Никогда не играй в пятнашки

— Ладно, ладно, знаток…

Пока я говорил, Нанд подошёл к тёмному чулану за кухней и потянул приоткрытую дверь на себя. Дверь противно взвизгнула гнилыми петлями.

Этот серый оказался очень быстр. Наверняка, он раньше был спортсменом, каким-нибудь легкоатлетом, пока я в каком-то оцепенении, по инерции, пытался закончить фразу, перенося тягучие слова из мозга на язык, одновременно вскидывая опрометчиво опущенный «палыч» и щёлкая «собачкой» предохранителя, надо же, откуда я помню это оружейное слово, он дико заревел и прыгнул, Господи, как он быстр! Нанд, уходи в сторону…

— …военного де… Нанд! Уходи в сто… — я выстрелил. Нанд охнул и согнулся пополам — серый ударил его головой в живот, мгновенно извернулся и диким рёвом, слышимым наверно по всей базе, своими грязными деревянными пальцами, как когтями, вцепился ему в шею и начал валить на спину, клацать зубами, вспышка разносит открывшуюся дверь в щепки, мимо, нет, это не я стрелял, это Надя, я ещё только жму на спусковой крючок, целясь в проём, потому что там ещё двое, нет, трое грязных серых, Боже, почему они всегда такие грязные…

— …рону!

Нанд падает в обнимку со спринтером. Его дробовик смотрит в потолок и дёргается вниз, оглушая выстрелом, с потолка что-то сыплется кусками. Одновременно взрывается башка ближайшего серого в дверном проёме, чёрт, я забыл передвинуть регулятор на ударный импульс, отпускаю крючок, рукоятка резко потеплела, кидаюсь к Нанду, тот борется с «атлетом», кладовка обляпывается несвежими мозгами, какая вонь! Они что тут, заживо гниют?! Это же люди, что вы с ними делаете, прозрачные сволочи?!

Я в два прыжка подбегаю и со всей силой пинаю в бок прыгуна, вцепившегося в молодого. Тот, к моей радости, отпускает Нанда, слегка подлетев, падает и перегораживает проход из чулана в кухню. Безголовый, двигающийся по инерции вперёд, спотыкается о него и заваливается на нас, из дымящейся шеи его толчками хлещет тёмная, почти чёрная, кровища. Я выхватываю Нанда из-под струи, повисшей в воздухе, и тащу по полу к выходу. Пока мы так продираемся к свету, Надя кидается к наружной двери, хочет прикрыть нас от возможного прорыва снаружи. Ещё она о чём-то быстро, прижав к щеке запястье, говорит по рации Волку. Я слышу только обрывки фраз со своего задачника, в столовой плохой сигнал. Сзади раздается странный всплеск. Не оборачиваясь, догадываюсь — кровища долетает до пола… Выскочив на улицу и оглядевшись, Надя тихонько охает и машет мне…

— Давай! Скорее, их там тьма! Лезут из здания слева! Из лазарета!

Немного придя в себя от её крика, я смотрю на Нанда.

— Идти можешь?

Тот, хрипит, но кивает, говорить он явно не может. Под подбородком у него какое-то кровавое месиво. Я рывком ставлю его на ноги и подталкиваю к выходу. Сзади раздается знакомое мычание. Серые, новые и свежие, вываливаются из кухни в количестве не менее десяти. Как они все уместились в том чулане?

— Ходу!

Мы выскакиваем на площадь, и я на секунду теряюсь. Из соседнего здания, не иначе — того самого чёртова лазарета, со стонами ломятся серые, их много, кошмарно много, не меньше трёх десятков тащатся в нашу сторону по улице и сколько их там ещё внутри? Со стороны КПП раздаются знакомые хлопки, и тут же, с наших запястий звучит голос Волка.

— Ребята, у нас проблемы!

— Что ещё? — спрашиваю я, на бегу поддерживая Нанда. Надя бежит сзади и, что называется, лицом назад.

— Из гаража валят серые и… там, в глубине, пятнашки! Мечутся, так и норовят выскочить. Совсем озверели, день на дворе! Там, не иначе, есть спуск под землю. Н-на!.. Положил первые ряды, но… поднажмите. Деды волнуются. Ну и вонища тут! Нашли кого из ребят?

— Нет. Это какой-то дурдом! Они везде!

— Эх, пэпэшечка, не подведи! Егорыч, смотри в оба!

Мы кое-как, по диагонали, пересекаем этот проклятый бесконечный плац-палац и добираемся до аллеи.

— Ир, справа! — кричит Надя. Я не глядя полосую вбок невидимым лучом. С треском вспыхивает красный от ягод куст шиповника, и из-за него, лопаясь, вываливаются обожжённые трупы двух серых.

— Держимся середины! — я снова подталкиваю Нанда. Внезапно он падает, и мы останавливаемся. Перевернув его, я вижу глубокую рану на шее. Вся рубашка его пропитана кровью. Задачник на его руке что-то озадаченно бурчит и недовольно пищит. Я догадываюсь, что он пытается сделать микроинъекцию.

— Вот гады, порвали парня! Надя, помоги мне!

Мы вдвоём взваливаем Нанда мне на плечи и снова бежим. Ещё сто метров, пока их не стало слишком много. Ну и тяжёлый же ты, молодой!

— Где вы там? Они толпой валят! У меня «палыч» сейчас перегреется! — рявкает мне в руку Волк. — Пулемет бы мне…

Нанд роняет дробовик и совсем отключается. Надя подбирает оружие и закидывает на плечо. Она что-то бормочет себе под нос, но я не слышу, и некогда спросить. Вдруг я отчетливо ощущаю её голос прямо в своей голове: «Только не упади, милый, только не упади…»

Раздаётся сухой и громкий треск выстрела, потом, почти сразу, ещё один. Вот и дедов обрез заговорил.

— А-а! Заразы! Сколько же вас! — это снова Волк. Быстрее! Я уже начинаю задыхаться под двойным весом, взрывается болью коленка, повреждённая в прошлом году в московском рейде, неудачно спрыгнул с платформы на рельсу… Позади слышится хор хриплого дыхания и звуков «ы» и «у». Все, что могут произносить эти бывшие люди… Ещё полста… Я весь в крови, когда успел пораниться? А, это, должно быть, Нандова.

— Держись, парень, — пытаюсь прохрипеть я на бегу. — Надо выжить, а то кто же этих гадов будет спасать… или всю жизнь нам теперь их убивать? А, Нан? Достаётся тебе… ф-фух… в последнее время…

Из-за плотных высоких кустов по краям аллеи в конце этого бесконечного асфальтированного двора показываются «скворечник» и наша машина перед воротами. Зрелище — не для слабых нервами. В кузове стоит, облокотившись на кабину, Волк и тихими хлопками палит почем зря из «палыча» в сторону гаража, двери которого выходят на площадку перед въездом на базу в двадцати метрах от машины. Из этой бездонной «кишки», сложив собой уже огромную дымящуюся кучу, вываливаются серые, словно их выдавливают из огромного тюбика как странную и страшную полуживую зубную пасту. Волку помогает дед Егорыч, периодически давая залпы из своего старинного чуда. Но ему приходится подолгу перезаряжать свой малозарядник. Складка сидит в кузове и подает Егорычу патроны из ящика.

— Егорыч! — кричу я деду. Он, да и все трое, оборачиваются ко мне. — Заводи!

Старик спокойно и уверенно разряжает обрез в двух подобравшихся сбоку серых, затем кидает дымящийся ствол на сиденье и послушно лезет за руль.

И тут я вижу, что слева, из-за здания КПП бегут (да, именно бегут!) ещё восемь серых! И что ребятам не успеть, потому что из гаража, выскочило сразу штук шесть, да ещё в каких-то странных толстых жилетах…

— Волчара, сзади! — пронзительно кричит Надя и рвётся вперёд, обгоняя меня с моей ношей. Я и не знал, что она может так громко кричать. Жаль, что «палыч» не бьет дальше тридцати метров. А они теперь ещё и бегать могут…

Я вспоминаю, где видел эти жилеты: на бойцах спецназа. Много их полегло, а в основном — посерело, согнанных на подавление странного «бунта» населения, тогда, весной, в Москве. Неужто прямо оттуда притопали? И мне не успеть до машины раньше их, а особенно тех, которые заходят с тыла… Надя! Куда же ты… Если брошу Нанда, обратно уже не смогу вернуться, их тут как кроликов на ферме. Дыхания катастрофически не хватает, сердце усиленно ищет между ребер щель пошире, чтобы, наконец, выскочить на свежий октябрьский воздух…

Волчара оборачивается и, ошалев от увиденного, достает из-за пазухи гранату. Грел он её там, что ли? Я дёргаюсь, вспомнив нашу последнюю вылазку, и кричу, срываясь в хрип:

— Волк, не надо! Подожди! Надя, пригнись!

Он смотрит ошалелыми глазами на меня, на мою ношу, на Надю, мне за спину, коротко качает своей головищей, дёргает из гранаты чеку и, прорычав «получи хреновину», со всей силой швыряет «гэшку» в распахнутые створки гаража. Я машинально приседаю, с запозданием понимая, что вставать с моим живым грузом будет ой как непросто. Волк лишь опускается до уровня кабины и резко разворачивается к группе с КПП. Те, упорные, почти достигли внедорожника. Волк целит оружие в двух ближайших и почти что жмет на крючок. Надя с разбега кидается на асфальт и прижимает ладони к ушам.

В этот момент раздаётся оглушительный хлопок. В ушах звенит, я с трудом разлепляю веки. Волной из гаража выбивает несколько десятков тел и ещё живых, громко вопящих серых, валит заодно и «группу захвата», что очень кстати. Лобовое стекло на пикапе лопается, засыпая пригнувшихся дедов осколками. Я завываю от натуги и, скрипя суставами, поднимаю наши с бесчувственным Нандом двести кило. Колено стреляет адской болью. Надя тоже встает с колена и кричит от досады. Её «палыч» лежит позади неё шагах в пяти — обронила при падении. Она скидывает с плеча дробовик…

И здесь я по-новому осознаю значение фразы «стечение обстоятельств». Потому что обстоятельства наши «стеклись» в одну нехорошую, дурно пахнущую кучу. Я всё ещё слишком далеко, метрах в пятидесяти и не могу бросить друга — в затылок хрипят десятки серых, я, не оборачиваясь, слышу их дурное дыхание. Надя обогнала меня метров на тридцать, и её «палыч» лежит между нами. Грязные тупые рабы-оборванцы, числом не меньше восьми уже почти у борта машины, и, вдобавок, оглушённые «спецназовцы», обиженно мыча, начинают подниматься. Надя пытается передернуть цевьё, кричит от досады, и я понимаю, что дробовик заклинило. «Палыч» раненого Волка противно пищит, сообщая о перегреве и разряде. Не меньше сотни выстрелов, значит. А резервные блоки я сунул под сиденье, чтобы случайно не намокли в кузове. Разряженная двустволка Егорыча лежит рядом с ним на сиденье, заваленная битым стеклом. В общем, как говорил мой батя в таких случаях — полная шоколадница. До сих пор не знаю, причём здесь сладости.

Волк выхватывает из ножен на бедре свой десантный тесак и скалится.

— Ну! Давай по одному!

Надя бросает ставшую ненужной обузой помпу и бежит обратно к своему «палычу». Не успеть! Сейчас они прыгнут всем скопом и… придётся рвать зубами.

Я рычу и что есть силы бегу, решив, что буду, на худой конец, лупить их огромными ступнями Нанда. Тот, словно услышав мои мысли, слабо стонет. Тут я вижу, как Надя, глядя мне за спину, округляет глаза, вскрикнув, приседает в шаге от «палыча», зажмуривается и кладет ладони к вискам. Я тоже кручу глазом назад, нет сил развернуться всем телом, тем более с моей бесценной ношей, и застываю на месте. Всё оказывается ещё хуже, чем я думал.

Позади и вправду толпа, но какая! Голов двести. И гораздо ближе, чем я полагал. Они и в самом деле научились бегать! Нестройные ряды разношерстных серых со страшной, небывалой, скоростью несутся на нас. Ну прямо бегуны на марафоне. Такие же усталые и недовольные серые лица… Увидев заварушку впереди, они, похоже, даже ещё ускоряются, хотя я замечаю, что всё-таки бег им даётся непросто. Слабое утешение! В моем мозгу болтаются только три слова, звонко бренча по стенкам черепа: «Что же делать?» Гранаты-то кончились.

Вдруг Надя тихонько охает, сгибается пополам и прижимает голову к коленям. Я не знаю, куда смотреть, то ли на неё, то ли назад. Неожиданно с толпой, грозящей растерзать и поглотить нас многочисленными руками и ртами, случаются какие-то странные метаморфозы. Первые ряды тормозятся, на бегу разворачиваются на сто восемьдесят и раскидывают руки. Начинается форменная свалка. Эти первые, наш авангард, что есть силы начинают бить и кусать идущих вторым эшелоном. Те, не будь полные дурни, отвечают им тем же. Спохватившись, и осознав, что это всё — старания Нади, я разворачиваюсь и кидаюсь к жене, как могу, быстро, преодолевая бесконечные метры между нами.

— Надя, вставай, милая! — Я поудобнее перехватываю Нанда и обнимаю его одной рукой, другую я протягиваю моей девочке, который раз спасающей нас от неминуемой смерти. Дрожащими от напряжения руками она хватает мою ладонь и тяжело поднимается, подхватив с земли «палыч».

Внезапно хлопают подряд четыре выстрела. Я смотрю в сторону КПП. Группа, что выскочила из-за будки и была сейчас самой опасной, резко редеет — четверо из толпы прибывших делиться опытом внезапной тыловой атаки, замертво падают на асфальт. Раздаются ещё два незнакомых выстрела — «и их осталось двое». Остальных кладёт дуплетом очнувшийся, наконец, Егорыч.

Я прихожу в себя и кричу ему:

— Газуй! — ведь трое из бойцов в жилетиках уже на ногах. Дед резво лезет обратно в кабину и что есть силы жмёт на педаль. Волк, матерясь, падает в кузов лицом вперёд, едва успевая убрать нож из под себя и куда-то его воткнув. Ударом бампера троица вновь повергается оземь. Ещё двоих поднявшихся добивает Надя из своего «палыча». Остальные выходцы из гаража пока лежат не шевелясь.

— Проверять кто живой не будем, — хрипя, рявкнул Волк. — Давайте в…

В этот момент справа раздаётся оглушительный треск. Мы дружно оборачиваемся в ту сторону, не зная чего и ждать. Это рухнул, не выдержав взрыва, ветхий гараж, вернее его передняя часть с воротами, ближняя к нам. Волк явно вздыхает с облегчением. Но рядом среди кучи трупов наверняка ещё много упрямых живучих врагов, желающих нашей смерти и чего-то там ещё, чего они никогда не говорили. И позади…

Я, словно проснувшись, посмотрел назад. Метрах в тридцати почти сплошной стеной по двору в нашу сторону медленно, но верно снова двинулись серые, пока ещё тупые от Надиного «пинка», но они уже перестали драться. Да сколько же их тут, откуда? Что там случилось в этом госпитале? И где ребята? И кто, наконец, стрелял? Я взглянул на Надю. Она выглядела напрочь измученной. Бедная ты моя девочка! Ещё чуть-чуть, малыш, и выберемся, потерпи, ты умница, ты опять нас выручила…

— Давайте все в тачку! — Волк тяжело откинулся спиной к борту. — Фу-ух! Валим отсюда! Сейчас очухаются!

Я в конце концов дотащил Нанда до машины и перебросил его в кузов. Ноги тряслись от усталости.

— Что с ним?

— Ранен, шея, кровит сильно. И, похоже, сотрясение мозга — затылок разбит при падении назад.

— А что его брелок говорил?

— Не расслышал… Что-то про «морфий введён».

Волк покачал головой. Все быстро забрались в машину, и Егорыч резво вырулил к воротам. Из кучи у гаража поднялись несколько серых и упрямо поплелись к машине.

— Здесь кто-то из наших парней прячется. Шесть выстрелов, все в цель, — я высунулся в окно и крикнул. — Эй, кто живой?! Давай к нам!

И тут я слегка оторопел. С плоской крыши «скворечника» ловко спрыгнула на асфальт незнакомая стройная девица в защитном комбезе и с какой-то торбой через плечо. В тоненькой левой ручке она уверенно держала тяжёлый дробовик. Выпрямившись, девушка приветственно подняла свободную руку. Егорыч притормозил рядом с ней, и «наш парень» одним движением запрыгнула в кузов.

— Ну, прочь из этого гиблого места! — пробормотал дед и крутанул руль.

— Егорыч, в Яновке езжай по первому следу, — отдышавшись, сказал я деду. — Не хватало ещё там застрять.

Егорыч кивнул. Машина выкатилась на потрескавшуюся военную бетонку, ведущую от базы к шоссе. Старик вдавил педаль газа, и мы понеслись. Я снова высунулся в окно и посмотрел назад. Толпа серых достигла КПП, встала в проёме ворот и, тяжело дыша, смотрела нам вслед во все свои красные глаза, но дальше не двигалась. Зрелище было жуткое. Казалось, что они обдумывали какую-то страшную месть, за то, что мы ушли у них из-под носа. Если бы я не знал, что они сейчас не больше, чем тупые безмозглые марионетки, то не на шутку испугался и гнал бы долго и что есть мочи. Я откинулся на переднем сиденье и спросил вполголоса Надю: «Малыш, ты цел?» Она положила свою ладонь на моё плечо и тихонько погладила, и только тогда я понял, как безумно устал.

* * *

В широком городском тоннеле стояла мерзкая вонь, оставшаяся после пронёсшейся толпы серых. Вонь перебивала даже острый специфический запах пятнашек. Сзади тележку пыталось нагнать, но постепенно отставало пылевое облако обвала, устроенного смотрящими сильным взрывом на станции Бот Ривер.

— Что-то я не припомню таких прорывов, — произнёс Сорс, стягивая дыхательную маску с лица. — Чтобы серые вперемешку со слюнявыми топали? И ещё в домах сидели?

Никогда ещё порабощённые не занимали брошенные людские дома. Обшаривать их вместе с пятнателями в поисках жертв — да, но днём они всегда старались уйти под землю, скрыться от солнечного и любого другого света. Встреча в этажке на время выбила Джонатана из колеи, к тому же он злился на себя за потерю рации и за то, что оказался не готов к неожиданным изменениям в поведении противника.

— Как ты выбрался? — спросил Зулус.

Сорса передёрнуло от воспоминаний.

— Да, пожалуй, что чудом. Лифт и вправду, как ребята говорили, вниз камнем пошёл. Не держат воздух старые тормозные баллоны в нашем климате. А трос целый, потому и стопоры не срабатывают, к тому же датчики без электричества дохлые. Когда пролетел этажей сорок, подумал — всё, амба. Аста ла виста, Джей, бей в бубен! — сказал я себе. Чуть от страха не помер преждевременно. Но видать, самую малость воздуха там всё же осталось. В конце вдруг как замедлится гроб этот чёртов, и я только зубами щёлкнул, когда он в пружины воткнулся, едва язык не откусил, потому что не поймал момент правильно.

Он с нервным смешком замотал головой.

— Не-ет… В лифты я больше — ни ногой!

Нтонга ободряюще посмотрел на друга. Подождав, когда тот немного успокоится, он спросил.

— Так ты говоришь, там вся этажка была забита серыми?

— Ну да. Расположились как у себя дома и спали…

Зулус покачал головой. И без того трудно предсказуемые, в последние дни действия врага становились и вовсе необъяснимыми.

Панель управления жалобно пискнула о разряде батарей.

Сорс издал хрюкающий звук и сплюнул вбок, затем включил на пульте режим экономии батареи. Тележка сразу сбавила ход наполовину и стала тащиться со скоростью километров пятнадцать в час. Старый аккумулятор быстро разряжался.

— Чёрт… Донашиваем старые вещи, — Сорс снова сплюнул и посмотрел на приятеля. Тот сидел на платформе с «пепи» на коленях и всматривался в темноту тоннеля.

— Они бегут, — вдруг сказал Нтонга и посерьёзнел.

— Кто? — не сразу понял его Джей.

— Серые, — Зулус повернул голову к напарнику. — Они раньше никогда не бегали, так как сегодня, Джей. Мы на тележке так и не догнали волну. А розовые с верховодами, выходит, идут следом.

— Если только не издалека, тогда обычная схема с разведкой. Значит… — задержал дыхание Сорс, осенённый догадкой.

— Значит, все мультики вокруг Кейпа захвачены! И они гонят перед собой серых, пока те не сдохнут.

— Или не перебьют нас.

Нтонга сверкнул белками.

— А в домах спят те, кого погонят второй волной. Или третьей. — Он помолчал и добавил: — Им же надо когда-нибудь отдыхать.

Сорс резко схватился за поручень и посмотрел на приятеля.

— Ты думаешь?… В порту погрузка ещё не завершена! А эти прут, как ошпаренные… Что же им так прижгло задницу? Вся Африка и так у них.

Он схватил рацию Зулуса в надежде, что всё же получится предупредить тех, кто остался в Кейптауне.

— Цикада! Цикада! Приём! — он сделал паузу, прислушиваясь, и повторил: — Цикада! Вызывает Лайон! Ответь, Пит, ну же… — он умоляюще смотрел на передатчик, но тот молчал. Затёртая панель приборов дрезины показывала лишь четверть заряда и противно попискивала.

Нтонга обвёл свод тяжёлым взглядом.

— Фонит. Много железа вокруг.

— Да чёрт бы её побрал, эту руду проклятую! — он стукнул ладонью по поручню и посмотрел на Нтонгу. — Что делать-то будем?

— Готовься, будем, наверное, умирать. Они там уже повсюду. Я слышу, как кричат дети.

Сорс ошалело взглянул на него и прислушался, но ничего не услышал, кроме гудения вагонетки и поскрипывания колес о рельсы.

— Да у тебя глюки после контузии, Тон. Звенит в ушах так, что здесь слышно, — он, подбодряя, улыбнулся другу, правда, вышло не очень. Зулус посмотрел на него с печалью в глазах.

— А ведь мы уже должны были погибнуть, нежный Джей. Как Сержио и Боров. Боги пока ведут нас, — Нтонга ткнул коричнево-белым указательным пальцем куда-то вверх. Сверкнув белками, он отвернулся, стал смотреть вперёд и ещё крепче сжал оружие в руках.

* * *