоятельно выступать в Париже. У «Tresoriers» в Амстердаме оказалось поэтому так мало дела, что в 1788 г. они были ликвидированы. Помимо того, Генеральные штаты назначили в 1782 г. банкира И. И. Хоггер генеральным комиссаром во Франции, с той мотивировкой, что такое представительство будет полезно, в особенности в военное время{724}.

Плохим оказался опыт голландского денежного рынка с испанскими займами. Уже в 1667 г. республика выдала Испании заем в 2 млн. гульд.{725}.[244] За период 1779–1807 гг. она предоставила ей четыре займа на общую сумму 441/₂ млн. гульд., из которых на одного Хопе приходилось 30 млн. гульд.{726}.[245] Оплата процентов по этим займам часто задерживалась вследствие внутренних беспорядков и скверного экономического положения Испании; в конце концов кредиторы, в большинстве своем голландцы и англичане, очень сильно пострадали.

В это время к голландскому капиталу прибегала также Северная Америка. Вначале это было нелегким делом. Американцу Адамсу пришлось пробыть в Голландии целых два года, прежде чем ему удалось побудить голландских капиталистов предоставить Америке заем. Дело затруднялось еще и тем, что займа добивалась одновременно также Франция и этим мешала американцам[246]. Лишь весной 1782 г., после признания США Нидерландами, американцы заключили с несколькими голландскими банками 5%-ный заем на 5 млн. гульд.{727}. Другие, заключенные позже, американские займы произведены были большей частью при посредничестве банка «В. и И. Виллинк», а частично при посредничестве банка «Д. Кроммелин и сыновья» и др.{728}.

Все вышеописанные денежные операции были бы невозможны, если бы голландский денежный рынок не создал своей банковской организации и если бы не существовало биржи, которая обеспечивала денежным операциям такое течение, которое регулировалось только спросом и предложением денег.

Знакомясь с голландской банковской системой XVII и XVIII вв. и ее крупными денежными операциями, не следует, конечно, представлять себе банки того времени в виде современных кредитных банков. Денежные операции производились не банками в современном смысле этого слова, а купцами, которые одновременно вели денежные дела, торговлю товарами, занимались судоходством, страховым делом, часто даже имели промышленные предприятия. Они прибегали к услугам амстердамского «разменного банка» (о нем ниже) лишь для переводов, для обмена денег или для ссуд. Более крупные денежные и кредитные операции производились если не наличными деньгами, то большей частью векселями и обращением векселей; в области вексельного обращения разменный банк также оказывал денежным операциям купцов ценные услуги. Лишь в XVIII в. в Амстердаме появились такие крупные частные банкиры, как Дётч, Клиффорд, де Смет, Хопе, которые вели преимущественно денежные, ссудные и фондовые операции.

«Банки» Нидерландов старого времени были «ссудными банками» (Banken van leening), т. е. ломбардами, в которых можно было получить взаймы деньги под залог и которые взимали довольно высокие проценты, в XVII столетии обычно 212/₃%. Лишь с конца столетия процент этот снизился{729}.[247] Ломбарды эти не были связаны с торговлей; это были либо частные, либо городские учреждения, предоставлявшие ссуды исключительно под залог.

До образования кредитных банков главным институтом для денежных операций служили городские разменные банки и в первую очередь Амстердамский разменный банк. Учреждение этого банка стояло в тесной связи с расстройством денежной и монетной системы города и страны.

Уже с XV в. голландская монетная система находилась в скверном состоянии{730}. Все попытки ее улучшения кончались неудачей. Пытался это сделать также Лейстер. Положение еще более ухудшилось, когда каждая провинция и отдельные города начали устраивать свои монетные дворы и чеканить монету{731}. Хотя Утрехтская уния предусматривала единую монетную систему, но из этого ничего не вышло, так как отдельные провинции не хотели отказываться от своего права чеканки{732}. Наряду с обращавшимися в начале XVII в. весьма популярными и очень хорошими серебряными монетами — рейхсталером и лёвенталером — и двумя видами золотых монет — золотым рейтером и золотым дукатом — в обращении был еще целый ряд других монет, которые увеличивали неустойчивость денежной системы{733}.[248],[249] Особенно плохо обстояло дело с мелкой монетой. К тому же в конце XVI в. «революция цен», вызванная экспортом серебра и ртути из Америки, оказала также влияние на обесценение обращавшихся видов монет{734}.[250]

Торговля деньгами находилась в руках менял, а собственно кассовые операции — в руках так называемых «кассиров» (kassierer)[251]. Они не имели никакой заинтересованности в прочной денежной системе и, наоборот, извлекали пользу из господствовавших и все возраставших злоупотреблений, выражавшихся в исчезновении из обращения хороших монет, в падении ценности ходячей монеты и т. д. Все это зло было особенно невыносимо в стране, которая из-за преобладания в ней торговых интересов особенно нуждалась в хорошей, прочной монете. Все попытки амстердамских властей своим вмешательством изменить положение кончились неудачей. 1604–1608 годы ознаменовались особенным расстройством денежного рынка. Курс отдельных видов — монет повысился на 9% по сравнению с уровнем, существовавшим незадолго до этого. Правительство пыталось устранить это зло полным упразднением 2 июня 1604 г. так называемых «кассиров», запрещением купцам хранить деньги в «кассах» и подобных учреждениях{735}.[252] Но надолго сохранить в силе это запрещение, конечно, не удалось. Пришлось разрешить каждому купцу содержать вне своего дома «кассира», который, однако, мог обслуживать только одного этого купца и который был обязан дать присягу в том, что он не будет вести самостоятельных денежных операций, что будет принимать и сдавать монеты всех видов по официальному курсу, что не будет мошенничать с полновесными монетами, что он удовлетворится лишь жалованьем, выплачиваемым ему купцом{736}.

Этой мерой надеялись обеспечить обращение хороших денег и по возможности ограничить обращение плохих; одновременно предприняты были меры против другого очень вредного явления, которое стояло в тесной связи с плохой монетной системой. Уже с конца XVI в. вексельное дело в Амстердаме сильно расширилось и постепенно оттеснило на задний план старую торговлю за наличный расчет, которую стало трудно вести из-за плохого состояния денежной системы. С 1597 г. в связи с отсутствием собственного вексельного права стали пользоваться вексельными обычаями, принятыми в Антверпене. Даже в местном торговом обороте усилилось обращение кредитных бумаг, векселей, переводов, облигаций и т. д. Однако это стало внушать большие опасения. Этому обращению бумаг приписывали утечку металлических денег и уменьшение в связи с этим богатства страны, так как богатство, по воззрениям того времени, заключалось главным образом в наличных деньгах{737}. Поэтому амстердамские власти постановлением от 15 июля 1608 г. запретили обращение подобных кредитных бумаг. Каждый обязывался погашать свою задолженность в звонкой монете. Однако это запрещение так же мало могло быть выполнено, как и запрет в отношении кассиров. Уже 29 июля были сделаны многочисленные исключения из этого запрещения{738}.

Для выхода из хаоса, в котором оказалась монетная система, стали искать новые пути, причем не отдавали себе ясного отчета в том, что именно следует предпринять. Отсюда частые противоречащие друг другу решения. Вдруг вновь был выдвинут план, обсуждавшийся еще в мае 1606 г. в городском совете Амстердама, об устройстве банка по образцу севильских и венецианских{739}. За этот план высказались также чеканщики монет, считавшие, что банк, который пользуется авторитетной поддержкой властей, станет самым лучшим средством для прекращения беспорядка в монетном деле{740}.

В результате 31 января 1609 г. последовало постановление об учреждении разменного банка{741}.[253] Вначале банк этот представлял собой не что иное, как комбинированную кассовую и меняльную контору, и должен был включить в себя всех наличных кассиров и менял[254]. Далее, задача банка заключалась в том, чтобы, скупая по установленным ценам все предлагаемые благородные металлы и звонкую монету, служить каналом, через который все обращающиеся запрещенные монеты превращались в местную монету. Только этот банк должен был обменивать звонкую монету с предоставлением официально предписанного лажа.

По сравнению с теми злоупотреблениями, которые практиковали менялы, банк в большей мере обеспечивал правильность обменных операций, так как он находился под контролем властей. Он оказался также весьма полезным для торговли, так как давал возможность производить упорядоченный обмен разных видов монет. Важнее всего были, однако, функции банка в качестве всеобщего кассира: благодаря этому банк получил влияние на валютное дело и денежный курс. На внесенные в различной монете деньги банк открывал у себя в книгах кредит; в качестве меняльной конторы банк записывал эквивалент за внесенную монету и металлы. Прием и выдача денег строго регулировались. Это был в такой же степени жиро-банк, как и депозитный. Кредит открывался только против внесенных в банк металлических денег; это превращало его в банк текущего счета. Банковские деньги стали хорошими ходовыми средствами платежа, которые при этом исчислялись не по их внутренней стоимости или в каких-либо особых денежных единицах, отличавшихся чем-либо от ходовых монет, а по твердым ценам, установленным правилами о монетах. Вполне понятно, что эта цена не всегда отвечала их цене в повседневном денежном обращении. Такая цена была строго запрещена в банковском обращении. Поскольку банк в качестве кассира пользовался по закону особыми правами и поскольку его деятельность была направлена против незаконного взвинчивания курса различных монет и против обращения неполноценных (порченых) монет, банковские деньги были гораздо более надежными, чем ходячая монета.

Относительно вексельного оборота у банка возникли затруднения. Оказалось, что предписание выдавать векселя в качестве средств платежа лишь против банковских денег не могло долго удержаться, так как это делало невозможным обращение векселей в качестве средства платежа. Несмотря на все мероприятия, много векселей, выписанных в ходячей монете, находили обращение вне банка. Менялы были постановлением от 1 апреля 1609 г. упразднены{742}, но не удалось покончить с их нелегальной деятельностью; они продолжали ее, пользуясь хаосом в монетном деле{743}. Не удалось также полностью упразднить систему кассиров, хотя постановлением от 28 ноября 1609 г. она была отменена и запрещена{744}. В 1621 г. ее пришлось вновь восстановить, хотя и с ограниченной сферой деятельности{745}. Но все эти ограничения мало помогали делу. Цель — превратить разменный банк в единственного кассира — не была достигнута и, в то время как банк превратился во всеобщего кассира хороших, полновесных денег, кассиры оперировали ходячей монетой по рыночным ценам.

Разменный банк внес мало изменений в состояние обращавшейся монеты; хорошие виды денег все еще пользовались значительным лажем (ажио). В результате даже к банковским деньгам, которые представляли почти всю наличность хороших денег в стране, стали приплачивать лаж. Это стояло в противоречии с целями, которые преследовало самое учреждение банка. Положение много раз пытались изменить искусственными мерами, но все без успеха[255]. Банковским деньгам пришлось следовать за всяким повышением курса отдельных видов монет. После 1622 г. ажио на банковские деньги, как и на рейхсталер, в течение нескольких лет поднялось до 41/₂—5%. Таким образом, основная цель, которая преследовалась устройством разменного банка, а именно — устранение хаоса в монетном деле, не была достигнута. Ходячая монета оставалась в том же хаотическом состоянии, а хорошие монеты повышались в цене. Но на торговлю банк оказал весьма благотворное воздействие, так как было проведено резкое различие между полноценными и порчеными деньгами. Банковские деньги придали торговле твердую опору.

Все возраставшее расстройство монетного дела и распространение порченых денег[256] побудили разменный банк привести обращавшиеся монеты, по возможности, к установленной законом цене, хотя часто они все же шли по своей рыночной цене. С этой целью в 1641 г. некоторые виды монет, как, например, ввезенные из Южных Нидерландов крейсдалеры, патаконы и дукатоны, против обращения которых безуспешно боролись в течение долгого времени, были объявлены «хорошими банковскими деньгами»{746}. Банк в качестве кассира стал принимать лишь хорошие виды монет, а в качестве менялы он оперировал большей частью ходячей монетой, или так называемыми «кассовыми деньгами». Разделением функций банка: кассира и менялы — объясняются, между прочим, такие факты, как имевший место в 1638 г. недостаток банковских денег, скупленных и задержанных кассирами, и чрезмерное повышение ажио (лажа). Это могло произойти в результате того, что банковские деньги можно было получить лишь в обмен на определенные виды монет. Поэтому повышение лажа (ажио) в 1638 г. заставило банк принимать также некоторые другие виды.

Необеспеченность обращавшихся денег привела в 1654 г. к тому, что банку для снижения ажио было разрешено принимать дукаты из расчета 3 гульд. и 3 штив. «banco», т. е. банковской валютой, а крейсдалеры по 2 гульд. 10 штив. «banco», причем с вносивших такие монеты лиц взималось ажио в размере 25/₈%.{747} Эти и другие мероприятия ухудшали банковские деньги на 2%. Банк стал признавать также и другие виды монет, давая за них более высокую цену в банковских деньгах, особенно при выплатах. Но уже с 1656 г. эта практика была прекращена; для дукатов и крейсдалеров установили их прежнюю цену, и стали регулировать виды монет при выдаче ссуд{748}. Последнее оказалось, однако, убыточным и было вскоре вновь отменено.

Лишь постановление об урегулировании монетной системы от 11 августа 1659 г., которого давно добивались и многократно предлагали{749} и которое ввело наряду со старым нидерландским рейхсталером и лёвенталером две новые серебряные монеты (серебряный рейтер и серебряный дукат)[257] и установило твердую таксу ходовых денег, — внесло улучшение в денежную систему. Это особенно сказалось после 1681 г., когда начали чеканить монеты в 3, 2, 1 и 1/₂ гульд. Это общее урегулирование монетной системы, которое заменило отдельные принимавшиеся до этого мероприятия, имело своим результатом превращение банка в простой депозитный и жиро-банк для определенных видов монет. Банковские деньги получили характер полновесных денег, которые исчислялись по чеканке 1659 г. Это не помешало тому, что отдельные виды денег банк принимал иногда по более высокой цене, чем банковские деньги, или давал за них более высокую цену при выплатах{750}. Цену, которую банк давал за такие виды монет, он исчислял, исходя из существующего курса банковских денег; таким образом, последние превратились в счетную монету, в основе которой лежали те же банковские деньги. Обращались они только при посредстве ордеров, а стоимость их металлического содержания нередко зависела от настроения заправил банка и не имела, таким образом, прочной основы.

Вторжение французов в 1672 г. вызвало тяжелый денежный кризис, и тогда обнаружилось настоящее положение дел. Банковские деньги пали сначала на 5% ниже кассовых, потом, когда банк стал производить выплаты нормально, они опять достигли уровня последних. Банк признавал за выплачиваемыми им монетами ту же цену в банковских деньгах, какую они имели в ходячей монете. Из-за недостатка в монете банк начислял при выплатах ажио минимум в 41/₂%.[258]

Интересно отметить принятое в 1683 г. нововведение. Ссуды в обмен на вклады в разной монете, которые до того времени выдавались лишь в отдельных случаях, стали теперь практиковаться постоянно. Их выдавали на шесть месяцев, но срок мог быть и продлен[259]. Это нововведение превратило Амстердам в центр европейской торговли металлическими деньгами. Всякий, кто вносил разного вида монеты для получения ссуды в банковских деньгах, получал квитанцию, или рецеписсу{751}. по предъявлении которой он в течение 6 месяцев мог получить обратно эти монеты с начислением 1/₈%[260]. Банковские деньги вместе с такой квитанцией имели такую же стоимость, как и данные виды денет. Падение курса банковских денег имело, таким образом, своим результатом повышение курса таких квитанций. Всякий, желавший получить из банка иную валюту[261], покупал такие квитанции. Он мог тогда получить от банка деньги в монете указанного в квитанции вида по твердой цене, и ему не приходилось вести переговоров с банком о размерах ажио (лажа); в результате без квитанции банковские деньги никогда не выплачивались в звонкой монете. Поэтому сложилось мнение, что банк вообще не обязан делать выплату и что банковские деньги являются счетной монетой, которая лишь вместе с квитанцией дает право на получение звонкой монеты того или иного вида.