Помоги проекту - поделись книгой:
Эта зависимость от заграничного сырья являлась уязвимым местом голландского судостроения.
С судостроением повторилось то же самое, что и с текстильной я шелковой промышленностью. Заграничным конкурентам, стремившимся стать независимыми от голландского судостроения, недоставало, однако, одного — опыта и знаний голландских строителей, репутация которых оставалась прочной, хотя их искусство в действительности носило эмпирический характер и многие удачи объяснялись чистой случайностью{397}. Конкуренты усердно пытались переманить к себе лучших голландских работников и с их помощью организовать собственное судостроение. Голландские судостроители в XVII и XVIII вв. были приглашены в Кенигсберг, Данциг и Штральзунд. В 1746 г., чтобы поднять собственное судостроение, к этому средству прибегнул даже Гамбург{398}.
Когда Россия при Петре Великом развернула у себя судостроение в крупных масштабах, это было очень не по душе голландцам. Они усматривали в русских своих будущих конкурентов, тем более опасных, что снабжение лесом было для русских значительно более легким делом, чем для них, голландцев[124].
Расцвет судостроения, вполне естественно, был тесно связан с развитием производства строительных материалов и торговли{399}: с торговлей лесом, с производством парусины, компасов, блоков, парусов, мачт, лодок, канатов{400},[125] с развитием кузниц для поковки якорей и т. д. Много кораблей строилось не на заказ, а на риск самих строителей, что открывало известный простор для спекуляции строительными материалами. Большой подвоз леса к судостроительным верфям, частью морем, частью через Дордрехт по Рейну{401},[126] содействовал большому развитию торговли лесом{402}, а также возрастанию спроса на такие материалы для судов, как смола, деготь, пенька. Все это весьма оживило торговлю этими северными продуктами и вызвало, наряду с торговлей отечественными товарами, большую посредническую торговлю голландцев. Даже Испания, Португалия и Франция стали снабжаться этими северными продуктами через Голландию, так как здесь всегда находили большой выбор в любом количестве.
Среди предметов голландского экспорта, отправлявшихся в XVII в. из Роттердама во Францию, судостроительные материалы занимали первое место. При этом эти товары привозились во Францию и другие страны не всегда через Голландию, а часто и с Севера на голландских судах{403}. Когда во время войны за испанское наследство получение материалов из Голландии морским путем стало затруднительным, то Португалия нашла выгодным для себя получать пеньку, корабельный лес и прочие материалы, которые она до того приобретала в Голландии, непосредственно из Пруссии{404}. К тому же цены на лес в Прибалтике или в Гамбурге были ниже, чем в Голландии или в Англии, так что стало все более и более выгодным получать лес из Гамбурга{405}. При этом ввоз судостроительных материалов облагался лишь небольшой пошлиной, в особенности с 1725 г., в то время как вывозные пошлины были, наоборот, довольно высокими, что, конечно, вредило торговле этими товарами{406}. В торговле некоторыми русскими товарами, например пенькой и в особенности смолой, голландцы временно стали даже монополистами. Ко времени смерти Петра Великого голландцы Люпс и Мейер имели монополию на смолу. Монополия эта приносила, конечно, большой вред свободной торговле этими товарами, и против нее выступали даже в самой Голландии{407}.[127]
Лесная торговля не ограничилась одной лишь простой переотправкой леса, поступавшего с Востока и Севера; в конце концов, благодаря ей развилась обширная деревообделочная промышленность. В XVII в. на западном берегу Зана было построено много лесопилок, которые приготовляли лес для строительства домов как в Голландии, так и за границей. Постоянно расширявшийся Амстердам стал самым близким и крупным покупателем. Особенным спросом пользовались широко применявшиеся в судостроении дубовые рейки, так называемые «wagenschott»[128]. Лесопилки были построены также в Амстердаме. Там был запрещен ввоз пиленого и вывоз необработанного леса. Это запрещение стимулировало собственную торговлю занландцев, которые стали получать лес непосредственно из Гамбурга, Кенигсберга, с р. Эйдер и из Норвегии{408}. Целые плоты леса сплавлялись по Рейну до Дордрехта, где также имелись обширные лесопилки, — и лес вывозился, минуя Амстердам. Из Германии лес посылался в Зандам даже на комиссию; здесь для этого существовали специальные комиссионные конторы. Спрос на лес был столь велик, что из Зандама и Вест-Зана на Рейн, Гавель, Одер отправлялись агенты и рабочие, которые скупали лес за голландский счет и тут же производили его рубку{409}.
Вместе с судостроением оживленную, кипучую торговлю на Зане создала деревообделочная промышленность. По данным хроники Бюргера{410}, в 1708 г. в Ост-Зане и Вест-Зане действовали 183 лесопилки, не говоря уже о многих предприятиях других отраслей промышленности. Но и эта промышленность в середине XVIII в. стала приходить в упадок. Война с Англией, установленное в Англии обложение дубовой рейки, принявшее характер полного запрещения ввоза, вызвали крах многих лесопильных предприятий. Между 1745 и 1775 гг. закрылось более 100 лесопилок строевого леса.
Из старых, имевших прочную почву под ногами отраслей нидерландской промышленности следует в первую очередь назвать пивоварение. В средние века оно производилось во всех нидерландских городах. Особенно развилась эта промышленность в Дельфте, Лейдене, Амстердаме, Дордрехте, Роттердаме, Горинхеме, Алкмаре, слабее — в Энкхёйзене{411}. Амстердам насчитывал в 1544 г. 10 пивоваренных заводов, а в 1557 г. — 11. В этом городе пивоварение было слабо развито. Предпочитали употреблять пиво других городов, так как амстердамская вода была плохого качества{412}.[129] Пивоварение было здесь связано с оптовой торговлей. Многие члены городского совета Амстердама (Vroedschap) были одновременно купцами и пивоварами{413}.[130] Делфт наряду с развитым пивоварением вел также очень оживленную торговлю хлебом. Вместе с упадком пивоварения пала также хлеботорговля{414}. В XVII в. можно было констатировать общий упадок пивоварения. В Делфте в конце XVII в. насчитывалось лишь 17 заводов, а в Гарлеме, который еще в 1628 г. имел 50 пивоваренных заводов, в 1692 г. было лишь 20.{415},[131] Гауда в 1616 г. имела лишь 14 пивоваренных заводов. В Роттердаме, наоборот, во время 12-летнего перемирия эта промышленность достигла расцвета. Она была здесь связана с солодовенным промыслом и велась заводским способом. Тогда же в Роттердаме был продан пивоваренный завод с полным оборудованием за 40 тыс. гульд. Многие пивовары за это время разбогатели{416}.
Примером развития пивоварения в старом голландском городе в XVI в. может служить Делфт. Средневековые цеховые предписания были здесь постепенно смягчены. Как и в других больших голландских городах с развитым пивоварением, промышленность эта сконцентрировалась в Делфте в крупных предприятиях и приняла монополистический характер{417}. Путем соглашения между собой крупные пивовары захватили все дело в свои руки. Мелкие же пивовары, число которых постоянно уменьшалось, оказались по существу в положении наемных рабочих крупных пивоваров. Правительство провинции боролось с ухудшением качества пива, связанным, безусловно, с таким монополистическим развитием. В некоторых сохранивших свою силу постановлениях, заимствованных из цехового устава, давалась директива сохранять качество и количество продукции на прежнем уровне. Было установлено твердое контингентирование годовой продукции пива, разрешенной каждому пивовару (8500 5-ведерных бочек), и запрещено превышение этой нормы за счет производства пива членами семейства или приятелями. Однако все эти постановления мало соблюдались. Крупные предприниматели не желали подчиняться таким ограничениям. Они заявили, что при ограничении продукции 8500 бочками они не могут продавать пиво по установленной твердой цене. Мелкие пивовары, производившие пиво для экипажей судов и рыболовов, прекратили производство в городе. Крупные же пивовары добились того, что в 1566 г. квота была увеличена до 9 тыс. 12-ведерных бочек, причем одновременно было установлено, что производство этими заводами дополнительных сортов пива, уксуса и т. д. не должно превышать 2500 бочек. Но и это мало помогало, пивоварение невозможно было более подчинить средневековым стеснениям. Единственно соблюдавшимся еще постановлением было запрещение пивоварения в деревне[132]. В 1592 г. магистрату Делфта пришлось предоставить горожанам право соединяться в количестве двух, трех и более человек и сообща заниматься пивоварением. Это послужило началом для нового подъема пивоваренной промышленности[133].
Немногим отличался ход дела в других городах с развитым пивоварением; повсюду проявлялось стремление к освобождению от старых цеховых оков и к устройству крупных предприятий и монополий. Более, чем когда-либо, стало также сказываться влияние государственных финансовых мероприятий. Недостаток денег во время и после войны за независимость не прошел бесследно для пивоваренной промышленности; большое влияние на развитие этой промышленности оказывали также высокие и разнообразные налоги, взимавшиеся с пива. Существовал «потребительский налог» (consumptie-impost), который уплачивали потребители; затем, «питейный налог» (tappers-impost), который оплачивали трактирщики и продавцы пива в разнос; «корабельный налог» (scheeps-impost), уплачивавшийся со всякого пива, которым снабжали экипажи кораблей. Так как очень слабое пиво освобождалось от налогов, то этим пользовались для обхода налогового обложения. Многочисленные предписания, регулировавшие торговлю пивом, не могли воспрепятствовать многим злоупотреблениям в этой области. Так как эти постановления сильно различались в отдельных провинциях, то между провинциями в зависимости от размера налога развилась большая контрабандная торговля пивом. Нужно отметить еще, что пивоварам предоставлялись те или иные скидки по причитавшимся с них налогам, например снижение налогов с помола и с топлива{418}.
Среди пивоваров провинции Голландии очень рано стало проявляться стремление к объединению для защиты своих интересов. Первые признаки такого объединения стали заметны уже в 1621 г., но прочный союз был заключен лишь около 1660 г. В него вошли главным образом Дордрехт, Гарлем, Делфт, Роттердам, Лейден, Схидам.
Собрания союза происходили почти ежегодно до 1816 г. Поводом для образования союза и первого собрания голландских пивоваров в 1661 г. послужили их соперничество с виноторговцами и домогательства последних о частичном освобождении вина от налогового обложения. В этих стремлениях пивовары, усматривали опасность для своих интересов, так как это удорожало пиво по сравнению с вином. В этом споре дело шло о соблюдении плаката от 17 сентября 1658 г., установившего налог на вино, который должен был взиматься при распивочной продаже и который запрещал продажу вина в деревне. Своим нажимом пивовары добились того, что штаты Голландии в 1669 г. восстановили плакат 1658 г. и при этом постановили, что в Дордрехте, Роттердаме, Алкмаре, Хорне, Энкхёйзене, Гааге и в окружности в 600 рут (1 рута — около 3
Другими причинами, побудившими пивоваров к совместным выступлениям, был так называемый Gijlempost, или сбор с пивной бочки. Налог этот взимался с каждой бочки пива в той стадии производства, когда пиво сбраживали после получения сусла; налог этот составлял 2 штивера как для крепкого пива, производившегося от небродившего пива (GijI), так и для пива более низкого качества[135]. В 1584 г. этот налог был Генеральными штатами распространен на все пиво, ввозившееся из Голландии в другие провинции. В 1600 г. он был сдан на откуп, а затем в течение долгого времени взимался обычным путем. В 1622 г. опять была восстановлена откупная система. Накидка на ввезенное в провинцию извне пиво составляла в 1623 г. также 2 штивера, так что весь налог выражался уже в 4 штиверах. Эта надбавка вызвала в конце 50-х годов оппозицию со стороны голландских пивоваров, так как этим вызывалось слишком высокое обложение пива, которое они вывозили из провинции. В 1676 г. они добились полной отмены налога с той лишь оговоркой, что она будет действительна до тех пор, пока будет взиматься двойной налог с топлива. Вероятно, пивовары добились своей цели взяточничеством, что приобрело общественную огласку{420}.[136]
Не подлежит сомнению, что положение голландской пивоваренной промышленности было в это время тяжелым. Потребление пива сокращалось из года в год. Это было плохо как для производителей, так и для финансов провинций, так как благодаря этому снижались доходы от налогов. Для улучшения положения обеих заинтересованных сторон около 1680 г. пришли к мысли установить налоговые квоты, т. е. наложить на каждого потребителя определенную сумму налогов. Этим надеялись одновременно увеличить потребление, так как потребитель, обязанный при всех условиях уплачивать определенную квоту, поневоле станет потреблять больше пива и меньше чая и кофе. От этой меры ожидали также увеличения налоговых поступлений; они составили в 1691 г. в провинции Голландии, при населении в 1200 тыс. чел., только 1700 тыс. гульд. Вменив в обязанность каждому жителю потребление пива по следующей разверстке: 2 бочки пива на каждого жителя старше 8 лет и 1 бочка на детей до 8 лет, от населения в 850 тыс. чел. надеялись получить при налоге в 30 штиверов с бочки доход в 2 625 тыс. гульд., причем в этот доход не был включен налог с распивочной продажи и с пива, потребляемого на судах. Это подкреплялось тем, что население обязывали, в интересах финансов провинции, отдавать предпочтение отечественным напиткам перед иностранными. Поэтому ни один житель, потреблявший чай, кофе, молоко, не освобождался от уплаты налога. Лишь тот, кто под присягой докажет, что он в течение всего года ни разу не пил пива, освобождался от налога. Против этого плана выступили особенно пивовары Амстердама.
Не было недостатка и в других предложениях о том, как помочь пивоварам и как улучшить финансы. Было предложено значительно повысить налог на чай, кофе и другие горячие напитки, но это было отклонено; торговцы чаем и кофе энергично защищали свои интересы. Опять, снова и снова, возникал план установления квот пивного налога. Указывали также на то, что существовавший налог на кофе и чай, «Kaffeegeld», как его называли, лишь увеличил потребление кофе. Начали даже поговаривать о полном запрещении кофе и чая, но все это оказалось явно безнадежным делом{421}. Не встретил одобрения также новый план, предложенный в 1700 г., об установлении налоговых квот на пиво и распределении для этого всего населения на четыре класса. Этот план пивовары выдвигали еще в 1724 и 1741 гг. Когда в 1742 г. роттердамские пивовары хотели подать штатам Голландии новую жалобу на упадок их промышленности и высказали пожелание о понижении налогов на пиво, производимое внутри провинции, то амстердамские пивовары помешали вручению этой жалобы. Продолжалась борьба против пива неголландского происхождения{422}.
Между пивоварами различных провинций шла длительная борьба. Вопреки § 18 Утрехтской унии, который воспрещал одним провинциям облагать налогами продукты других провинций, такое обложение все же часто имело место. Между Делфтом и соседними с ним городами происходили частые конфликты по этому поводу. Начало этих споров относится еще к середине XVI в. Такие конфликты между Делфтом и Амстердамом, Лейденом и Роттердамом в начале XVII в. были разрешены штатами Голландии. Делфт мог при этом сослаться на привилегию от 1411 г., которая запрещала городам Голландии и Зеландии облагать произведенные в Делфте товары (в то время это было большей частью пиво) выше, чем их собственные{423}. Такие же жалобы выдвигал Гарлем против Оверэйсела. Когда эти жалобы оказались безрезультатными, то голландские пивовары перешли к контрмерам и, обложили пиво оверэйсельцев таким же сбором, как последние — их пиво. Тогда лишь оверэйсельцы подчинились{424}.
После того, как в июне 1748 г. штаты Голландии отменили откупную систему налогов и голландцы некоторое время потребляли пиво, свободное от налогов, штатгальтер выдвинул в 1749 г. следующий план: вместо откупной системы налогов ввести душевое обложение с подразделением по отдельным классам, или же взимание налогов при посредстве сборщиков. Пивовары решительно возражали против этого плана; они требовали полной отмены налога на пиво внутреннего производства или, во всяком случае, снижения его на 1/3. От этого они ожидали увеличения потребления. По их мнению, большой доход от налогов на топливо и пр. должен был компенсировать отмену налогов на пиво. Они далее утверждали, что от процветания пивоварения зависит существование ряда других промыслов (бондарное дело, плотничье, мясное, свинцовое, розничная продажа зерна и т. д.) и что высокое обложение пива заставляет простого человека потреблять кофе, чай и молоко. Однако пивоварам не удалось добиться снижения налогов, хотя помимо налогов пиво облагалось еще разными городскими акцизами; даже деревни взимали налоги. Лишь с 1 июля 1751 г. налог на пиво отечественного производства был снижен на 15 штиверов. Это означало снижение налога наполовину. Однако, когда в южных областях выявилось значительное понижение поступлений от налогов, в то время как в других районах потребление голландского пива сильно увеличилось, то в 1754 г. налог этот был снова повышен до прежнего уровня{425}.
Во всех этих спорах большое место занимал вопрос о налоге на топливо. По предложению гарлемских пивоваров в 1768 г. штатами Голландии обсуждался вопрос о его снижении. Отбельщики полотна добились снижения этого налога наполовину, что побудило других добиваться того же. Цены ячменя и пшеницы сильно повысились, с 70 до 210 гульд. за ласт, также повысилась цена эвартслейского торфа — с 10 до 18 гульд. за 100
Голландским пивоварам приходилось вести особенно ожесточенную борьбу со старой дрожжевой монополией. Импорт иностранных дрожжей из Брабанта, Фландрии, Клеве, Мюнстера и Восточной Фрисландии постоянно увеличивался; и в 1722 г. вокруг этого развернулась большая полемика. Противниками и конкурентами пивоваров являлись, в первую очередь, пекари, которые утверждали, что пивовары не в состоянии удовлетворить их спрос на дрожжи, что дрожжи очень дороги. Постепенно положение для пивоваров ухудшилось, так как стали приготовлять искусственные дрожжи из пшеничной и картофельной муки или хмеля. Таким образом, для столь важного, в особенности в это трудное для пивоварения время, побочного продукта пивоварения возникла новая конкуренция. Поэтому в 1762 г. пивовары потребовали обложения заграничных сухих дрожжей в размере 8 гульд. за тонну, а сырых — 12 штив. за фунт, далее — запрещения производства дрожжей всем, не занимающимся производством пива и уксуса, наконец, также запрещения искусственных дрожжей. В связи с этим возникла ожесточенная борьба, в которой пекари и мучники повсюду выступали противниками пивоваров; при этом они ссылались на важное значение, которое имеет их промысел. В одном Амстердаме было более 600 булочников; кроме того, свыше 1 тыс. крупорушников, торговцев мукой и лишь 14–15 пивоваров. В штатах Голландии симпатии были на стороне пивоваров. Число последних было, правда, невелико, но у них были более крупные связи. Поэтому в апреле 1765 г. производство искусственных дрожжей было штатами запрещено. Вопрос об обложении заграничных дрожжей некоторое время не поднимался, пока не обнаружилось, что винокуры производят искусственные дрожжи; это вызвало в конце 1784 г. жалобы со стороны пивоваров. Такое поведение винокуров, экономическое положение которых было в целом весьма благоприятным, еще потому подвергалось осуждению, что они даже получали искусственные дрожжи из-за границы и продавали их булочникам[138]. Возник длительный спор, при котором винокуры постоянно поддерживали пекарей, упрекавших пивоваров в плохом качестве их дрожжей. Кончился этот спор ничем. Штаты Голландии не приняли какого-либо решения; по-видимому, произвели впечатление утверждения противников, что пивовары не в состоянии обеспечить их достаточным количеством дрожжей. Кроме того, не хотели поддерживать приходившую в упадок отрасль промышленности при посредстве монополии, которую трудно было сохранить. Поэтому ничего не было предпринято. В этой борьбе пивовары и производители уксуса ухватились тогда за новый якорь спасения: они стали в 1786 г. добиваться выдачи покровительственной премии в 24 гульд. за ласт солодового зерна и 18 гульд. за ласт несолодового. В 1788 г. штаты Голландии отклонили это предложение на том основании, что премии ничего не дадут и принесут пользу лишь тем, кто, благодаря широкому сбыту, имеет сравнительно небольшие производственные расходы и менее всего нуждается в премиях{427}.
К числу тех привилегий, которые города стремились получить и этим обеспечить себе преимущества перед деревней, принадлежала также пивоваренная монополия. В 1531 г. пивовары добились от Карла V постановления, которым, между прочим, запрещалась организация новых пивоваренных заводов в деревне{428}. Такие постановления многократно возобновлялись штатами Голландии, например в 1577 г. и в последний раз в 1668 г. Это указывает на частые нарушения этих постановлений. В 1694 г. голландские пивовары впервые подали жалобу на увеличение числа пивоваренных заводов в южно-голландских деревнях; но эта жалоба, как и последовавшие другие, не имела успеха. В 1723 г. об этом было издано несколько полемических книг. Южно-голландские деревни утверждали, что они занимаются лишь самообеспечением, что им уже несколько десятилетий разрешено продавать свое пиво на сторону. Это, конечно, было неверно. В Пурмеренде был устроен уксусный завод, что вызвало в 1734 г. новую жалобу со стороны амстердамских уксусников. Но все эти жалобы ни к чему не приводили. Хотя Генеральные штаты продолжали издавать запрещения против устройства пивоварен в деревнях, например в 1749 г., но эти запрещения приносили мало пользы.
Такие пункты, как Гаага и Алкмар, не принадлежали к деревенским районам, но они не считались также и городами. Между тем плакат 1531 г. разрешал устройство ткацких, кожевенных предприятий, пивоваренных заводов и т, д. только в городах. Однако для Гааги и Алкмара сделали исключение: им разрешили устройство ряда промышленных предприятий. Неизвестно, относилось ли это также к пивоваренным заводам. Впрочем, Гаага очень мало думала об этом, и с 1574 г. здесь уже имелась пивоварня. С протестами против этого выступил соседний Делфт, который всегда относился очень ревниво к своим привилегиям на право пивоварения. В конце концов в 1612 г. оба города заключили соглашение, по которому Гааге разрешалось в течение 30 лет иметь один пивоваренный завод с двумя котлами. Однако Гаага продолжала устраивать новые заводы. В 1687 г. их было уже 3. Это все время вызывало протесты и приводило к новым соглашениям с соседними городами{429}.
В общем необходимо отметить, что, начиная с середины XVII в., голландская пивоваренная промышленность вела длительную борьбу за свое экономическое существование. Не подлежит сомнению, что многочисленные злоупотребления вредили этой промышленности, в частности надо указать на злоупотребления с бочками. Однако причины общего упадка пивоварения коренились более в экономических условиях, во все более увеличивавшемся потреблении кофе и чая (этого нельзя объяснить одним лишь положением в пивоваренной промышленности), далее, в сокращении экспорта, в высоких ценах на сырье. В количественном отношении упадок не подлежал никакому сомнению. В 1748 г. провинция Голландия еще насчитывала больше 100 пивоваренных заводов примерно с 1200 постоянными рабочими; в 1773 г. — еще 70 с 1000 рабочих, в 1786 г. — лишь 57 заводов, в том числе Дордрехт — 6, Гарлем —3, Делфт — 4, Лейден — 3, Амстердам — 12, Гауда — 3, Роттердам — 9, Горинхем — 4. В Схонховене, Алкмаре, Энкхёизене, Гааге — по 2, в Схидаме, Брилле, Хорне, Медемблике, Пурмеракде — по 1.{430},[139] Еще в 1769 г. Генеральные штаты издали закон об общем запрещении ввоза иноземного пива{431}.[140] В конце века сделаны были новые попытки задержать упадок этой промышленности посредством обязательного для пивоваров соглашения о повышении цен. Это соглашение мыслилось как частное соглашение между самими пивоварами, без всякого вмешательства властей. Попытка эта не удалась из-за сопротивления гаагских торговцев пивом, от которых зависела продажа в городе, а также из-за нежелания крупнейшего пивовара Гааги ван Гуй. Лишь несколько городов заключили такие соглашения, причем торговцам пивом предоставлена была скидка в 15%.{432} Население волновалось, так как продовольственные продукты все дорожали. Одновременно стал также вопрос об оплате пива наличными, что при печальном положении промышленности было особенно важно. Амстердам незамедлительно ввел оплату наличными, за ним последовали другие города, как Роттердам. В Роттердаме лишь городским учреждениям, адмиралтействам, Ост- и Вест-Индской компаниям продолжали отпускать пиво в кредит.
В противоположность пивоварению, которое в качестве городской промышленности в течение XVII и XVIII вв. медленно, но беспрерывно приходило в упадок, большого развития и расцвета достигло в это время винокурение. В начале XVII в. оно составляло в различных голландских городах второстепенную отрасль. Вместо первоначально потреблявшегося сырья (виноградный росток, испорченное вино, пиво, разные плоды, изюм и т. д.) стали потреблять главным» образом зерно, и хлебное винокурение стало важнейшей отраслью этой промышленности{433}. Центром ее стал Схидам.
Город этот в течение столетий не имел винокуренных заводов и в XIV в. занимался судоходством по Балтийскому морю. В XVI в. он превосходил Делфсхавен размерами своего судоходства по Балтийскому морю и занял видное место в рыболовстве. Схидамских моряков можно было встретить повсюду. Однако город этот не участвовал в каких-либо крупных компаниях. Население его славилось своим чрезвычайным упорством. Сельдяной промысел города пришел в упадок, но начиная с 1630 г. большое развитие получило винокурение{434}.
Эта промышленность стала развиваться также и в других городах. Так, в Амстердаме уже в 1557 г., возможно даже до 1500 г., существовала винокурня; в 1663 г. насчитывалось здесь уже свыше 400 водочных заводов{435},[141] Это развитие стимулировалось движением,, направленным против ввоза французской водки и за высокое обложение иностранной хлебной водки. В 1670 г. штаты Голландии запретили заграничную водку. В 1673 г. эта мера была еще более усилена изданным Генеральными штатами запрещением ввоза и продажи французской водки{436}. О значении этого запрещения можно судить по тому, что в одном только Амстердаме в 1663 г. потребили около 3 тыс. бочек французской водки{437}. В Амстердаме все эти запрещения считали весьма убыточными. Купцы более интересовались торговлей, чем промышленностью города. Поэтому в 1673 г. они изъявили готовность взять на себя выдачу ежемесячной субсидии императору в размере 45 тыс. рейхсталеров при условии передачи им исключительного права ввоза вина и водки в Голландию. Это предложение при тогдашних обстоятельствах пришлось отклонить, так как помимо экономических соображений против такой ввозной монополии запрещение являлось хорошим оружием в тяжелой борьбе, которая велась тогда с Францией.
Когда в 1690 г. в Схидаме образовалась гильдия винокуров, то это не означало создания какой-то узкой цеховой организации. Новая промышленность продолжала встречать всяческую поддержку; для нее устраивали мельницы; город готов был всем помочь ей{438}.
Трудно, в сущности, объяснить, почему именно Схидам сделался центром этой промышленности в то время, как все сырье для нее приходилось привозить извне. Этому благоприятствовала, по-видимому, низкая заработная плата. К тому же для устройства винокурни требовался небольшой капитал, мало профессиональных знаний, так что даже отдельные кустари могли взяться за такое дело{439}. Благоприятствовала также этому абсолютная свобода, которой пользовалась эта промышленность, и невысокое вначале налогообложение ее продукции. Лишь в последующее время налоги стали более обременительными. Обложение водки производилось при покупке ее кабатчиками и розничниками. Производство и торговля были свободны, вывозная пошлина незначительна (в 1725 г. — 11/2 гульд. за оксгофт, содержавший примерно 21/8 гектолитра){440}. Кроме того, для этой промышленности открылись очень хорошие экспортные возможности: уже в конце XVII в. усилился экспорт в Германию[142], Англию, прибалтийские страны, Ост- и Вест-Индию, а впоследствии еще и в Северную Америку.
Когда в Схидаме началось винокурение, правительство постановило, чтобы перерабатывались лишь рожь и солодовая мука. В 1698 г. пришлось принять меры против использования гречневой муки. Потом начали злоупотреблять, потребляя для винокурения изюм, сливу и другие плоды. В 1759 г. винокуры стали добиваться монополии на производство арака из черешни{441}.[143] Солод для винокурения поступал преимущественно из Англии. Когда, во время последней войны с Англией, солодовники Голландии стали добиваться запрета ввоза английского солода, то винокуры выступили с протестом против этого: они опасались, что этот шаг вызовет со стороны Англии запрещение ввоза можжевеловой и солодовой водки, между тем как английский солод все же будет ввозиться через Остенде. В 1782 г. схидамские солодовники требовали отмены ввозной пошлины на заграничный ячмень и, наоборот, повышения пошлин на заграничный солод. Однако это требование было отклонено, чем ясно было подчеркнуто, что интересы винокуров для города важнее{442}.
Вывоз схидамской водки шел преимущественно через Роттердам и Амстердам. Непосредственный вывоз из Схидама до 1795 г. был незначительным. Роттердам вел уже в XVII в. оживленную торговлю схидамской хлебной водкой. Для облегчения торговли в Схидаме в 1718 г. была создана постоянно действующая водочная биржа. Стали заключаться типовые контракты и устанавливаться твердые цены. Контракты вносились в биржевые книги для контроля за их точным выполнением. Город поддерживал эти меры. Для таких сделок был создан даже постоянный маклерский аппарат{443}. Число винокуров все возрастало: в 1695 г. их было 30, в 1710 г. — 68, в 1711 г. — 85.
Долгое время промышленность эта концентрировалась преимущественно в провинции Голландии; помимо Схидама, она была представлена также в Роттердаме, где в середине XVII в. было примерно 50 винокуренных заводов{444}, в Амстердаме, Делфте и Веспе{445}. В 1778 г. утрехтские винокуры возбудили ходатайство о свободном транзите своей продукции за границу через Голландскую провинцию. Тогда именно проявился провинциальный эгоизм голландцев: во главе с винокурами Схидама винокуры Делфта, Роттердама, Веспе выступили против этой просьбы; однако штаты Голландии проявили больше государственного понимания и дали свое разрешение{446}.
Другим конкурентом выступил Дюнкерк. Для борьбы с ним в 1777 г. голландские винокуры решили устроить винокуренный завод в самом Дюнкерке, и не только там, но также и в Ньивпорте и Льеже. Заводы, видимо, были действительно устроены еще до 1784 г.{447}.
Далее, много неприятностей причиняло голландским винокурам винокурение Брабанта и Фландрии, где налоговое обложение было более низким. Поэтому в 1792 г. они выступили против предполагавшегося повышения обложения английского угля.
Рано также стали проектировать ограничение производства вследствие дороговизны зерна. Для этой цели в 1771 г. назначили инспекторов, которые должны были контролировать размеры продукции. Винокурение было ограничено определенными днями и количеством зерна. Иногда совершенно запрещалось потребление зерна. Для схидамского винокурения, которое больше страдало от перепроизводства, такие временные приостановки работы не причиняли большого вреда. В 1787 г. много винокуров возбудило даже ходатайство о том, чтобы курение производилось не чаще, чем два раза в день{448}.
Из побочных продуктов важнейшим были дрожжи. Дрожжи от винокурения постепенно вытеснили даже пивные дрожжи, во всяком случае сильно конкурировали с последними{449}. Винокурение оказало также большое влияние на свиноводство; последнее так сильно развилось в Схидаме, что временно пришлось даже сократить поголовье свиней с 30 до 20 штук на каждый котел винокуренного завода с тем чтобы предотвратить превращение всего города в свинарник. Ценные помои, удаление которых доставляло много забот, стали впоследствии вывозить для удобрения полей{450}.
Для фиска винокурение являлось очень важным источником доходов. Налоги в абсолютном выражении были довольно высоки. Оки в первую очередь ложились на сырье (рожь, солод, торф, уголь). Затем следовали налоги на сухие дрожжи, сборы в пользу бедных, налог с крана и т. д. Акциз многократно повышался. В 1636 г. сбор за помол («Gemal») был увеличен на 1/3, а в 1671 г. снова удвоен. Старания Схидама в 1680 г. воспрепятствовать введению налога за помол для винокуров оказались безуспешными. Очень высокое по сравнению с другими городами, как Веспе, городское обложение заставило в 1738 г. схидамских винокуров подать жалобу. Так как налог определялся крепостью водки, то за этим был установлен контроль{451}. В общем потребление водки внутри страны увеличилось. В конце XVII в. водка стала потребляться также на военных кораблях, где до того преобладало потребление пива{452}. Остается сомнительным, в какой степени потребление можжевеловой водки, составлявшее в среднем 450 тыс. анкеров[144] в год, было полезно для здоровья населения[145].
Сахарная промышленность в Нидерландах могла, разумеется, возникнуть лишь тогда, когда в страну в большом количестве стал ввозиться колониальный сахар. Уже в середине XVI в. сахар стал фигурировать в амстердамской торговле. В конце века, когда начались рейсы в испанско-португальские колонии, в Амстердаме развился также сахарный рынок: на рынок этот стал поступать бразильский и Канарский сахар, а вскоре и сахар из Сан-Доминго и Сан-Томе. Правда, вначале сахар этот привозился в Амстердам не прямо, а через Лиссабон, Кадикс, даже через Руан и Лондон. Руан — один из первых французских городов, где возникли рафинадные заводы. Последние стали быстро развиваться и в Амстердаме. В 1605 г. здесь было 3 завода, в 1661 г. — уже 60. Середина XVII в. была периодом самого большого расцвета сахарной промышленности в Амстердаме. Она получила большое значение для судоходства, так как значительная часть Европы снабжалась сахаром из Амстердама{453}. С конца XVI в. сахароварение возникло также в Роттердаме — вначале в соединении с торговлей колониальными товарами, но скоро стало самостоятельной отраслью{454}. С середины XVII в. начала сказываться иностранная конкуренция. Вообще говоря, она существовала уже прежде. В Гамбурге уже с конца XVI в. существовали сахарорафинадные заводы, которые получали сырье большей частью из Испании и Португалии{455}. Гамбург, после того как переселившиеся в город голландцы развили там сахарную промышленность, стал постепенно сильнейшим конкурентом Амстердама{456}.
Особенно повредила сахарной промышленности Амстердама протекционистская торговая политика Кольбера в отношении французской сахарной промышленности. К тому же конкурентами выступили Брабант и Фландрия, с 1669 г. облагавшие высокими пошлинами привозившийся туда сахар и патоку. Ввозные пошлины на импортную патоку, установленные в 1668 г. Яном де Виттом в ответ на французскую политику в сахарной торговле, мало помогли делу. Мир в Неймегене в 1678 г. принес некоторое облегчение, поскольку по вновь вошедшему в силу французскому тарифу от 1664 г. пошлина на сахар была снижена
Генеральные штаты пошли еще дальше в этом отношении, отменив 16 октября 1751 г. все вывозные сборы с рафинада и с патоки, производимых в стране. Лишь из внимания к финансам адмиралтейств не решались сделать ввоз сахара-сырца совершенно свободным. Между заводчиками и купцами в этом вопросе не было, однако, согласия. В то время как сахарозаводчики и торговцы были едины в отношении к гамбургской конкуренции и необходимости путем полной отмены ввозных пошлин превратить Амстердам в большой рынок сахарного песка, они расходились в вопросе об отмене вывозных пошлин. Торговцы отстаивали отмену пошлин, заводчики были против этого. Торговля и промышленность оказались в двух враждебных лагерях. О дальнейшем снижении обложения не могло быть и речи, так как против этого были фискальные соображения и, кроме того, адмиралтейства крайне нуждались в деньгах для строительства флота. Новая конкуренция возникла с устройством рафинадного завода на голландском острове Сант-Эстатиус. В 1756 г. заводу разрешили производство рафинада, но лишь из сахара местного происхождения. Годы Семилетней войны оказались благоприятными для амстердамской сахарной промышленности, так как подвоз сахара из Франции встречал большие затруднения, между тем как амстердамские и гамбургские корабли под нейтральными флагами свободно отправлялись во французские вест-индские колонии, оккупированные англичанами. После заключения мира протекционистские тенденции снова повсеместно усилились, и в то же время увеличилось число сахарных заводов за границей, в особенности в Прибалтике.
В 1751 г., предварительно на два года, был разрешен свободный вывоз caxapa-рафинада, произведенного внутри страны. Это, однако, привело к различным злоупотреблениям: рафинадники делали свои заявки «in bianco» и стали беспошлинно вывозить рафинад, произведенный не внутри страны, а за границей. Это имело своим результатом разорение многих рафинадных заводов в Роттердаме, Мидделбурге, Гауде и т. д. Торговцы утверждали, однако, что дело обстоит иначе: по их мнению, снижение вывозных пошлин с рафинада вызвало усиленный привоз сахара-сырца; таким образом расширился рынок сырья для местной сахарной промышленности; вывозные пошлины вызывали повышение цен сахарного песка, что было вредно для рафинадных сахарозаводчиков. Торговцы утверждали далее, что именно высокие вывозные пошлины на сахар-сырец должны были привести в конце концов сахарную промышленность и торговлю сахаром к упадку.
Установленный 2 сентября 1771 г. Генеральными штатами тариф лишь частично удовлетворил желания рафинадозаводчиков. Вывозная пошлина на сахар-сырец осталась, но вместе с тем осталась в cиле и проведенная отмена вывозных пошлин на рафинад местного производства. Дальнейшая уступка заводчикам рафинада заключалась в том, что в 1776 г. штаты Голландии предоставили им на два года премию в 4 гульд. за каждую тысячу фунтов ввезенного сахарного песка. Но в 1781 г. эта премия была отменена. Это покровительство в отношении голландских сахарозаводчиков вызвало жалобы со стороны сахарозаводчиков других провинций; утрехтские заводчики справедливо указывали на то, что выдача премии стоит в противоречии со ст. 18 Унии, исключавшей подобное покровительство.
В особенно критическом положении оказались амстердамские заводчики рафинада во время войны северо-американских колоний за независимость, когда сахар из занятых англичанами французских вест-индских колоний стал поступать в Англию в таком количестве, что английские сахарозаводчики стали продавать сахар по всей Европе по столь низким ценам, что свели на-нет голландскую конкуренцию. Вывоз на Восток и вся вообще восточная торговля сильно пострадали, так как они зависели от торговли сахаром с этими областями. Штаты Голландии объявили тогда премию в 15 гульд. за каждую тысячу фунтов ввезенного сахарного песка. Уже спустя год после этого выданные премии превысили 1,5 млн. гульд., причем Дордрехт получил 125 957 гульд., Амстердам — 1 232 069, Роттердам — 221 624 гульд. В среднем, таким образом, каждый из 108 амстердамских рафинадных заводов получил 11 400 гульд. Но премии не вызвали снижения цен на сахар и не привели к расширению сбыта за счет более дешевой продажи сахара на внешнем рынке. Имевшее же место некоторое увеличение сбыта сахара в Европе объяснялось мероприятиями Франции против английского влияния в вест-индских колониях. Поэтому спустя год выдача премии вновь была отменена. В течение ближайших за тем лет цены на сахарный песок сильно повысились. В 1795 г. они были более чем в два, раза выше, чем в 1776 г. Стали вывозить сахарный песок из Батавии, но ее производительность была еще невелика[146].
В историко-экономическом отношении внутреннее развитие голландской сахарной промышленности дает много интересного. На нее, как и на многочисленные другие отрасли промышленности, давил целый ряд мелких, в целом, казалось бы, незначительных, однако очень ощутительных поборов городского или торгового характера. Сюда надо отнести сбор с ласта и торговый сбор (veilgeld), взимавшиеся с судоходства, далее — налоги, идущие еще от графских времен, такие как весовой и маклерский. До установления акциза на сахар, т. е. до обложения внутреннего потребления, в XVII и XVIII вв. дело не дошло. Проекты установления акциза, выдвигавшиеся в 1627–1641 гг. потерпели неудачу из-за сопротивления Амстердама. Также провалилось сделанное в 1640 г. предложение о взимании пошлины в размере 5% со стоимости импортируемого сахарного песка{458}. Лишь патока, к большому недовольству несостоятельного населения, для которого она составляла предмет питания, была в течение короткого времени, с 1671 по 1679 г., обложена налогом. Взимание этого налога встретило большие затруднения. Фрисландия соглашалась на этот налог при условии одновременного обложения иностранного масла в размере 25 фламандских фунтов за бочку, а также соответственного обложения сыра и других жиров{459}.[147] Лишь после принятия в 1671 г. предложения об обложении масла и сыра в размере 25% стоимости удалось также обложить налогом и патоку. Однако в 1673 г. Гронинген (город и провинция) заявил, что прекращает взимание этой пошлины до тех пор, пока будет практиковаться беспошлинный ввоз масла, сыра и сала в Голландию и Зеландию. В 1679 г., после длительной борьбы, Генеральные штаты отменили пошлину на патоку{460}.
Своей сахарной промышленности Амстердам не предоставил каких-либо привилегий. Дордрехт, в котором до 1686 г., по-видимому, не было сахарных заводов, наоборот, оказывал покровительство иммигрантам-сахароварам. Мидделбург также еще в 1627 г. пошел навстречу одному переселившемуся из Руана сахарозаводчику, а впоследствии еще и другим. В Мидделбурге в 1752 г. было два больших рафинадных завода, которые закрылись в 1770 г.{461}.
Вполне понятно, что экономический интерес к колониям часто совпадал с интересами отечественной сахарной промышленности. Сахарные плантации, заложенные с 1637 г. на Яве, снабжали в середине того же столетия голландский рынок частью необходимого сырья; это снабжение прекращалось, когда увеличивался привоз из вест-индских колоний. Лишь в начале XVIII в. производство сахара в Ост-Индии увеличилось; однако этот сахар был плохого качества, что, возможно, объяснялось злоупотреблениями чиновников. К тому же он очень плохо приспособлялся к колебаниям цен и спросу со стороны амстердамского рынка, тем более, что на этот рынок оказывал сильное влияние подвоз сахара из Вест-Индии. Так как кофе оказался весьма прибыльным экспортным продуктом, то он стал вытеснять культуру сахара в Ост-Индии. Однако в Голландию все еще импортировалось много яванского сахара. Потребители в разных странах Азии в значительной степени также снабжались сахаром с Явы. Со второй половины XVIII в. сахар, благодаря повышению цен, снова занял видное место в экспорте Ост-Индской компании; часто, однако, вследствие недостатка в тоннаже, подвоз сахара оказывался недостаточным{462}.
Из других голландских владений, помимо Бразилии, сахарная промышленность которой после изгнания голландцев переместилась в Вест-Индию, главными поставщиками сахара для метрополии сделались в XVII в. Сант-Эстатиус, Суринам, Эссекебо, Демерара, Бербис. Несмотря на тяжелые социальные условия и восстания негров-рабов, Суринам, благодаря своему сахарному производству, оказался наиболее прибыльной американской колонией Нидерландов. Амстердам издавна состоял участником этой суринамской промышленности и был заинтересован в эксплоатации этой колонии; поэтому он снабжал ее большими средствами. Своими субсидиями он достиг того, что не только голландские владения, но также и датские вест-индские острова отправляли свою продукцию в Амстердам[148]. Эссекебо, где преобладало влияние Зеландии, с 1661 г. также поставлял метрополии много сахару. В XVIII в. в Бербис развилось производство сахара, в котором Амстердам в финансовом отношении оказался весьма сильно заинтересованным; предприятия работали там не без успеха. Все же в этих колониях ощущался недостаток рабов; и, кроме того, они страдали от плохого управления. Продукция их много уступала продукции французских колоний. В то время как в 1788 г. все французские колонии производили 188 350 тыс. фунтов сахара, а английские в 1781–1785 гг. в среднем — 158 млн. фунтов в год, продукция голландских колоний составила всего 18 млн. фунт.{463}
Большие перемены происходили в солеваренной промышленности. Соль всегда являлась важным продуктом в нидерландском импорте; она поступала из Испании, Португалии, Франции, а затем переотправлялась из Нидерландов вверх по Рейну или в Балтийское море. Уже очень рано стали добиваться замены импортной соли солью, полученной путем рафинирования из морской воды. Так, в Роттердаме, Эдаме и Дордрехте возникло несколько солеварен{464}. Впоследствии от получения такой соли пришлось отказаться, так как для засолки сельдей испанская и французская соль оказалась более пригодной. Начали было ввозить грубую каменную и морскую соль, которую растворяли в морской или пресной воде и полученный рассол выпаривали затем в открытых противнях. Эту соль также начали экспортировать за границу и энергично выступали против мероприятий, которые могли бы вредить этому экспорту, например против объявленной в 1649 г. майнцским курфюрстом соляной монополии{465}.[149] Впоследствии эти солеварни сократились, а с упадком торговли солью они вообще потеряли значение{466}. Для рыбной промышленности большей частью потребляли португальскую и испанскую соль, которая не рафинировалась, а отправлялась покупателям в виде грубой соли. Рафинированная же соль, напротив, стала главным образом предметом торговли. Импорт грубой соли, преимущественно из Германии, был весьма значителен.
В середине XVII в. в Нидерландах развилась табачная промышленность. Импортированный табак, поступавший в первую очередь из Бразилии[150], а впоследствии также из Вест-Индии и Северной Америки (штаты Кентукки, Вирджиния), требовал предварительной обработки до потребления его в виде курительного, нюхательного или жевательного табака. В середине столетия в Нидерландах началась оживленная торговля северо-американским табаком. Табак получали непосредственно из Мериленда и Вирджинии. Складочный пункт вирджинского табака переместился из Англии в Мидделбург, Флиссенген и Роттердам{467}. Но когда англичане вытеснили голландцев из их колонии Новые Нидерланды, то и торговля табаком вновь перешла в руки англичан. В Нидерландах, однако, удерживалось значительное табачное производство. Кроме того, Нидерланды сами разводили табак{468}; он, правда, не был пригоден для курения, во всяком случае при более высоких требованиях, но тем не менее вывозился в значительных количествах{469}.[151] В результате развитой торговли табаком и большого потребления внутри страны табачная промышленность сильно развилась[152]. Вся Рейнская область, поскольку она не потребляла пфальцский табак, получала голландский и заокеанский табак из Амстердама{470}. Кельнские фабрики нюхательного табака были устроены по образцу голландских{471}. Гамбургские табачные фабриканты получали сырье большей частью из Голландии. Лишь в XVIII в. варинасский табак, который до того постоянно поставлял Амстердам, стал ввозиться в Гамбург непосредственно из испанских колоний{472}. Бременские фирмы устроили тогда филиалы в Амстердаме для того, чтобы вывозить оттуда канастерский и другие популярные сорта табака{473}. После Семилетней войны табачная промышленность стала падать. Как в табачной промышленности, так и в торговле табаком главными центрами на континенте стали Гамбург и Бремен{474}.
Важное значение имела бумажная промышленность. В конце XVI в. голдандеры {475} имелись около Дордрехта, а в начале XVII в. бумага производилась в Велюве. Значительный подъем этой промышленности начался после того, как в 1672 г. много бумажных фабрикантов бежало из Гелдерланда в Северную Голландию, именно — в Зандейк, где было устроено несколько фабрик серой и белой бумаги{476}.[153] Бумажные фабрики возникли также в Лейдене, Гауде и Гронингене. В середине XVIII в. в бумажной промышленности на Зане было занято до 130 человек, большей частью женщин. Вывоз голландской бумаги был временами довольно оживленным{477}.[154] Во второй половине столетия бумажная промышленность сильно сократилась в результате французской и бельгийской конкуренции, которая еще более обострилась в связи с изданным этими странами запрещением вывоза тряпья{478}.[155] В бумажной промышленности также сказывался консерватизм, приверженность к усвоенным производственным методам, типичные для нидерландской промышленности вообще; все это задерживало ее развитие{479}.
Следует еще остановиться на некоторых не столь обширных, но порой экономически очень важных отраслях промышленности.
Специфически голландской отраслью промышленности являлась фаянсовая. Центром ее был Делфт. Возникнув в конце XVII в., она достигла высокого развития в XVIII в. и превзошла даже французскую фаянсовую промышленность. Она работала главным образом на экспорт{480}. В Гааге пытались создать также фарфоровую промышленность. Работавшая с 1776 по 1790 г. фарфоровая фабрика давала хорошую продукцию{481}. Ост-Индская компания уже в XVII в. энергично импортировала китайский фарфор. В XVIII в. фарфор служил корабельным балластом при перевозках чая в Европу Ост-Индской компанией{482}. В конце столетия делфтская промышленность пришла в упадок в результате конкуренции со стороны английских фаянсовых изделий, хотя последние были обложены высокой пошлиной. В 1809 г. в Делфте было всего 6 фабрик старого типа[156] с 24–30 рабочими на каждой{483}. В Роттердаме производились также цветные изразцы и частично фаянс. Для изготовления потребляли землю и глину из Дорника и Делфта[157].
Одно время значение получило производство трубок. Когда с начала XVII в. в Нидерландах распространилось курение табака, то в первое время пользовались каменными трубками. Затем стали ввозиться глиняные трубки из Англии. Английские трубочные мастера, употреблявшие английскую или кельнскую глину, поселились в 1620–1630 гг. в Роттердаме{484}. В 1627 г. Генеральные штаты предоставили Франхойсу Иоришу привилегию сроком на восемь лет на право монопольной продажи глиняных трубок{485}. Затем производство это в большом масштабе началось в городе Гауда: половина Европы снабжалась продукцией этого города. В 1751 г. в Гауде было 374 трубочных мастера{486}. Но в конце XVIII в. промышленность эта пришла в упадок из-за большой конкуренции со стороны заграницы, в особенности Пруссии и Англии[158].
Следует упомянуть еще о производстве кирпича. При полном отсутствии естественного камня и при свойствах почвы большей части страны, которые делали необходимым мощение даже сельских дорог, приходилось заботиться о создании промышленности искусственного камня. В Голландии поэтому важным промыслом стало производство кирпича, который служил не только для строительства домов, но и для мощения дорог. Важнейшим производственным процессом в этой промышленности являлось составление правильной смеси из речной глины и песка. Имеются сведения, что около 1661 г. в Рейнланде (Rhijnland) существовало по меньшей мере 39 кирпичных заводов, которые в 1633 г. образовали здесь картель, просуществовавшую много лет и точнейшим образом регулировавшую производство{487}. Три печи производили тогда около 1 900 тыс. кирпичей в год, т. е. каждая печь давала, в круглых цифрах, 620 тыс. кирпичей{488}.[159]
Наконец, надо еще упомянуть о мыловаренной промышленности, к которой тесно примыкала маслобойная промышленность и торговля растительным маслом. В Амстердаме производство технического масла для мыла велось издавна. Качество амстердамского мыла регулировалось предписаниями властей{489}.[160] Хотя производство масла и мыла было свободно, тем не менее Амстердам выступал против импорта плохого масла, которое могло вредить фабрикации мыла, строго запретив в 1618 г. его ввоз. В 1621 г. было также запрещено смешивать масло с ворванью, что являлось свидетельством расширившегося потребления ворвани, доставлявшейся китобойным промыслом. В Гарлеме в XVII в. было 4 мыловаренных завода{490}. Значительна была также торговля содой — основным материалом для мыла{491}.[161]
В Амстердаме мыловарение нередко было связано с крупной оптовой торговлей. Спигель (умер в 1667 г.) и Панкрас (умер в 1649 г.) были мыловарами и директорами Ост-Индской компании. Ян Марселис (1707–1745) был мыловаром, Ян Дюэйн (1525–1589) — мыловаром и торговцем маслами{492}. Все эти лица были членами городского совета (Vroedschap), что служит свидетельством большого значения этой промышленности. Она была довольно значительна еще в XIX в.; в 1829 г. в Зандаме было 120 маслобойных заводов{493}.
Вновь приходится подчеркнуть ТО' большое влияние, которое имела иммиграция иностранцев на некоторые отрасли голландской промышленности. Не лишне поэтому сделать общий краткий обзор этой иммиграции, так как она занимает особое место в экономической истории Голландии и придала нидерландской экономической жизни своеобразный характер. В массовой иммиграции можно выделить два периода: первый — с конца 70-х годов XVI в., когда шло переселение из южных провинций в Северные Нидерланды; второй — примерно 100 лет спустя, когда происходила иммиграция гугенотов из Франции после отмены Нантского эдикта. Между этими двумя периодами имел место ряд отдельных переселений.
Иммиграция XVI в., имевшая место в результате испанского террора, а затем в результате испанского завоевания Антверпена, охватывала в основном средние и более зажиточные слои. Иммигранты рекрутировались преимущественно из торговых и промышленных кругов. Эта иммиграция направлялась главным образом в западные и северные провинции: в Зеландию и Голландию, расположение которых обеспечивало беженцам большую безопасность. Вряд ли какой-либо город в этих провинциях остался не затронутым этой иммиграцией. Беженцы повсюду стали внедрять свои ремесленные и промышленные знания и опыт и принесли сюда много нового из высокоразвитой брабантской и фламандской экономической жизни. Много спорили о размерах и влиянии этой иммиграции. Размеры ее часто сильно преувеличивались; одни определяли ее в 300 тыс., другие — в 125 тыс.{494} Если учесть, что еще в 1623 г. население Северных Нидерландов составляло всего 1,5 млн. чел., что Лейден, в котором число иммигрантов было особенно значительным, имел около 1620 г. всего 45 тыс. жителей, то приведенные выше цифры придется, конечно, признать слишком высокими. Неправильно также утверждение, что в 1581 г. 26% всего северо-нидерландского населения состояло из южно-нидерландских переселенцев{495}.[162] Если в оценке численности переселенцев приходится придерживаться более скромных цифр, то не подлежит все же никакому сомнению, что влияние этой иммиграции было весьма значительно. Оно, в сущности, не зависело даже от численности иммигрантов. Но сила этого влияния также несколько преувеличена.
Так, несмотря на все значение, которое имела иммиграция с Юга, в колониальных предприятиях впереди все же шли северо-нидерландцы. Справедливо указывали на то, что при основании первых Ост-Индских компаний, предшествовавших созданию объединенной Ост-Индской компании, южно-нидерландские переселенцы не принимали почти никакого участия. Экспедиции же Усселинкса и Маухерона, которые оба были южно-нидерландцами, отнюдь не были образцовыми{496}.[163] Деятельность южно-нидерландцев меньше всего была направлена на заокеанские предприятия, а своему расцвету в XVI в. Антверпен в первую очередь был обязан не нидерландцам, а итальянцам, немцам, португальцам и евреям{497}. В отношении торговой деятельности можно, наоборот, считать, что именно Южные Нидерланды указали Северным новые пути, хотя доказать это детально затруднительно.
В экономическом отношении Южные Нидерланды, несомненно, выделялись высоким развитием промышленной деятельности, и в этой области беженцы из Южных Нидерландов дали много ценного своим северным соседям, которых лишь частично можно причислить к их соплеменникам. Эти иммигранты ввели совершенно новые, до того в Северных Нидерландах не известные, отрасли промышленности и обогатили также старые отрасли лучшими методами работы, лучшими инструментами и пр. Это частично привело к полному перевороту в производстве, причем старые методы и старое оборудование были либо совсем отброшены, либо во всяком случае сильно модернизированы. Для некоторых видов промышленности, которые до того уже долгое время существовали в Северных Нидерландах, но которые по многим причинам успешно не развивались (стоит только указать на лейденскую суконную промышленность), иммиграция послужила основой для нового расцвета. Большая часть этих беженцев отправлялась еще дальше в чужие страны — в Англию, в особенности же в Германию, где они оказали такое же влияние на ремесло, промышленность и торговлю.
Северные Нидерланды приняли беженцев с распростертыми объятиями{498}.[164] Это диктовалось не только чувством человечности, не только общностью религии и национальным родством, а, без сомнения, и очень трезвыми, реальными расчетами. Там очень скоро поняли те большие выгоды, которые приносила стране иммиграция южно-нидерландцев, в большинстве своем обладавших изрядными материальными средствами. Как правило, в этих ожиданиях не обманулись, и расходы, понесенные при приеме и устройстве беженцев, полностью себя окупили. Богатые плоды, которые пожинало хозяйство Голландии от деятельности беженцев, оставили свои заметные следы во всей экономической истории этой страны. Эти иммигранты довольно быстро ассимилировались со старым населением, хотя в первое время власти многих городов относились отрицательно к принятию фламандцев и брабантцев в число полноправных граждан и ставили их в исключительное положение в качестве пришельцев{499}. Но зато часто, например в Гарлеме, им оказывали покровительство в хозяйственном отношении. В Зютфене иммигрантам часто за гильдейские взносы в половинном размере предоставляли право горожан — бюргеров; но затем такую практику прекратили, так как она стояла в противоречии с принципами цехового строя{500}. В Делфте в 1595 и 1596 гг. город заключил с фламандскими ткачами камвольных тканей соглашение о поселении в городе{501}.
Если рассмотреть географическое размещение промышленности, которую беженцы развили и оживили, то бросается в глаза тот факт (это, впрочем, весьма естественно), что беженцы устраивались преимущественно в таких местах, где отрасли промышленности, которыми они занимались у себя на родине, в основном существовали уже раньше. Так, например, в Лейдене поселились преимущественно брабантские и фламандские текстильщики. Выше уже было указано о влиянии этого переселения{502}. В Роттердам, известный своей старой текстильной промышленностью, из Южных Нидерландов переселилось много текстильщиков и красильщиков. Роттердам, как морской порт, естественно, в еще большей степени привлекал торговцев такими заокеанскими продуктами, как сахар, табак, пряности, краски. В начале XVII в. считали, что южно-нидерландский элемент в Роттердаме составлял одну пятую всего населения города. Иммигранты эти вначале считались иностранцами, и лишь постепенно -произошла полная ассимиляция их с коренным населением. Нет никаких сведений о влиянии иммиграции на развитие одной из важнейших отраслей хозяйства Роттердама — сельдяного промысла. Такое влияние, впрочем, было маловероятным, так как по своему социальному составу беженцы не имели никакого отношения к сельдяному промыслу{503}.
Наряду с Лейденом, пожалуй, больше всего пользы от переселения в этот период извлек Амстердам. После падения Антверпена в Амстердам устремился большой поток купцов, чиновников и рабочих. Это вызвало в 1578–1600 гг. настоящий экономический переворот: сильно возрос торговый капитал, частично возникли новые отрасли промышленности или стали расцветать старые. Из второразрядного порта Амстердам превратился в центр мировой торговли{504}.[165] В связи с этим амстердамская промышленность, в особенности отрасли, изготовлявшие предметы роскоши, как сатин, бархат, ковровые и мебельные ткани, а также мебельная промышленность, получила с притоком беженцев новый стимул и дальнейшее развитие. Если все эти отрасли промышленности в последующие времена в той или иной степени подверглись колебаниям конъюнктуры и лишь частично сохранились до новейшего времени, то одна отрасль, основанная иммигрантами в Амстердаме, удержалась и процветает там до настоящего времени, именно шлифовка алмазов.
Один антверпенец, Питер Гос, начал в 1588 г. шлифование алмазов{505}. В первоначальном развитии этого дела много неясного[166]. Эта промышленность сильно развилась лишь после того, как португальцы в XVII в. открыли алмазы в Бразилии. После 1640 г. португальское правительство сдало в аренду алмазные копи Бразилии штатам Голландии, причем братья Бретшнейдер предоставили необходимые для этого средства{506}. С этого времени промышленность эта стала быстро прогрессировать, причем большое участив в этом приняли евреи. Амстердам сделался почти монополистом в алмазогранильном деле.
Иной во многих отношениях характер носило переселение французских гугенотов в XVII в. В соответствии с этим иное оказали они и влияние на промышленность по сравнению с влиянием иммигрантов в XVI в. Эмиграция из Франции в небольших размерах началась уже в царствование Людовика XIII{507}. Но другой характер она приняла при его наследнике, в экономических и политических мероприятиях которого с 60-х годов XVII столетия самым недвусмысленным образом сказалась его враждебность Нидерландской республике. Усилившиеся до отмены Нантского эдикта притеснения французских гугенотов вызвали еще до войны 1672 г. бегство многих из них в Нидерланды. Вначале среди беженцев преобладали дворяне, которые стремились определиться на службу в нидерландской армии. Последующая эмиграция французов охватила уже все сословия. В Нидерландах приветствовали эту новую иммиграцию, так как научились ее высоко ценить. С начавшимся в XVII в. расцветом промышленности усилился также интерес к иммиграции[167]. Поэтому, когда был опубликован французский эдикт от 17 июня 1681 г., разрешавший детям протестантов, начиная с 7 лет, принимать католичество, штаты Голландии уже 25 сентября обнародовали плакат, в котором они обещали освободить поселившихся в стране реформатов на 12 лет от всех налогов и сборов{508}. Своими постановлениями от 23 сентября и 7 октября 1681 г. Амстердам обещал предоставить таким иммигрантам права граждан. Важнейшей из всех этих льгот было освобождение от подчинения гильдейскому праву[168].
Отмена в 1685 г. Нантского эдикта вызвала настоящее переселение народов; Нидерланды, как 100 лет тому назад, стали ближайшим прибежищем для гонимых; часть их направлялась в Германию.
Как и в прошлом, больше всего пользы извлекла для себя из этой эмиграции промышленность, получившая новые стимулы к расширению и развитию. Французская промышленность в последние десятилетия, в особенности благодаря экономической политике Кольбера, достигла большого расцвета. Нидерландская промышленность лишь с трудом могла с ней конкурировать, и ей было чему от французской промышленности поучиться. Переселение гугенотов облегчало оживленные торговые связи между обеими странами, существовавшие всегда, несмотря на все те препятствия, которые французская торговая политика с давних пор ставила сношениям с Нидерландами. В один только Амстердам в 1681–1684 гг., еще до отмены Нантского эдикта, прибыло больше 2 тыс. гугенотов{509}. Беженцы поселились также в Утрехте, Роттердаме, Дордрехте, Гертогенбосе, Гарлеме, Гронингене{510}. Так как республика жила в мирных условиях, то иммиграция не ограничивалась теперь одними лишь западными провинциями, как 100 лет тому назад, когда положение в стране было непрочным. Теперь беженцы расселились по всей стране. 17 сентября 1688 г. штаты Голландии еще более расширили льготы, предоставленные иммигрантам в 1681 г. Отдельные города также объявили о предоставлении аналогичных льгот. Так, Гарлем 11 января 1687 г. обещал иммигрантам освобождение от городских акцизов на 3 года, что тотчас вызвало заметный приток беженцев{511}.
Иммиграция в Нидерланды оказала влияние на самые разнообразные виды промышленности; вряд ли какая-либо отрасль промышленности осталась совершенно незатронутой ею. По сравнению с первой иммиграцией, за 100 лет до этого, влияние иммиграции XVII в. оказалось более многосторонним. Это соответствовало изменившимся с того времени экономическим условиям вообще, а также высокому развитию французской промышленности. Среди амстердамских иммигрантов наряду со специалистами в разных отраслях текстильной промышленности были многочисленные шляпники, рабочие шелковой промышленности, тесемщики, мыловары, позументщики, портные, перчаточники, парикмахеры, металлисты и оловянщики, бондари, литейщики, часовщики и игольщики, пуговичники, гребенщики, столяры, булочники, кожевники и ювелиры, свечники и вуальщики, аптекари и дубильщики и т. д.{512}
Большое значение имело также переселение отдельных крупных предпринимателей, представителей специальных видов промышленности. Им всячески шли навстречу; городские власти особенно интересовались новыми видами промышленности. Гугенот Пьер Бай стал получать с 1682 г. очень значительные субсидии, но под тем непременным условием, что он устроит исключительно такие мануфактуры, каких до того не было в городе{513}. В Амстердаме особенно покровительствовали представителям текстильной и шелковой промышленности; покровительство оказывали также ювелирным мастерским, шелковым мануфактурам, т. е. преимущественно промышленности предметов роскоши{514}. В Амстердаме и Роттердаме стало процветать шляпное дело, так как в связи с иммиграцией шляпников штаты Голландии отменили налоги на вывоз шляп и, наоборот, повысили ввозные пошлины на шляпы{515}. Важное значение иммиграция имела также для развития бумажной промышленности. Многие французские фабриканты бумаги, возобновили свое высокоразвитое производство в Нидерландах, так что голландская бумажная промышленность скоро затмила собою французскую.
Больше всего выгод извлек из этой иммиграции Гарлем. Здесь уже в 1666 г. возникла фабрика зеркал, в 1679 г. — стеклодувный завод, затем суконные, шелкоткацкие (тафтовые), чулочные, шапочные, потом тюлевые, нитяные и прядильные фабрики. Город быстро расцвел. В Дордрехте началось оживление в ювелирном деле, в суконной и нитяной промышленности. В Зандаме между 1680 и 1690 гг. возникли красильни и фабрики нюхательного табака. В Гауде в 1692 г. совет города стал выдавать суконщикам премии, которые в 1695 г. были даже увеличены{516}. В Мидделбурге за период 1685–1698 гг. 227 французских беженцев получили право бюргеров; в том числе: 8 портных, 15 ткачей, 9 чесальщиков шерсти, 10 сапожников, 3 шляпника и т. д.{517}. Иммиграция способствовала также большому развитию книжной торговли и типографского дела. Французские законы о цензуре оказали еще раньше заметное влияние на развитие этой отрасли в Нидерландах, теперь же широко развилось не только печатание французских книг, но и очень оживленная книжная торговля, которая принесла стране большую пользу в культурном, политическом и экономическом отношениях. До сосредоточения книжной торговли в Лейпциге Нидерланды были центральным пунктом этой торговли{518}.
Хотя иммиграция гугенотов оказала, без всякого сомнения, сильное влияние на нидерландскую промышленность, тем не менее ошибочно было бы считать, что лишь иммиграции следует приписать возникновение настоящих мануфактур{519}. Этому противоречит тот факт, что еще раньше существовал целый ряд предприятий фабричного типа[169] или в форме домашней промышленности, которые — входили ли они в цехи, или нет, — в отличие от индивидуальных ремесленных мастерских, считались полноценными мануфактурами. Как было указано выше, на текстильную промышленность. Лейдена гугеноты оказали лишь очень небольшое влияние. Правда, беженцам во многих случаях путем отмены отдельных цеховых ограничений предоставляли возможность более свободно заниматься своими промыслами, но нужно учесть, что затем эти ограничения частично вновь восстанавливались{520}.[170]
18 июля 1709 г. штаты Голландии постановили признать за иммигрантами право натурализации. 17 марта 1710 г. Зеландия вынесла аналогичное решение, и все эти постановления 21 октября 1715 г. были подтверждены Генеральными штатами. По существу эти льготы являлись лишь официальным признанием прежних решений, после того как для гугенотов окончательно исчезла надежда когда-либо вновь вернуться на родину{521}. Предоставление беженцам льгот часто вызывало недовольство местного населения, а порой чрезмерные притязания гугенотов делали их менее популярными в стране{522}.
Важнее этих отдельных явлений были те новые виды промышленности, которые ввели беженцы и которые, казалось, открывали для Голландии перспективу превращения в индустриальную страну. Они побудили Голландию отказаться от старых принципов своей экономической политики, базировавшейся на свободной внешней торговле, и вступить на путь протекционизма. Зачатки этой политики можно проследить еще ранее. Уже в ставках конвойного и лицентного сборов 1625 и 1651 гг. можно было обнаружить протекционистские моменты{523}; постепенно торгово-политические соображения выступили на передний план и вытеснили соображения чисто фискальные{524}. Протекционистская политика Франции заставила Голландию около 1667 г. в интересах промышленности прибегнуть к торгово-политическим репрессивным мерам. С 1672 г. промышленность стала добиваться постоянного покровительства путем запрещения ввоза, но систематически эта политика не проводилась[171].
Политика Франции, боровшейся против нидерландской промышленности, а также стремление оказать покровительство промышленности, которая возникла или оживилась благодаря иммигрантам, побудили Нидерланды к мероприятиям, не свободным от протекционистских тенденций. Но промышленности, искусственно созданной на основе преходящей конъюнктуры, было невозможно в течение длительного времени противостоять конкуренции французской промышленности, работавшей на более широкой национальной базе{525}. Очень скоро выяснилось, что по качеству товары, произведенные новосозданной нидерландской промышленностью, уступают французским, в особенности шелковые, бархатные и другие дорогие ткани. Расцвет нидерландского ювелирного дела и производства парчи, позументов и т. д. являлся в меньшей степени результатом переселения беженцев, чем результатом чумы, которая свирепствовала в Марселе в 1720–1721 гг. и вызвала невыполнение сделанных там заказов и передачу последних Амстердаму. После прекращения чумы заказы стали вновь поступать во Францию, так как в Голландии производство обходилось значительно дороже{526}.[172] Нидерландские фабрикаты выделялись своей однородностью и солидностью, но ощущался недостаток в искусстве, которое было свойственно французам и которое делало их способными быстро приспособляться к изменчивости моды. Это полностью выявилось после того, как опять возобновились более свободные сношения с Францией. Выяснилось тогда, что созданная беженцами промышленность является в Нидерландах чем-то чуждым, что носители этой промышленности лишь с трудом сумели приспособиться к нидерландским условиям, что в Нидерландах промышленность эта поддерживается не ради нее самой, но в интересах торговли и ее расширения. Если оставить в стороне внутренний рынок, не слишком емкий для предметов роскоши, то промышленность эта своей репутацией была обязана именно развитой торговле, которая быстро обеспечила ее продукции хороший сбыт, что, в свою очередь, способствовало улучшению ее качества. Если в конце концов промышленность эта все же пришла в упадок, то объясняется это целым рядом причин. Здесь одновременно действовали как заграничная конкуренция, так и дороговизна жизни и высокая заработная плата в Голландии[173]. Дороговизна объяснялась главным образом возросшими после Утрехтского мира поборами, которыми стали облагаться не только ставшая менее прибыльной в то время торговля, но также и промышленность, в особенности же внутреннее потребление{527}
Упадок не ограничился, однако, одними лишь новыми видами промышленности, основанными французскими гугенотами[174]; он охватил также ряд старых, коренных голландских отраслей, на которые иммиграция оказала свое влияние, выразившееся в том, что эти отрасли перешли к производству предметов роскоши. Как уже было указано, в упадок пришла, частично по причинам внутреннего порядка, лейденская текстильная промышленность, а также и промышленность Гарлема, где население сократилось с 60 тыс. в 1690 г. до 25 тыс. в 1754 г. В Энкхёйзене и Хорне имело место такое же уменьшение населения. В Энкхёйзене в 1632–1732 гг. были снесены 1290, а в Хорне в 1700–1760 гг. — 568 домов{528}.[175]
Этот общий промышленный упадок приписывали тому, что в Нидерландах якобы отсутствовало широкое понимание народнохозяйственных вопросов, а также несчастному стремлению во всем подражать Франции и проводить у себя политику Кольбера, забывая при этом, что экономические мероприятия должны соответствовать особенностям различных стран. Для Нидерландов французские покровительственные законы не годились. Цель и задачу Нидерландов должна была составлять не промышленность, а всемирная торговля; искусственно насажденная промышленность должна была погибнуть, едва восстановятся нормальные экономические условия[176]. Новые виды промышленности носили временный, преходящий характер. Самое их возникновение было вызвано, упадком нидерландского экспорта во Францию в результате французской экономической политики; сокращение же экспорта, естественно, вызвало также уменьшение импорта из Франции, вследствие чего Нидерланды были вынуждены развивать собственное производство, а иммиграция гугенотов открыла для этого особенно благоприятные возможности. Все шло хорошо, пока продолжали существовать эти предпосылки и пока новые виды промышленности были конкурентоспособны. С восстановлением мира резко выступило противоречие между характером Нидерландов как торгового государства, всеобщего рынка и складочного места, где по самой низкой цене можно было приобрести любые товары, и их характером как индустриального государства, которое было склонно и вынуждено охранять свою промышленность искусственными мерами{529}. Купец должен был сообразовываться с желаниями своих покупателей; он не желал, да и не мог заставить чужие народы приобретать преимущественно изделия нидерландской промышленности. Поэтому связь с искусственно поддерживаемой отечественной промышленностью оказалась для него обременительной и стеснительной. В результате новые промышленные предприятия стали постепенно исчезать.
В то время как старые виды промышленности, продукция которых благодаря беженцам улучшилась и модернизировалась, как, например, кожевенная, сахарно-рафинадная, производство буры, камфоры и свинцовых белил в Амстердаме, Роттердаме, Схидаме, Утрехте, Дордрехте и т.д., продолжали еще существовать, предприятия, производившие предметы роскоши, быстро сошли на-нет.
При этом обнаружилось такое положение денежного рынка, которое прямо противоречит интересам промышленности, имеющей прочные корни в стране. Без кредита производство шелковых и прочих материй не могло существовать, но денежный рынок видел для себя выгоду не только в туземной промышленности, но столь же и в иностранной. Шелковая промышленность Пьемонта, Италии и Франции легко получала на амстердамской бирже кредит на два года, Что оказывалось очень убыточным для местных фабрикантов вследствие повышения цен{530}.
Во второй половине XVIII в., после того как прекратила свое существование большая часть созданных гугенотами новых видов промышленности, общий упадок охватил также остаток сохранившихся еще старых видов промышленности. Причину тому следует искать не в одной только промышленности, а также в вышеупомянутой эгоистической экономической политике городов, не разрешавших деревне принимать участие в промышленной деятельности. Промышленность, возможно, держалась бы более длительное время, если бы торговлю не притесняли в такой степени, если бы на нее не переложили налогового бремени, созданного всеми прежними войнами, что принесло большой вред этой самой важной отрасли деятельности. Предпринимавшиеся во второй половине столетия попытки задержать этот упадок, поддержать промышленность выдачей премий и другими льготами, а также путем научного инструктирования, посредством создания научных обществ — не могли более сдержать неумолимый ход вещей. Бесполезными оказались также постановления штатов Голландии, принятые ими в 1749 и 1753 гг., которыми был запрещен вывоз инструментов, особенно для шелкопрядилен, шерстяных и прядильных фабрик и т. д.; напрасным также оказалось постановление от 24 декабря 1751 г. о запрещении вербовки мастеров для заграницы. Всеми этими мерами нельзя уже было спасти от гибели шелковые фабрики и лесопильные заводы{531}. Этим нельзя было добиться устранения германской текстильной промышленности, а также лесопильных заводов, созданных русскими и датчанами, начавшими непосредственную торговлю лесом с Пиренейским полуостровом.
Скоро в Голландии стали отдавать себе отчет в бесполезности для промышленности, вырабатывающей более дорогие изделия, даже таких мероприятий, как запрещение ввоза. Когда в Англии (где с основанной там шелковой промышленностью проделывали такие же опыты) в середине XVIII в. был запрещен ввоз иностранных шелковых товаров, то в Нидерландах, вопреки желанию фабрикантов, не последовали этому примеру, так как интересы торговли требовали свободной конкуренции.
Таким образом, нидерландцы в своем отношении к созданной или оживленной гугенотами промышленности остались как бы стоять на полпути. Вначале иммигрантов привлекали далеко идущими обещаниями, затем их стали лишать этих льгот, потом не оказали им против заграницы никакой защиты, в которой они нуждались. Сохранение льгот внутри страны не могло оказать существенного влияния на промышленность. В сфере же внешней экономической политики были проявлены нерешительность и колебания между интересами торговли и интересами промышленности. Политика, целиком направленная на покровительство промышленности, была чужда Нидерландам и должна была быть им чужда вследствие дуалистического характера их экономики.
Сомнительно, насколько верно утверждение, выдвигаемое в связи с судьбой, постигшей промышленность, основанную французскими гугенотами, будто нидерландцы вообще неприспособлены к фабричной промышленности: против этого говорит опыт более старых времен{532}. В различных отраслях голландской промышленности уже в XVII в. господствовала мануфактура, например в роттердамской текстильной промышленности, а впоследствии — в сахарной. Высота заработной платы также не могла служить препятствием для развития мануфактурного производства[177]. Заработная плата составляла в средине XVIII в. 4 гульд. в неделю, т. е. была выше, чем в Англии и Франции{533}.[178],[179] Но именно эта относительно высокая заработная плата привлекала многих рабочих из-за границы, особенно немцев.
Из коренных местных видов промышленности XVIII столетие пережили лишь отрасли, стоявшие в тесной связи с изготовлением жизненно необходимых для населения предметов или с продукцией колоний. К ним принадлежали: пивоварение, судостроение, сахарная и табачная промышленность, наконец, небольшая часть швейной промышленности, причем все это в сильно сокращенном объеме. Некоторые виды промышленности, получившие развитие в Голландии благодаря тому покровительству, которое оказывалось иммигрантам, переместились за границу и оттуда стали конкурировать с нидерландской промышленностью. Промышленность, оставшаяся в Голландии, не имела прежнего размаха; она вступила на путь подражания заграничной в таких размерах и с таким бесстыдством, что приходится буквально удивляться. Так как спрос на местные материи сильно пал, то начали прибегать к простой фальсификации, наклеивая на материи, изготовленные внутри страны, фальшивые ярлыки, и вывозили их во Францию как английские. Голландское полотно, упакованное и штампованное по французскому образцу, отправлялось на Кубу и в Порто-Рико. Только такими обманными средствами качественно ухудшившейся промышленности удавалось еще некоторое время держаться{534}.
Пока в промышленном производстве господствовали цеховые статуты, они мешали как эксплоатации рабочей силы, так и мелочной конкуренции[180]. Иное положение создалось, когда в связи с иммиграцией цеховой строй стал давать трещины и в отдельных отраслях промышленности стала преобладать мануфактура. В лейденской суконной промышленности уже в первой половине XVII в. широкое распространение получил женский и детский труд. В Лейден прибывали дети из отдаленных местностей, даже из Льежа. Попечение властей ограничивалось вначале предохранением детей от жестокого обращения и запрещением нищенства{535}. Принятый в 1682 г. с распростертыми объятиями в Амстердаме французский фабрикант Пьер Бай получил разрешение использовать в своих мануфактурах 240 детей, взятых из сиротских домов и домов призрения{536}. Детский труд стал также правилом и в других предприятиях. В Роттердаме сиротский дом поставлял рабочую силу{537}. С этого времени детский труд никогда более не исчезал из некоторых видов промышленности.
Рабочий день был продолжительным. Например, около 1661 г. в амстердамской суконной промышленности двенадцатичасовой рабочий день не был редкостью{538}. Воскресная работа была частично запрещена, частично «на основе взаимной договоренности» допускалась{539}. Работа была крайне непостоянна[181].
Производство в основном носило ремесленный характер и концентрировалось в мелких мастерских. Развитие машин находилось еще в начальной стадии. Лишь медленное усовершенствование машин и инструментов, введение сукновалки, катков и пр. привели к улучшению продукции; только в немногих отраслях (о них было сказано выше) внедрились мануфактурная организация труда и методы производства.
Заработная плата рабочих была в целом неплохой; за границей ее считали высокой{540},[182] и неоднократно ею объясняли упадок голландской промышленности[183]. Конфликтов из-за заработной платы было сравнительно мало[184]. Власти в общем не вмешивались в конфликты. Лишь редко они выступали как посредники или примирители, например в 1672 г., когда в Лейдене вспыхнули волнения среди рабочих{541}, или в 1717 г., когда бастовали подмастерья-суконщики{542}. Рабочие этой отрасли вообще отличались непокорностью, и власти энергично боролись против тайных собраний, которые поддерживали эту непокорность{543}.[185]
Беспрерывно возникали то в одном, то в другом месте волнения, которые большей частью объяснялись недовольством налогами или безработицей, а иногда также религиозными причинами. В общем вполне понятно, что в таком торговом городе, как Амстердам, классовые противоречия были менее значительны, чем в таком промышленном центре, как Лейден{544}.
Жилищные условия бедного люда особенно ухудшились с середины XVII столетия, с увеличением численности населения. Явно неблагоприятное влияние оказал в этом отношении приток иммигрантов{545}.[186]
Поразительно, как рука об руку с возраставшим благосостоянием страны усиливались явления, которые можно рассматривать как признаки упадка экономической жизни, а именно: нищенство, бродяжничество, бедность. Несмотря на наличие многих учреждений против бедности и праздности и даже применение принудительного труда{546},[187] это зло никогда полностью не было искоренено. При ухудшении экономических условий в результате войн, вызывавших большую нужду, коммерсанты и судовладельцы жили за счет прежде накопленных капиталов, между тем как значительная часть трудящихся классов голодала. До того как стали практиковать повышение налогов, с тем чтобы на полученные средства организовать работу для безработных, власти в трудные времена предпочитали приостанавливать общественные работы. Так, в 1652 г., во время войны с Англией, власти прекратили постройку амстердамской ратуши{547}. Лишь с 1672 г., когда нужда стала все более и более расти, были приняты некоторые меры попечения о бедных{548}.
В случаях крайней нужды, в особенности продовольственного характера, принимались общественные меры. Амстердам при этом показал, что в борьбе с такими бедствиями хозяйственный опыт его правителей может принести пользу обществу. Так, в 1623, 1629, 1630 гг. при остром недостатке зерна городские власти заблаговременно втихомолку скупили много зерна и затем продавали его булочникам. Город при этом понес денежные убытки, но ему зато удалось воспрепятствовать повышению хлебных цен{549}. Чтобы предупредить запрещенную скупку зерна, в 1623 г. по примеру 1595 г. пород обязал каждого торговца — горожанина или иностранца, — который продавал зерно в Амстердаме, сообщить городским властям место, где хранятся его запасы зерна, а также цену, по которой он предполагает продавать или уже продал свое зерно. Торговец был связан этой ценой и обязан был продавать свое зерно по этой цене в розницу. Таким путем стремились удерживать цену зерна на каком-то среднем уровне и не допускать вздувания цен. Несмотря на собственную нужду, Амстердам снабжал тогда своими запасами окрестности. Хуже всего было положение в 1630 г.[188]. Пришлось прибегнуть к запрещению винокурам и пивоварам потреблять пшеницу и рожь; хлеб стали выпекать из смеси ржи, ячменя и бобов. Однако даже тогда не хотели препятствовать свободной торговле; поэтому Амстердам противился планам штатов Голландии
5. СУДОХОДСТВО
Значение судоходства для нидерландской экономики трудно переоценить. С конца средневековья судоходство составляло основу могущества Нидерландов; судоходство создало нидерландцам славу народа мореходов. На судоходстве покоилось также политическое значение Нидерландов, которое, правда, удержалось сравнительно короткое время, но было столь велико, что эта маленькая страна могла померяться силами с такими великими державами того времени, как Испания, Англия, Франция. Когда же военно-морское могущество Нидерландов пришло в упадок, его место заняла власть денег и кредита.
В деле установления своего морского могущества голландцы в одном пункте отличались от англичан. Они относились отрицательно к простым пиратским рейсам, которые еще в XVI в. вели англичане. Они с самого начала преследовали преимущественно экономические цели; морское могущество им нужно было для торговли и судоходства. Правда, голландцы, так же как и англичане, неохотно отдавали обратно то, что раз захватили. В 1626 г. венецианский посол писал, что «в их сердцах материальный интерес действует, как жестокий тиран»{550}.
Надежные данные о размерах нидерландского торгового флота в более далекие времена отсутствуют. Поэтому приходится ограничиться одними косвенными оценками[190]. Около 1607 г. в одном документе, по-видимому дюнкеркского происхождения, число крупных судов, плававших в Балтийское море, исчислялось в 800 и более мелких — в 2200; далее, 2 тыс. судов плавали в Испанию и в Средиземное море; в рейсах в Ост-Индию ежегодно принимали участие 7 кораблей, в Бразилию — 15, в Россию — больше 20; в общем, около 3 тыс. судов грузоподъемностью каждое в среднем в 120 ластов. Сюда надо еще прибавить около 3000 рыболовных судов{551}.[191] Цифры эти, возможно, преувеличены, возможно также, преуменьшены, но в целом они во всяком случае не очень далеки от истины. Не преувеличенной представляется и цифра вышеупомянутого документа в 180 тыс. чел., занятых в судоходстве, включая плотников, столяров, парусных мастеров и пр. Для середины XVII в. число моряков оценивалось в 250 тыс. В целом для этого времени правильной будет цифра в 22 тыс. судов и 240 тыс. моряков{552}.[192] Данные одного венецианского посланника от 1618 г. о 2 тыс. морских судов, 600 военных судов и 3 тыс. судов внутреннего транспорта являются неполными и совершенно не учитывают рыболовные суда{553}, между тем как количество последних было очень значительным. В 1610 г. Генеральные штаты оценивали число судов для лова сельди в Северном море в 20 тыс.{554}. При всех разногласиях в оценках большие размеры нидерландского торгового и рыболовного флота не подлежат никаким сомнениям. Этот флот никогда не возбуждал бы столько зависти у конкурентов, в особенности у англичан, если бы его численность, распространение по всем морям, его преобладание не являлись слишком очевидным фактом. Стоит только для этого обратить внимание на одну область, в которой господствовали нидерландцы, — на Балтийское море. За период в 80 лет, с 1578 до 1657 г., о котором у нас имеются вполне точные данные о движении через Зунд, число нидерландских судов, проходивших пролив, составляло почти всегда свыше 50% всех судов[193]. Это можно видеть из следующей таблицы:
| Годы | Нидерланд. суда | Всего | Нидерланд. суда в % |
| 1578 | 2692 | 5010 | 53,7 |
| 1579 | 1973 | 3772 | 52,4 |
| 1580 | 2058 | 3832 | 53,8 |
| 1581 | 2340 | 4262 | 54,9 |
| 1582 | 2838 | 4946 | 57,4 |
| 1583 | 3112 | 5371 | 57,9 |
| 1584 | 2785 | 4898 | 56,9 |
| 1585 | 2007 | 4103 | 48,9 |
| 1586 | 2817 | 5477 | 51,4 |
| 1587 | 2915 | 6465 | 45,1 |
| 1588 | 2012 | 4325 | 46,5 |
| 1589 | 2984 | 5531 | 53,9 |
| 1590 | 2765 | 4984 | 55,5 |
| 1591 | 2734 | 4740 | 57,7 |
| 1592 | 3111 | 5213 | 59,7 |
| 1593 | 3550 | 6061 | 58,6 |
| 1594 | 3609 | 6208 | 58,1 |
| 1595 | 3725 | 6304 | 60,0 |
| 1596 | 3111 | 5595 | 55,6 |
| 1597 | 3908 | 6673 | 58,6 |
| 1598 | 3380 | 5772 | 58,7 |
| 1599 | 2856 | 4684 | 61,0 |
| 1600 | 2312 | 4288 | 53,9 |
| 1601 | 2595 | 4625 | 56,1 |
| 1602 | 2211 | 4057 | 54,5 |
| 1603 | 2530 | 4206 | 60,1 |
| 1604 | 2139 | 3586 | 59,6 |
| 1605 | 2174 | 3896 | 55,8 |
| 1606 | 2561 | 4418 | 58,0 |
| 1607 | 3162 | 5123 | 61,7 |
| 1608 | 4362 | 6582 | 66,3 |
| 1609 | 2866 | 4460 | 64,2 |
| 1610 | 2567 | 072 | 63,1 |
| 1611 | 2679 | 4158 | 64,4 |
| 1612 | 3468 | 4893 | 70,9 |
| 1613 | 25! 0 | 3828 | 67,7 |
| 1614 | 3820 | 5479 | 69,7 |
| 1615 | 3336 | 4995 | 66,8 |
| 1616 | 3220 | 4794 | 67,2 |
| 1617 | 3058 | 4379 | 69,8 |
| 1618 | 4316 | 5925 | 72,8 |
| 1619 | 3849 | 5266 | 73,1 |
| 1620 | 3843 | 5241 | 73,3 |
| 1621 | 3560 | 4998 | 71,4 |
| 1622 | 2520 | 3987 | 63,2 |
| 1623 | 2962 | 4686 | 63,2 |
| 1624 | 2415 | 3857 | 62,6 |
| 1625 | 1716 | 2906 | 59,5 |
| 1626 | 1985 | 3377 | 58,8 |
| 1627 | 1940 | 3179 | 61,0 |
| 1628 | 1345 | 2281 | 59,0 |
| 1629 | 1764 | 2751 | 64,1 |
| 1630 | 1467 | 2335 | 62,9 |
| 1631 | 2199 | 3370 | 65,3 |
| 1633 | 2048 | 3596 | 56,9 |
| 1635 | 2419 | 4259 | 56,8 |
| 1636 | 2118 | 3764 | 56,3 |
| 1637 | 1868 | 3384 | 55,2 |
| 1638 | 195 | 3327 | 58,9 |
| 1639 | 1844 | 3020 | 61,1 |
| 1640 | 1832 | 3454 | 53,0 |
| 1641 | 2255 | 4236 | 50,9 |
| 1642 | 2036 | 4127 | 49,3 |
| 1643 | 2391 | 4264 | 56,1 |
| 1644 | 2009 | 2843 | 70,7 |
| 1645 | 59 | 874 | 6,7 |
| 1646 | 2038 | 3428 | 59,4 |
| 1647 | 2099 | 3512 | 59,8 |
| 1648 | 2296 | 3629 | 63,3 |
| 1649 | 3083 | 4644 | 66,4 |
| 1650 | 3127 | 4409 | 70,9 |
| 1651 | 2437 | 3436 | 70,9 |
| 1652 | 1729 | 2780 | 62,2 |
| 1653 | 1255 | 2266 | 55,4 |
| 1654 | 1967 | 3458 | 56,9 |
| 1655 | 2009 | 3216 | 62,5 |
| 1656 | 1678 | 2697 | 62,2 |
| 1657 | 1356 | 1857 | 73,0 |
Относительно высокий удельный вес нидерландского судоходства можно установить также и для многих портов. Так, в 1625 г. одна треть всего гамбургского судоходства, а именно 896 судов, приходилась на суда, направлявшиеся в Нидерланды, хотя, вообще говоря, национальную принадлежность этих судов трудно точно установить{556}. Общее число нидерландских судов, плававших в Средиземном море, составляло в 1619 г. 200.{557}
В судоходстве Нидерландов принимало участие много пунктов страны. Статистика одного лишь Гамбурга в первой половине XVII в. приводит, кроме «Голландии», название 59 нидерландских портов{558}. В плаваниях в Средиземном море участвовали, наряду с Амстердамом, Роттердам, Хорн, Энкхёйзен, Медемблик, Дюргердам, Брук, Графт, Остзан, Недервен, Ставорен, Вере, Зёйдервауде, Оппердус, Терсхеллинг и, вероятно, также другие порты{559}. Оживленное участие в мореплавании принимал Занланд; в 1651 г. в одном Зандаме было около 100 крупных судовладельцев, которые одновременно были также крупными купцами-оптовиками. Здесь были широко распространены судовладельческие компании на паях; на Зане всякий состоятельный человек владел паями даже таких судов, которые плавали за счет Амстердама{560}. С 1661 г. в Амстердаме существовала, судовладельческая биржа{561}.
Вполне понятно, что нидерландское судоходство не в одинаковом объеме обслуживало перевозки различных товаров. Это можно видеть на примере судоходства по Балтийскому морю. По одному сообщению, относящемуся к 1681 г., семь восьмых всех судов занимались перевозкой леса, соли, вина и зерна{562}. Утверждение это правдоподобно, так как это были основные массовые товары, которые перевозились нидерландскими судами. Систематическая, более или менее значительная эмиграция в колонии, даже в такую умеренную зону, как Капланд, еще отсутствовала, так что судовладельцы не могли извлечь из этого дела какой-либо прибыли{563}.[194] Нидерландское судоходство росло благодаря его дешевым фрахтам, которые в свою очередь были возможны вследствие незначительности экипажа и дешевизны судостроения{564}.
Внутренняя организация голландского судоходства во второй половине XVII в. постепенно изменилась; это изменение сказалось во все большем отрыве судовладения от торговли. Купец, как правило, перестал быть одновременно также и владельцем судна. Продажу своих товаров он стал поручать своему уполномоченному, отправлявшемуся на чужих кораблях. Это имело своим результатом прекращение непосредственной связи судовладения с собственной страной: голландские суда, не ограниченнее более перевозкой одних лишь собственных товаров, стали направляться от одних чужих портов в другие чужие порты; создалась система свободного фрахтования. Устанавливать рейсы стали судовладельцы или участвовавшие в этих рейсах каргадоры. Улучшившаяся почтовая связь обеспечила бóльшую независимость рейсов от голландских факторий за границей{565}.
Поделиться книгой: