Гость из моря (журнальный вариант)

Сейчас Сергей Сергеевич был сдержан и серьезен. Проверив и включив сигнализатор, он торжественно передавал угря Елене Павловне, которая так же осторожно пускала его в специальный шлюз. А мы, свесившись с борта, следили, как угри один за другим без малейшего всплеска исчезают в морской глубине.

Пожелав последнему угрю доброго пути, Волошин поспешил в камеру интроскопии, которую все почему-то упорно называли «локаторной», хотя к судовому локатору она никакого отношения не имела. Я последовал за ним.

В локаторной перед пультом сидел техник в синем комбинезоне и, прижимая обеими ладонями к голове круглые каучуковые пластины, вслушивался в таинственные голоса океана.

— Есть? — еще с порога спросил Волошин.

Техник понял вопрос по движению губ и весело ответил:

— Порядок! Сигналят вовсю, что твой маячок. Послушайте сами, Сергей Сергеевич.

Волошин сел рядом с ним и взял вторые наушники. Лицо его постепенно теряло непривычную серьезность и становилось опять насмешливым и задорным.

— Идут вместе, и черноморские и привозные, слышите? — спросил Волошина техник.

Тот кивнул. Техник, перехватив мой взгляд, снял наушники и протянул их мне.

Сквозь какие-то подводные шорохи и поскрипывания время от времени отчетливо доносились призывные сигналы. Они были различные: один — выше тоном и короткий, другой — протяжнее, басовитей. Первый сигнал мне уже был знаком, я слушал его вчера. Это нам сообщали о своем движении в морских глубинах местные угри, пойманные и снабженные сигнализаторами перед выходом в море из крымских-и кавказских речек. А теперь к ним присоединились и гости с берегов Балтики, чтобы вместе плыть в далекое Саргассово море. Найдут ли они туда дорогу?

Сигналы звучали бодро и успокаивающе, вторя один другому.

— Ну как?

Я оглянулся и увидел, что в дверь рубки заглядывают Елена Павловна и Логинов, а за ними собралась целая толпа.

— Как по компасу, — весело ответил Волошин, снимая наушники. — Жмут прямо на Босфор.

Следом за угрями мы, не останавливаясь, миновали Босфор и вышли в Средиземное море. И здесь нас поджидал шторм.

Крутые валы, увенчанные белыми султанами пены, один за другим бросались на острый стальной форштевень «Богатыря», обдавая палубу брызгами. Судно сразу сбавило ход.

Задраили иллюминаторы. И хотя система кондиционированного воздуха работала вовсю, в каютах вроде стало душно.

Как сказал мне сменившийся вахтенный штурман, волнение достигало девяти баллов. Конечно, нашему «Богатырю» шторм не грозил никакими крупными неприятностями. Но все равно, когда нос судна глубоко зарывался в белую пену и палуба уходила вдруг из-под ног, становилось немножко не по себе.

На палубе стало неуютно, а в каюте — еще хуже. Швыряет тебя из стороны в сторону. Противно дребезжит стакан, подскакивая в своем деревянном гнезде. То и дело раскрываются дверцы шкафчика, и спешат вырваться на свободу чемодан, ботинки, сорвавшиеся с вешалки брюки.

Столы к обеду покрыли мокрыми скатертями, чтобы меньше скользила посуда. Но все равно приходилось проделывать весьма сложные акробатические упражнения, чтобы горячий суп оставался в тарелке, а не выплеснулся прямо на грудь или на колени.

Многие места за столом пустовали.

— Эх, угрям сейчас благодать! — с завистью сказал погрустневший Волошин. — Плывут себе на такой глубине, где царит вечный покой…

— Что, укачались, Сергей Сергеевич? — окликнул его со своего тронного места во главе стола капитан.

— Кто? Я? Ну… — Но, не успев отшутиться, Волошин махнул рукой и поспешил на палубу «побеседовать с Нептуном», как это деликатно называлось.

Вечером в каюте он лежал бледный и молчаливый. Но отдохнуть ему не удалось.

Ночью Волошина вызвали в локаторную. Связь с угрями прервалась!

«Богатырь» остановился, сразу сделавшись игрушкой разбушевавшегося моря, Теперь судно валяло с волны на волну в полном беспорядке. Порой крен достигал градусов сорока, так что с пола вдруг швыряло на переборку каюты, словно «Богатырь» собирался перевернуться. Никому уже было не до сна.

Потом мы начали описывать самым малым ходом большие круги в штормовом море. Локаторы прослушивали всю толщу воды, но никак не удавалось уловить ни одного сигнала от исчезнувших неведомо куда угрей.

К исходу третьего дня шторм утих. Однако пропавшие угри по-прежнему не подавали никаких сигналов. Волошин с Еленой Павловной отправились искать их на мезоскафе. Продолжал поиски и «Богатырь», часто меняя галсы.

Но лишь еще через два дня удалось уловить сигналы — сначала один, потом второй, а затем даже целой небольшой стайки угрей, плывших в глубине вместе.

Но это оказались «местные» угри, отловленные в речках Черного и Азовского морей. Ни один угорь из тех, что мы с таким трудом ловили в дождливую, ветреную ночь, а потом везли с почетом на самолете, сигналов не подавал. Они пропали бесследно в глубинах моря.

Научные споры разгорелись с новой силой. Было непонятно, случайно ли пропали именно балтийские угри или закономерно сбились с незнакомого пути, плывя по нему впервые?

— Опровергает ли их исчезновение вашу магнитную гипотезу? — спросил я у Елены Павловны.

— Не знаю, — жалобно ответила она. — Понимаете, во время шторма приборы отметили сильную магнитную бурю, даже радиосвязь временами прерывалась. Может, именно она сбила угрей с правильного курса — ив первую очередь балтийских, привыкших к иным природным условиям…

— Но тогда это подтверждает вашу гипотезу.

— Не знаю! — повторила она, пожимая плечами. — Дело в том, что местные угри, с которыми удалось восстановить теперь контакт, плывут на такой глубине, где их в самом деле может нести к Гибралтару мощное течение.

Она ушла к себе в лабораторию, а я остался в недоумении стоять посреди палубы. В самом деле, как же разобраться, что за таинственный компас ведет угрей в морских глубинах? Если бы можно было расспросить их самих…

Вечером для обсуждения срочных научных вопросов собрался расширенный Ученый совет. Но мне Логинов присутствовать на нем не разрешил.

— Вы будете мешать, — сказал он.

— Чем?! Я пристроюсь где-нибудь в уголке и буду сидеть тише мыши.

— Вы можете засмеяться или просто у вас вырвется какая-нибудь сбивающая реплика, — неожиданно сказал Логинов.

Я вытаращил глаза:

— Неужели на ваших заседаниях бывает так смешно?!

— Человеку постороннему они могут показаться… несколько странными. Дело в том, что мы иногда проводим обсуждения по особому методу. У психологов он называется «методом мозговой атаки».

— Тем интереснее побывать на таком заседании! А в чем заключается этот метод?

— Прежде всего на таком обсуждении дается полная свобода для фантазии всех присутствующих, чтобы никто не стеснялся высказываться. В группу фантазеров мы стремимся даже подбирать людей, близких по темпераменту. Председатель — главный фантазер — очень кратко и по возможности в увлекательной форме ставит на обсуждение наболевшую проблему. Потом по очереди высказываются все желающие. Любые предложения, максимум в двух фразах…

— Даже самые бредовые?

— Даже. Категорически запрещается при этом смеяться, подавать реплики или делать замечания. Полная свобода «озарениям» и фантазии! Важно освободить мышление каждого от общепринятых догм, в этом весь фокус…

— Но ведь они такого напредлагают! — вырвалось у меня.

— На прошлом заседании, перед выходом в море, было за пятнадцать минут внесено шестьдесят одно предложение. Одно из них можно было внедрять немедленно, несколько нуждались в небольшой проверке, два или три требовали более длительного изучения, и лишь немногие не имели совсем никакой ценности — их внесли просто от хорошего настроения. Ка, к вы считаете: экономичен этот метод или нет?

Такая конференция длится недолго, не больше часа, а то все устают и начинают нести чепуху, — продолжал, поглядывая на меня по привычке исподлобья, Логинов. — Все записывается на магнитофон, потом стенографируется. И эта стенограмма передается на обсуждение уже другой группе — критической. Тут уж я добиваюсь, чтобы каждое предложение было оценено беспощадно, рассмотрено трезво и деловито со всех сторон — никаких фантазий.

— Ну как же пропустить такое удивительное заседание! — взмолился я.

Но Логинов был неумолим.

— Вот видите, вы уже подходите к серьезному научному заседанию словно к цирковому аттракциону, — укоризненно заметил он. — Это очень серьезная, напряженная работа. Конечно, вы все испортите. В утешение скажу, что и самого меня не пускают на собрания фантазеров. Считают, что у меня слишком критический ум.

— Значит, главный фантазер — Волошин? — догадался я.

— Вы не лишены сообразительности, — усмехнулся Логинов. — Чтобы вести такие обсуждения, нужно обладать особым талантом. Уметь разжигать фантазию, вести ее в нужном направлении — и в то же время осторожно сдерживать, если она слишком разыграется, Но вы не огорчайтесь, — добавил он, посмотрев на мое лицо. — Я вам дам потом послушать магнитофонную запись этого сборища. Впечатление достаточно яркое, словно вы подслушиваете, сидя под столом.

Я действительно потом прослушал несколько раз запись этого совещания и нескольких других.

Впечатление было странное. Сначала Волошин произнес шутливую речь, подходящую больше для «капустника», чем для научного собрания. Сразу же со всех сторон посыпались лаконичные реплики. Некоторые предложения привлекали своей оригинальностью и казались дельными. Другие выглядели просто неуместными шутками.

Помнится, речь зашла о том, как придумать способ получше, быстро, просто и прочно соединять концы проводов в одном приборе. Кто-то подал голос из глубины комнаты.

— Проще всего и быстрее зажимать их зубами…

Я бы в этот момент не удержался от смеха или негодующего возгласа, Логинов не ошибся. Но из протокола заседания второй, критической секции, внимательно и трезво оценивавшей каждое предложение, я с немалым удивлением узнал, что наилучшим был признан именно этот забавный способ! Разработанное на его основе приспособление представляло собой зажим вроде клещей, способный накрепко сваривать провода холодным способом…

Так мой скептицизм был посрамлен. Надо признать, что это случалось не раз за время нашего удивительного плавания…

Таинственное «алито»

Ученый совет закончился, но горячие дискуссии продолжались во всех уголках судна с утра до вечера.

Их «подогревали» угри, плывущие где-то в глубинах моря и время от времени сообщавшие о своем присутствии условными сигналами. Всего несколько цифр — условный код, но каждого сигнала все ждут с нетерпением, и к часу дня на главной палубе, возле большой карты, куда наносятся только что полученные и расшифрованные свежие данные, неизменно собирается густая толпа.

Над «Богатырем» пролетает стайка каких-то птиц. Летят высоко, едва различимы в небе. И я завожу с Макаровым разговор о том, что таинственная способность угрей находить себе правильную дорогу, пожалуй, куда удивительнее, чем загадки ориентации птиц…

— Что птички! — пренебрежительно машет своей широкой лапищей Макаров. — Птичкам находить дорогу легко. С ними уже разобрались. Они видят звезды и солнце. А под водой — вечная тьма. Температура на большой глубине тоже всегда почти одинакова. Никаких ориентиров, даже где верх и где низ трудно установить, потому что вода придает телам практическую невесомость.

— Поэтому вы и считаете самой вероятной магнитную гипотезу? Но почему же тогда сбились и пропали балтийские угри?

Глаза у него совсем прячутся в свои глубокие норки-щелочки, лохматые брови сдвигаются, и Макаров уклончиво отвечает:

— Посмотрим…

В противоположность Волошину он не любит спорить.

А споры вокруг разгораются все горячее…

Я уже не закрываю свой блокнот, исписывая страницу за страницей:

«Казимир Павлович считает, что таинственное исчезновение тех угрей, что были привезены с берегов Балтики, вовсе не связано с магнитной бурей. Он придерживается, так сказать, «классической» гипотезы.

— Химический состав воды, ее температура и соленость — вот главные ориентиры для угрей. Никакого органа, способного воспринимать изменения земного магнитного поля, у них нет. Да и ненадежный это ориентир, как мы только что убедились: достаточно даже небольшой магнитной бури, чтобы компасы стали бесполезными. А перемены солености, температуры, химического состава воды гораздо более упорядочены. И обоняние у речных угрей развито в совершенстве. Мы ставили специальные опыты. Оказалось, угри могут различать самые ничтожные примеси посторонних веществ в воде. Ну, скажем для наглядности: если развести в Ладожском озере всего-навсего один грамм спирта, угорь это почувствует. Представляете, какое тонкое обоняние?

— Но почему же потерялись, сбились с дороги балтийские угри, а местные нет?

— Потому что для балтийских угрей переход в Средиземное море, вода которого отличается очень высокой соленостью и температурой, оказался слишком резким. Это их и сбило…»

Доводы Бека кажутся мне убедительными. Может быть, угри и в самом деле ориентируются по запаху — ведь уже доказано, что именно так находят дорогу дальневосточные лососи к устьям рек, где когда-то они родились.

К тому же угрям помогает течение. Сигналы подтверждают, что они все время держатся примерно на одной глубине, в его струях, несущих угрей к Гибралтару.

Но есть и другие гипотезы. Подойдя к одной из групп спорщиков, я услышал горячие рассуждения о гравитации. Тут доказывали, что угри ориентируются по изменениям земной силы тяжести, уловить которые бессильны наши приборы, и это звучало тоже весьма убедительно.

Макаров в споры не вступал, но Елена Павловна продолжала отстаивать магнитную гипотезу.

Сергей Сергеевич тоже придерживался, насколько я понял, этой гипотезы, хотя и в несколько измененном варианте. В этом, пожалуй, тоже проявилась его «техническая склонность». Он считает, будто угрей ведут не просто магнитные воздействия, а электрические токи, пронизывающие всю толщу морской воды. А рыбы, как уже давно доказано советскими учеными, весьма восприимчивы к этим токам.

Но Казимир Павлович относится к этой гипотезе еще более скептически, чем к магнитной:

— Карты земного магнитного поля существуют давно и достаточно надежны. А об электрических токах в океанах мы почти ничего еще не знаем. Их направления изучены куда меньше, чем, скажем, обычные течения.

Слушаю я эти споры и прихожу все в большее недоумение. Вроде получается, что исчезновение балтийских угрей во время шторма и магнитной бури опровергает все гипотезы — или подтверждает?

— Кто прав? Вот вам и еще одна гипотеза: сегодня Сергей Сергеевич с весьма таинственным видом намекнул мне, что, возможно, угрей ведет к Саргассову морю совершенно особое «навигационное чутье»…

— Верьте мне: мы накануне открытия совершенно нового вида энергии, способной передаваться мгновенно на любое расстояние.

Разыгрывает он меня или нет? А что думает Логинов? Я спросил об этом Андрея Васильевича. Он пожал плечами:

— Моя гипотеза заключается в том, что я не строю никаких гипотез. Мне гораздо интереснее изучать чужие. Наблюдать, так сказать, за игрой ума.

Похоже, что начальник нашей экспедиции в самом деле не кривил душой. Я уже начинал привыкать, что Андрей Васильевич ведет себя несколько странновато для руководителя всеми научными исследованиями, а тем более для директора института.

Так мы плыли неторопливо по лазурным волнам теплого моря под синим высоким небом, часто останавливаясь, чтобы выполнить очередную научную станцию.

Елена Павловна и Макаров провели несколько опытов в лаборатории, помещая угрей в магнитные поля различной силы. Эти исследования дали неожиданные результаты. Угри хорошо воспринимали искусственное поле, пока оно немного отличалось по напряженности от природного, земного. А сильные магнитные воздействия, превышавшие в сорок и даже в пятьдесят раз те, какие обычны для земного поля, наоборот, почему-то не оказывали на угрей никакого влияния.

Выходит, магнитная буря вовсе не могла сбить с пути балтийских угрей? Они ее, наверное, вовсе не почувствовали.

Но почему же тогда потерялись?

Похоже, магнитная гипотеза рушилась.

Несколько раз запускали ракеты со специальной площадки. Они медленно, словно нехотя, с грохотом поднимались над стартовой площадкой и, постепенно набирая скорость и преодолевая земное притяжение, исчезали в небе, чтобы разведать и сообщить ученым по радио, что в это время происходит в атмосфере.

И все эти данные, добытые с небес и из морских глубин, наносились на широкие поля карты, где сходились в один пучок алые линии загадочных маршрутов угрей, стремящихся к далеким своим нерестилищам…

Становилось жарко. С юга, из Африки, целыми днями дул горячий ветер, засыпая порой палубу колючими песчинками. Странно было думать, что их принесло, может быть, прямо из Сахары.