Гость из моря (журнальный вариант)

И в этот последний момент, когда я уже захлебывался, чьи-то сильные руки выхватили меня из воды. Я почувствовал такую резкую боль в ноге, что подумал: «Оторвалась…»

Но нога была цела. Только сапог слетел с нее и остался где-то в сетке.

Это, оказывается, Макаров рванул меня изо всей своей медвежьей силушки и втащил в свою лодку. Волошин был уже тут же, сидел, обхватив себя руками за плечи, на дне лодки и громко лязгал зубами.

— Как вас-то угораздило свалиться? — сердито спросил он.

— Свалиться? — возмутился я. — Да я же бросился вас спасать. Вас же затянуло водоворотом, вот я и бросился…

— Ничего меня не затягивало. Как только я попал в водоворот, то сам нырнул поглубже, чтобы из него вырваться, у самого дна это легче.

— Кто же вас знал, что вы такой опытный пловец? — огрызнулся я.

Пристав к берегу, мы с Волошиным забрались в кузов грузовика и там переоделись, сменив хоть часть промокшей одежды на сухую, которую нам пожертвовали товарищу, кто что смог. Потом Логинов заставил нас напиться горячего кофе и погнал бегать по берегу, чтобы согрелись.

— Ну как, довольны? — насмешливо спросил меня на бегу Волошин. — Не пора ли вам возвращаться домой, в свой журнал? Знакомство с нами уже едва не сделало вас утопленником.

— Нет, уж теперь я от вас не отстану! — ответил я, с трудом шевеля окоченевшими губами.

Отдать швартовы!

До самой последней минуты, пока не отдали швартовы, я все-таки побаивался, как бы меня не вернули на берег. Поэтому даже в торжественный момент прощания я старался не попадаться на глаза Логинову или капитану.

Немалых трудов стоило мне уговорить редакцию, чтобы разрешили отправиться в это плавание. Обычная командировка неожиданно разрасталась в увлекательное и полное приключений путешествие, а заказанный мне очерк — похоже, в целую книжку. И неужели все это рухнет в последний момент?! Нет, я не хотел рисковать…

Все толпились на палубе, стараясь протиснуться поближе к борту и помахать на прощание родным, друзьям или просто родной земле, а я слонялся по бесконечным коридорам и трапам, поспешно прячась за углами, словно какой-то преступник, едва впереди послышатся шаги.

Только вчера вечером мы прилетели из Калининграда, привезя в огромных чанах пойманных прибалтийских угрей. Их путь к своей далекой родине был на время прерван, и маршрут его изменен. Теперь им придется искать дорогу к местам нерестилищ не через проливы Каттегат и Зунд, где когда-то они проплывали мальками, а из неведомого им Черного моря — через Босфор и Гибралтарский пролив. Справятся ли они с этой задачей?

Но вот наверху бодро и требовательно проревел последний гудок, от заработавших машин мелко задрожал пол под ногами, я ринулся на палубу, растолкал всех и пробился к борту. Наш «Богатырь» уже отвалил. Полоса воды, расцвеченной радужными пятнами мазута, между нами и причалом, заполненным провожающими, расширялась…

— А ведь есть еще возможность отправить лишних на берег на лоцманском катере, — зловеще пробормотал у меня над ухом мрачный голос Волошина.

Но я даже не оглянулся на эту угрозу. Нет, теперь не оставалось никаких сомнений: мы уходили в дальнее плаванье!

Берег вскоре растворился, растаял в предвечерней дымке. Зарываясь носом в крепчавшую волну, убежал обратно в гавань провожавший нас катерок, посигналив на прощание флажками какое-то напутствие. И мы остались одни — только наш «Богатырь» и море, только волны до самого края небес…

Мы вышли в море, и постепенно жизнь на корабле приобретала размеренный строгий ритм. Утром побудка, торопливо съедается завтрак, и все исчезают в лабораториях, чтобы в полдень снова встретиться за обеденным столом. Обед тянется уже подольше и проходит оживленнее. За всеми столиками обмениваются новостями. А вечерами, после раннего ужина, уже никто никуда не спешит, и не только кают-компания, но и все салоны превращаются в дискуссионный клуб. Даже на палубе в это время не найдешь тихого уголка. Едва сойдутся хотя бы два ученых, как тут же разгорается спор.

Меня поселили вместе с Волошиным в тесноватой, но уютной каюте на полубаке. Я был весьма рад, потому что мне нравится этот находчивый и остроумный человек. К тому же он связан буквально со всеми лабораториями и поможет лучше разобраться, чем в каждой из них занимаются.

Но в начале плавания мы с ним почти не виделись. Сергей Сергеевич приходил в каюту только ночевать, целыми днями пропадая в лабораториях и налаживая всякое оборудование.

Волошину помогала группа молодых инженеров и техников, не чаявших в нем души. Они так и ходили за ним стайкой. Ребята все были молодые, очень разные внешне и в то же время отличались каким-то своеобразным единым стилем: все одевались щеголевато, но со вкусом, подражая Волошину, все были насмешливы и остроумны. «Кандидаты в Эдисоны» — называл их Сергей Сергеевич, а когда сердился — не так уважительно — «Моя банда».

Первые дни плавания у меня, конечно, ушли на детальное знакомство с «Богатырем». Я облазил его весь — от знойного, полного гула машинного отделения до марсовой смотровой площадки на топе фок-мачты.

Я забрался даже в трубу «Богатыря». Это оказалось не так сложно, потому что труба была фальшивой, установленной лишь по традиции, для красоты. На самом деле в ней помещалась радиорубка, а настоящая выхлопная труба из машинного отделения находилась в борту судна у самой ватерлинии, совершенно незаметная для глаз.

Высоко над палубой поднималась штурманская рубка, похожая из-за множества всяких новейших навигационных приборов тоже на научную лабораторию. Здесь царили тишина и строжайший порядок, за поддержанием его бдительно следил капитан Аркадий Платонович Щербатых. Он был полный, круглолицый, румяный, весьма добродушный на вид. Но скоро мы все убедились, что внешность у Платоныча была обманчивой.

Капитан оказался строгим. Уже в первые часы плавания он начал донимать нас всякими запретами, их зычно провозглашали по всем палубам и каютам репродукторы. Запрещалось курить на всех палубах, кроме шлюпочной. Запрещалось курить лежа на койке в каюте. Запрещалось выбрасывать окурки за борт, играть на палубе в неположенные часы на гитарах и других музыкальных инструментах, опаздывать в столовую и свистеть (это, видимо, чтобы не накликать непогоду — дань морским суевериям)…

«Богатырь» строился специально для морских исследований, и все на нем продумано до мелочей. Среднюю часть палубы занимали мощные лебедки с намотанными на барабаны километрами тонкого и необычайно прочного нейлонового плетеного троса.

Специально сконструированный гидравлический кран был предназначен для спуска за борт исследовательского глубоководного кораблика, которым особенно гордился Сергей Сергеевич.

«Батискаф», — записал было я в блокнот, но Волошин тут же поправил меня:

— Назвать так это судно было бы технически неграмотно. Наш снаряд не имеет поплавка и предназначен для средних глубин, до шести тысяч метров. Так что правильнее его называть мезоскафом от греческого «мезос» — середина. Предельные глубины нам не нужны, зато он куда более маневрен, чем обычные батискафы.

Установленный на особой площадке мезоскаф напоминал подводную лодку с тупой, округлой носовой частью или, пожалуй точнее, громадную торпеду. Длина его достигала десяти метров.

Над палубой мезоскафа выступала рубка с установленным на ней большим винтом, что делало подводный корабль похожим отдаленно на вертолет. Сергей Сергеевич объяснил, что мезоскаф так точно рассчитан, что имеет в воде почти нулевую плавучесть. Винт, вращаясь, позволяет ему свободно перемещаться то вверх, то вниз. Для всплытия же на поверхность нужно продуть водяные цистерны, а в случае какой-нибудь неполадки автоматически сбрасывается стальной балластный киль.

Внутрь мезоскафа мне пока заглянуть не удалось. Волошину не до любознательных экскурсантов.

Морскую живность, прятавшуюся под водой, можно было не только ловить глубоководными сетями, но и постоянно фотографировать и даже наблюдать, так сказать, живым глазом в привычной обстановке. Для этого вовсе не приходилось останавливать судно.

В стальной форштевень «Богатыря» были вставлены большие иллюминаторы, находившиеся метра на три ниже ватерлинии. Возле этих окон в подводный мир, удобно улегшись на пестрых поролоновых матрасиках, всегда — днем и ночью — дежурили по очереди биологи, включая в нужный момент кинокамеру, чтобы запечатлеть на пленке заинтересовавших их рыб, медуз и других обитателей моря.

Я сновал по судну с утра до вечера, и все равно каждый день для меня открывались какие-нибудь еще неведомые интереснейшие уголки. Одних ведущих лабораторий на «Богатыре» ведь шестнадцать — настоящий плавучий институт, странствующий по океанам! И все они оснащены самым новейшим оборудованием, разобраться в котором было не так-то просто.

Специальную большую каюту, напоминавшую зал солидной электростанции, занимала электронно-вычислительная машина, делавшая расчеты и для биологов, и для физиков, и для химиков, даже для штурмана «Богатыря».

Биологи располагали для своих исследований не только мощным электронным микроскопом, но и двумя лазерами. Елена Павловна мне объяснила, что луч лазера служит им как бы хирургическим скальпелем при тончайших операциях на отдельной клетке, едва рассмотримой в микроскоп.

При биологической лаборатории была также настоящая операционная с бестеневыми лампами и стерилизаторами. Один из столов в ней был оборудован сверкающими хромом и никелем механическими руками — микроманипуляторами, — опять-таки для операций на самых крошечных объектах, которые можно рассмотреть лишь в микроскоп.

В эти первые дни плавания Елена Павловна, похоже, и ночевала у себя в лаборатории — возле больших бассейнов — или, точнее, аквариумов, ибо они были наглухо, герметически закрыты. В них находились живые угри, пойманные нами в ту бурную ночь в маленькой речушке и привезенные на самолете с берегов Прибалтики.

В этих громадных аквариумах «угри должны были чувствовать себя как дома» — так сформулировал однажды Сергей Сергеевич нелегкую задачу, которую поставили перед инженерами биологи. Специальные хитроумные приборы автоматически поддерживали в них именно тот состав воды и температуру, какие были в глубинах моря, где невидимками плыли сейчас другие речные угри — свободные, отправившиеся к далеким местам нереста из речек, впадающих в Черное и Азовское моря. Менялись там, в глубине моря, химический состав воды или ее температура — и приборы немедленно точно так же автоматически изменяли и режим в аквариумах. Это была сложная задача, так что Волошин тоже то и дело заглядывал в лабораторию биологов, все что-то подправляя, уточняя, заменял некоторые приборы новыми, только что изобретенными им или кем-нибудь из его преданных «кандидатов в Эдисоны» и немедленно изготовленными в их мастерской, оборудованию которой мог бы позавидовать любой институт на суше.

— Мы с Иваном Андреевичем придерживаемся магнитной гипотезы ориентировки угрей, — объясняла мне Елена Павловна (говоря о научных проблемах, она всегда называла мужа официально — по фамилии или по имени-отчеству). — Большинство исследователей предполагает, будто угри находят дорогу к местам нереста, ориентируясь прежде всего по изменениям температуры и солености воды. Вода Саргассова моря отличается как раз самой высокой средней температурой в Атлантике и наивысшей соленостью. Так что, считают многие биологи, угри просто плывут в ту сторону, где вода теплее и солонее, и в конце концов как бы автоматически оказываются в Саргассовом море…

— По принципу детской игры: «Теплее… Еще теплее… Горячо»?

— Вот именно. Но есть факты, противоречащие этой вроде бы весьма простой и стройной гипотезе. Дело в том, что в Средиземном море температура воды и соленость еще больше, чем в Саргассовом. Почему же угри все-таки уходят отсюда на нерест в центр Атлантики? Непонятно. Чтобы как-то преодолеть, снять это противоречие, сторонники «температурной гипотезы», если можно ее так назвать, вынуждены выдвигать добавочные предположения: будто угрей из Средиземного моря просто выносит к местам нереста через Гибралтар глубинное течение. Но это уже весьма усложняет гипотезу. Получается, что европейские угри, родившиеся некогда в одном месте, потом, при возвращении на свою родину, в Саргассово море, ведут себя совершенно по-разному, в зависимости от того, где они провели свою жизнь — в реках бассейна Средиземного моря или Прибалтики: одни плывут по течению, другие — против него.

— А какова же ваша точка зрения?

— Мы с Макаровым считаем, что в основе ориентировки угрей главную роль играет земной магнетизм. Как раз в районе Саргассова моря расположена сильная магнитная аномалия, открытая, кстати сказать, нашими советскими учеными во время плаваний известной шхуны «Заря». Вот угри и плывут сюда отовсюду, ориентируясь по изменениям магнитного поля…

— То есть у них есть своеобразный магнитный компас?

— Примерно так, но только, конечно, у речных угрей это гораздо сложнее. Мы до сих пор не знаем, каким именно органом могут они воспринимать изменения магнитного поля… Но лабораторные опыты показывают, что угри весьма чувствительны к магнитным воздействиям, правда, лишь определенного вида. Но я не стану забивать вам голову цифрами. — Елена Павловна улыбнулась. — И так, наверное, у вас голова уже пухнет. В каждой лаборатории — свое, и все надо понять… Хотя бы приблизительно.

— Пухнет голова, Елена Павловна, вы угадали, — вздохнул я. — Уже шляпа не налезает, в которой я прилетел из Москвы. Цифр в самом деле, пожалуй, мне пока не надо. А вот в самых общих чертах: как вы надеетесь проверить свою гипотезу во время нашего плавания?

— Ну, не случайно мы отправились из Черного моря. Путь угрей, плывущих на нерест из Прибалтики, проследили в прошлом году. При этом впервые велась непрерывная запись всех изменений магнитного поля по дороге. Теперь такие же всесторонние исследования предстоит провести и по маршруту угрей, плывущих к местам нереста из Черного и Средиземного морей. У Босфора мы выпустим в море и тех угрей, что привезли из Прибалтики. Очень интересно узнать, найдут ли они дорогу, по которой им никогда в жизни не приходилось раньше плавать, или станут сбиваться с пути? Надеемся, что это даст возможность окончательно проверить, какая именно гипотеза является правильной, и разгадать, наконец, тайну ориентации речных угрей в открытом океане.

Я исписывал этими сведениями один блокнот за другим, и голова моя в самом деле начинала распухать от сложных гипотез, связанных к тому же сразу с несколькими совершенно разными областями науки.

Посудите сами: после беседы об угрях с Еленой Павловной я попадал в лабораторию биохимии, и здесь Казимир Павлович Бек ошеломлял меня совсем иными проблемами.

Казимир Павлович был сутуловат, медлителен в движениях, всегда задумчив и немного рассеян. Беседуя, он любил расхаживать, заложив руки за спину. Пожалуй, он больше всего приближался к традиционному типу кабинетного затворника по сравнению с другими учеными на «Богатыре», особенно по сравнению с такой «несолидной» на вид, похожей на мальчишку Еленой Павловной или насмешливо-щеголеватым Волошиным. Но потом мне суждено было узнать, что такое представление о Беке оказалось совершенно ошибочным…

— Одна из проблем, которыми занимается наша лаборатория, — это поиски способов ныряния человека на большие глубины, — рассказывал он размеренным, глуховатым голосом, рассеянно выстукивая пальцами в то же время какую-то сложную мелодию по столешнице.

— Без глубоководных снарядов — скафандров или батискафов?

— Да. Настало время человеку осваивать глубины океанов, и это задача не менее важная, чем освоение космоса. И пожалуй, не менее сложная. Не так давно на международном конгрессе по исследованию глубин известный французский подводник Жак-Ив Кусто даже предложил хирургическим путем создать новый вид людей — «человека подводного». Для этого он предлагает дать человеку искусственные жабры, снабдить его миниатюрным легочно-сердечным аппаратом, который бы вводил кислород из воды непосредственна в кровь и удалял из нее углекислоту. Чтобы тело человека могло противостоять давлению воды на глубинах, по идее Кусто, придется легкие и все полости костей заполнить какой-нибудь нейтральной жидкостью, а нервные центры дыхания — соответствующим образом затормозить…

— Похоже, что мечта Беляева об Ихтиандре становится уже рабочим планом ученых?

Казимир Павлович улыбнулся:

— Пожалуй. Только, естественно, в более сложном виде.

— А как вы относитесь к этой идее? Мне показалось по вашему тону, что вы ее не разделяете. Считаете невозможной?

— Я не люблю этого слова: «невозможно», — ответил Бек, пожав плечами. — Думаю, что такому умельцу, как наш Сергей Сергеевич, не составило бы особого труда сделать искусственные жабры, а блистательный хирург, вроде Логинова, сумел бы вживить их в человеческий организм. Но мы думаем, что можно обойтись и без уродования человека. Есть полная уверенность, что в самое ближайшее время люди смогут нырять на глубину двух километров в обычном акваланге и даже вообще без него.

— Над этим вы и работаете?

Казимир Павлович кивнул.

— А в чем заключается суть ваших исследований? — спросил я и добавил: — В самых общих чертах.

Поспешность, с какой я, видимо, это сказал, заставила Казимира Павловича снова улыбнуться.

— Ну, в самых общих чертах, мы пытаемся найти такой состав газовой смеси для дыхания, чтобы он при погружении на большие глубины обеспечивал аквалангиста достаточным количеством кислорода, а в то же время не вызывал опасных заболеваний, вроде «глубинного опьянения», о котором вы, наверное, слыхали, и «кессонной болезни» при подъеме на поверхность…

— И эти смеси вы проверяете на козе? — спросил я, вспомнив удивительное зрелище козы в аквариуме, которым поразил меня Волошин при первом осмотре института. — Вы взяли ее с собой?

— Козу? Конечно, даже не одну, а целое стадо — пять коз.

— Но почему именно коз вы выбрали для опытов по нырянию на большие глубины?

— Просто потому, что дыхательная система у них ближе всего к нашей, человеческой.

Потом я не раз видел этих коз — и когда они отдыхали между опытами, меланхолически жуя сено и сердито поглядывая на меня желтыми глазами из-за загородки, и во время опытов, когда в барокамере они «ныряли» на различную глубину в забавных, специально скроенных по козьей голове аквалангах. Давление в камере менялось, и, оставаясь в лаборатории, коза как бы погружалась все глубже и глубже, разведывая путь в глубины океанов для человека.

Необычность и разнообразие научного материала, в котором следовало разобраться, приводили меня в тихое отчаяние. Вечерами я сидел в каюте, обложившись толстенными учеными фолиантами и всякими научными отчетами, похожими на издевательскую абракадабру.

— Что, тяжеленько приходится? — подтрунивал Волошин, возвращаясь поздно вечером в каюту и приступая к традиционному ритуалу дыхательной гимнастики и умыванию перед сном. — Слушайте, хотите, я буду впихивать в вас знания во сне? Гипнопедия нынче в моде. Подключу к вам магнитофончик, и будет он вам нашептывать: «Принятая система отсчета…»

След потерян

Но надо отдать справедливость моему веселому соседу По каюте: Сергей Сергеевич никогда не отказывался помочь разобраться в каком-нибудь трудном вопросе, хотя и не мог обойтись без своих постоянных шуточек. Я только сам стеснялся его донимать расспросами, видя, как он занят и сильно устает. Бывало, что он засыпал, даже не докончив очередной шутливой фразы.

— Совсем замучали меня братья ученые, — жаловался по утрам Волошин, пока мы брились, подталкивая друг друга у маленького зеркала. — Одному создай вокруг аквариума с угрями такое магнитное поле, чтобы он мог все время менять его по своему усмотрению. Другой требует, чтобы я ему придумал хитрый аппаратик, способный менять химический состав воды в точном соответствии с тем, как это происходит на глубине шестисот сорока трех с половиной метров под килем корабля в данную минуту. Сбегу!

Но тут же, забыв об усталости и своих жалобах, он с отрешенным видом начинал лихорадочно рисовать на первом попавшемся клочке бумаги или просто на сигаретной пачке схему какого-нибудь нового хитроумного прибора, а потом мчался скорее в мастерскую, чтобы проверить осенившую его идею. А из своих кают, узнавая пробегавшего мимо обожаемого шефа по звуку шагов, довязывая на бегу галстуки и натягивая курточки, выскакивали «кандидаты в Эдисоны». Так что а мастерскую Волошин входил уже в сопровождении своей «банды», и все немедленно брались за работу.

Очень занят был в эти первые дни плавания и начальник экспедиции. Мне лишь изредка удавалось увидеть, как он быстро проходит по коридору, упрямо наклонив голову и все время выставляя вперед левое плечо. Эта привычка придавала его походке какую-то особенную летящую стремительность.

Подробно поговорить с ним никак не удавалось. Но я все-таки остановил его однажды прямо на трапе и упросил ответить хоть на несколько вопросов.

Вот что я успел записать в блокноте:

«Изучение навигационных способностей угрей — главная задача нашей экспедиции. Если все пойдет успешно, мы надеемся, наконец, выяснить, какая именно из гипотез является правильной, и попытаться на основе полученных данных разработать новые навигационные приборы для вождения судов и подводных лодок в океане. Но темного тут пока еще много…

— А что лично вас, Андрей Васильевич, больше всего интересует в этой проблеме? Ведь вы по своей основной научной специальности, насколько мне известно, зоопсихолог. Может быть, есть какие-то основания говорить о разумном выборе угрями пути в океане, раз их поведение выглядит таким сложным? Трижды на протяжении своей жизни они так резко меняются, словно превращаясь из одного вида рыб в другой? И так уверенно находят себе путь без всяких ориентиров — ведь это очень сложное поведение…

— Ну, о каком-то разуме речных угрей говорить, конечно, не приходится. Это чепуха. Ими движут инстинкты, но только за миллионы лет эволюции так усложнившиеся, что людям малосведущим, вроде вас, в самом деле это может показаться сознательным поведением. Дело тут проще, хотя и не менее интересно. Просто изменяющиеся природные условия как бы включают поочередно определенные инстинкты.

— Но ведь для этого где-то в организме угрей уже должны быть заложены предпосылки для таких последовательных включений?

— Конечно, и вот это-то для меня самое интересное. План всей их жизни — сначала в море, потом в пресной воде, в озерах и реках, а затем снова в море — строго запрограммирован природой. Перемена внешних условий лишь последовательно включает одну часть этой жесткой программы за другой. И вот разобраться в этом чрезвычайно любопытно…

— Это даст какие-то новые идеи кибернетике?

— Возможно. Но пока мы заняты более частной проблемой: как и где запрограммировано у речных угрей столь совершенное «чувство ориентации» — вы эти два слова лучше возьмите в кавычки, это все-таки не совсем научный термин, как бы к вам не придрались.

— А работы Казимира Павловича Бека как-нибудь связаны с этой проблемой?

— Ага, коза в аквариуме вас озадачила. Ну, вам еще многое покажется, вероятно, странным в наших методах. Мы придерживаемся, так сказать, тактики «свободного полета». Бионика — наука принципиально коллективная, ее проблемы можно решить лишь общими усилиями представителей разных наук. Но в то же время и каждая наука находит в процессе общих исследований что-нибудь особенно интересное и важное именно для нее. Навигация речных угрей, как я уже говорил, наша главная тема. Но гонять ради нее одной по океанам такой плавучий институт, как наш «Богатырь», конечно, было бы глупо. Одновременно, параллельно мы решаем несколько проблем, и каждая лаборатория имеет свой особый план работ. И планы эти гибкие, они могут меняться. Мы считаем, что так полезнее. Для современного исследователя очень важно, по-моему, умение мыслить одновременно в нескольких различных направлениях — психологи называют такое мышление «симультанным». Ведь как делаются научные открытия — вы не задумывались об этом? Новое начинается на границах известного. Вот вы ведете какие-то опыты, исследования и вдруг сталкиваетесь с непонятным явлением. Можно отмахнуться от него, как от досадной помехи, какой-то неприятной ошибки в методике эксперимента. Это самое опасное! Сколько открытий не было сделано из-за того только, что люди, столкнувшись с непонятным, уходили от него в сторону или принимали за несущественное. А новое-то открывается чаще всего именно с «несущественного». Эксперимент важен не только тогда, когда он подтверждает уже существующую, пусть даже вашу собственную, взлелеянную гипотезу. Он может быть не менее важным и тогда, когда его данные этой гипотезе противоречат. Тут и нужно копать. Поэтому мы радуемся, когда наши сотрудники отвлекаются в сторону, почаще задумываются над вдруг возникшими непонятностями…

— Но так можно отвлекаться без конца и ни одной работы не завершить.

— Ну, к сожалению, неожиданности происходят не так уж часто, как бы нам хотелось, иначе бы мы просто завалили мир открытиями. Но наша методика предусматривает и весьма тщательную проверку «непонятного», детальное исследование его. Лаборатория биохимии давно ведет опыты по нырянию на большие глубины. Это вовсе не мешает им помогать другим лабораториям в разработке темных мест главной темы — навигации угрей. И кто знает, может, навигация что-то подскажет биохимикам и по физиологии ныряния. А если вдруг выплывает еще какая-то тема, все будут только рады».

Мы подходили к берегам Турции, и настало время выпустить на свободу пленных угрей, которых с такими приключениями ловили под проливным дождем в непогожую ночь, а потом мчали на самолете с берегов Балтики на Черное море.

Это был торжественный момент, привлекший всех на палубу. Прежде чем пустить угря в море, Волошин сам проверял миниатюрные сигнализаторы, укрепленные у каждого из них на гибком мускулистом теле так, чтобы не мешать свободно двигаться в любом направлении. Выглядели эти хитроумные приборы довольно невзрачно — просто пластмассовая коробочка, чуть побольше спичечной, Но из рассказов Волошина я знал, как пришлось «Эдисонам» поломать головы, чтобы уместить в этих коробочках достаточно мощный источник сигналов, которые можно улавливать сквозь толщу воды за несколько десятков километров, и батарейки электропитания.

— Работают в них бактерии, которых полным-полно в морской воде, — нахваливал свое детище Волошин, — Практически вечный двигатель, ей-богу, опровергает второй закон термодинамики…