Помоги проекту - поделись книгой:
А на запад от Волги лежали руины.
Индустриальный Урал стал одной из основных баз восстановления промышленности запада страны. Он не имел права на передышку, могутный и расторопный батюшка Урал. И потому не иссякал, потому все увеличивался поток грузов с Каменного Пояса — мирных грузов, необходимых для восстановления народного хозяйства, для созидания.
Роль уральцев в техническом оснащении хозяйства страны была огромна. Вот две только цифры. Три четверти советских домен в послевоенные пятилетки было укомплектовано уралмашевским оборудованием. Около восьмидесяти процентов нефти и газа в стране добыли с помощью буровых установок, изготовленных в Свердловске.
Но уже в эти пятилетки четко выявилась громадной важности внутренняя задача уральской промышленности — задача интенсификации производства. Скажем, в 1955 году свердловчане по сравнению с 1940 годом увеличили выпуск продукции почти в 70 раз, а производительность труда за это время выросла немного более чем в три раза. Разрыв? Еще какой! Сказывалось постарение техники и технологии.
Блок новых цехов на Уралмаше дал возможность увеличить выпуск продукции более чем в два раза; проектная мощность завода выросла в девять раз. Подобная реконструкция произошла на другом свердловском гиганте — словно бы вырос второй Уралхиммаш. Преобразились и электроаппаратный, турбомоторный, пластмассовый, шинный заводы.
Прирост объема промышленного производства за счет изыскания внутренних резервов, обновления технологии и повышения производительности труда стал важнейшей задачей наших пятилеток. Интенсификация производства — генеральная магистраль нашей экономики. Строить новые заводы — да, но главное — все интенсивнее, полнее и экономичнее использовать то, что имеем.
Это особенно ярко и значительно проявилось в последнюю, девятую пятилетку. Недаром такой деловой резонанс получило постановление Центрального Комитета КПСС «Об опыте работы Свердловской партийной организации по увеличению выпуска продукции за счет реконструкции действующих предприятий с минимальными капитальными вложениями».
Громадный прирост промышленной продукции, который дала нам победная девятая пятилетка, почти полностью получен за счет повышения производительности труда. Работа по реконструкции и модернизации Красноуральского медеплавильного комбината, тагильских предприятий, Верх-Исетского и других заводов, автоматизация и механизация производства, замена устаревшего оборудования новым открывают особо благоприятные перспективы для планов десятой пятилетки.
Урал по-молодому расправляет богатырские плечи. Десятая пятилетка сулит новые победы.
Первопроходчики нового мира не знают передышек. Дорога у них — без привалов.
ТАК БЫЛО НУЖНО
Обойдя засыпанные снегом кучи металлической стружки, Дубов подошел к двери и отворил ее. Жужжащий шум вошел в уши, и знакомый запах машинного масла охватил Дубова. Никто из рабочих не обратил на него внимания. Только парнишка, работавший за верстаком у самого входа, глянул на вошедшего, шмыгнул носом и с ожесточением зашаркал напильником.
Дубов шагнул к двери в цех. Его остановил усач в дубленом полушубке:
— Пропуск, гражданин.
— Вот.
— Нет, нам не такой надо… Это на завод…
— Я на завод и пришел.
— Нет, вы в механический цех пришли.
— Ну так что же? — рассердился Дубов.
— Ну так я объясняю вам вполне конкретно: в цех нужен пропуск, — тоже рассердился вахтер.
«Вот оказия, — подумал Дубов, — тут порядки завели почище фронтовых» — и, ощущая на себе непреклонный взгляд усача, сказал уже мирно:
— А может, пропустишь, дядя? Я ведь здешний. Раньше тут работал, вон и станок мой…
Вахтер внимательно, уже с любопытством, посмотрел на незнакомого гражданина. На нем — серая солдатская шинель и поношенная армейская шапка с темным и чистым, невыцветшим пятнышком — следом красноармейской звездочки. Лицо у гражданина молодое, простецкое. Сильные скулы блестят от бритвы и мыла. Глаза светлые, а бровей почти не видно. Зато по всему лицу ярко проступают веснушки. На взгляд человек положительный. Но служебный порядок требует строгости, и вахтер, тронув длинный ус, сказал:
— Мне, гражданин, конкретно неизвестно, кто вы такой и где работали. Пропустить я не в правах, и вообще мне разговаривать долго не положено. Так что давайте пройдемте обратно.
«Придется, видно, повернуть оглобли», — с досадой решил Дубов, но в это время из цеховой конторки вышел и засеменил по цеху бритоголовый человечек. Дубов сразу узнал в нем Федора Черенка и окликнул. Черенок остановился, прищурился близоруко и, всплеснув руками, побежал к двери.
— Иван? Дубов? Чертяка те в бок! Да, смотрите-ка, ведь он самый. Совершенно абсолютно. Ну-ка, дай я тебя обожму. Экий ты, а! И все такой же конопатый. Ну-ну. Исключительно замечательно! Пойдем давай, пойдем…
Он потащил Дубова в конторку, вахтер растерянно оглядывался, не зная, что предпринять: пустить без пропуска нельзя и задержать, когда само начальство ведет, тоже неудобно. Потоптавшись в нерешительности, он досадливо крутнул головой и крякнул:
— Эк ведь… неконкретность какая вышла…
Черенок усадил Дубова на потрепанный, продранный диван, а сам уселся напротив, за стол.
— Ну, чертяка те в бок, рассказывай. Как воевалось? Надолго к нам? Сколько немцев побил? Почему не писал? А ну, покажи-ка грудь. Покажи, покажи… О, да ты, брат, герой! Экую награду отхватил. Видать, отличился, а? Ну-ну, послушаем…
Говоря все это, Черенок то вставал, то опять садился, брал со стола какие-то листки, откладывал их, заглядывал в глаза собеседника, трогал его. Левой рукой он часто потирал круглую бритую голову, а останавливаясь, начинал быстро постукивать носком сапога по полу. Полувоенная гимнастерка на нем, прихваченная низко опущенным ремнем, топорщилась бесчисленными складками. Лицо у Черенка было нездорово-желтое, и он, видать, давненько не брился.
Раньше Дубов недолюбливал этого суетливого, всюду сующего нос человека, но сейчас, после долгой разлуки, встретившись с ним, он ощутил в себе радость и теплоту. Улыбнувшись Черенку, он сказал:
— А ты все такой же… неугомонный.
— Хэ! Мне что сделается! Я ведь теперь, — он наклонился к Дубову, словно собираясь посекретничать, — председателем цехкома. Профсоюзный деятель! — Черенок многозначительно вздернул брови и рассмеялся. — Ну, это дело десятое, а ты вот про себя мне расскажи. Орден-то за какой подвиг получил?
— Какой там подвиг! Воевал — вот меня и наградили.
— А все же? Ты расскажи.
— Ну что я тебе расскажу?
Действительно, что рассказать ему?.. Когда Дубова начинают расспрашивать вот так, он мнется почти смущенно, хмурится, а мысль его в который раз мучительно возвращается к пережитой солдатской страде, и снова, снова Дубов видит перед собой широкое, изрытое снарядами поле, побитую траву на нем и серое, тяжелое небо, придавившее деревушку за чахлым перелеском.
Это был последний день его фронтовой работы. Атаковав немецкие позиции, их рота залегла под огнем противника. Командир хотел броском вперед вывести бойцов из-под минометного обстрела, но кинжальный огонь с фланга загнал всех обратно, на исходные, в траншею. Телефонную линию перебило, помощи у артиллеристов просить было невозможно, а приданные роте две полковые пушки не могли подавить пулемет, потому что он находился за небольшим, но крутым бугром.
Можно было ждать: соседи помогут. Но законы войны неумолимы, и планы, рожденные в неусыпном бдении штабов, рассчитанные жестоко и точно, только тогда могут принести победу, когда их будут выполнять. Рота не имела права медлить, рота была обязана двигаться вперед.
Вот тогда Иван Дубов повернулся к командиру и сказал:
— Разрешите мне. Я его… прихлопну.
Командир внимательно посмотрел на Дубова, нахмурился и ничего не ответил. И вдруг Иван спохватился, что вызвался на рискованное, очень уж опасное дело, ему стало жалко своей жизни, замерло сердце, но в то же время он подумал про себя: «Трус ты. Ведь это нужно сделать. Решись. Страшно?..»
В это время вызвался еще кто-то из бойцов, за ним другой, и Дубову стало стыдно своего страха. Но страх от этого не прошел. И все же он сказал опять:
— Разрешите, товарищ старший лейтенант, мне.
Командир посмотрел ему в глаза тяжелым, напряженным взглядом и сказал:
— Ладно, Дубов, пойдете вы. — И пожал ему руку.
Дубов, пригнувшись, бежал по траншее. Потом он остановился, стал к стенке окопа, подпрыгнул, забросил ногу на край траншеи и, цепляясь за бруствер плечом, выбрался из окопа. В руках у него были винтовка и граната, ползти было неудобно, но он полз быстро. Несколько мин разорвалось вблизи. Один осколок прошил шинель и врезался в левый бок. Иван понял, что ранен, когда увидел широкое бурое пятно крови. И, увидев кровь, почувствовал слабость и головокружение.
Он подполз к бугру, отдышался и стал вползать вверх. Потом совсем близко он увидел пулемет, двух солдат около него и еще одного поодаль. Отодвинувшись немного назад, Дубов сорвал предохранительное кольцо и бросил гранату. Когда раздался взрыв, он вскочил, шагнул вперед и скатился вниз.
Один из гитлеровцев был живой и бросился на Дубова. Они стали драться. Фашист хотел ударить Ивана ножом, но Дубов, нагнувшись, перекрутил ему руку, вырвал нож и прикончил фашиста.
Иван хотел поднять с земли упавшую пилотку, как вдруг заметил группу немецких солдат, которые, выскочив из кустарника, бежали, он не понял — к нему или во фланг роты. Дубов схватился за пулемет и стал стрелять.
Глаза видели плохо, и Дубов не мог отличить камней и маленьких бугорков от залегших людей. Чтобы не ошибиться, он стрелял по тем и по другим. Его еще раз ранило, а гитлеровцы окружали огневую позицию, и Дубов, может быть, отполз бы обратно в траншею, но он знал, что тогда рота не сможет пойти вперед, а он пришел сюда и отдавал сейчас свою кровь и жизнь именно для этого — чтобы рота продвигалась вперед. Так было нужно. Для этого он и солдат, для этого все стали солдатами, и отступать нельзя.
Когда командир поднял роту и штыковым ударом смял и уничтожил гитлеровцев, товарищи нашли Дубова и оторвали его от ручек пулемета. Потом они передали его санитарам, и он попал в госпиталь. Раны зажили, но врачи все же решили, что Дубову нужно прервать военную службу, и дали ему долгосрочный отпуск.
Вот он приехал домой, теперь уже не солдат, а опять рабочий, токарь, и лишь боевой орден да, может быть, потертая форменная гимнастерка говорят людям о том, что ратный труд им познан. А подвиг… Он просто воевал, он вместе с другими выполнял долг гражданина и мужчины. Так было нужно. Так делали другие, и могут сделать остальные миллионы.
Как объяснить все это любопытным? Да и нужно ли объяснять?
Чуть улыбаясь, Дубов сказал Черенку:
— Фашистов побил — была у нас такая работенка: фашистов бить — вот и вручили награду. За добросовестность.
— Ну, из тебя, видно, ничего не вытянешь, — вздохнул Черенок. — Вот обожди, созовем собрание, придется тебе с трибуны, так сказать, поделиться с нами боевыми впечатлениями и фронтовым опытом.
— Это зачем? — недовольно спросил Дубов.
— А как же! Обязательно необходимо. Связь фронта с тылом, и наоборот. Массовая проработка фронтовых эпизодов мужества, воспитание героизма, и вообще… Да ты что, маленький, не понимаешь? Кстати, ты надолго? В отпуск, что ли?
— До лета.
— Чем думаешь заняться?
— А вот я и пришел…
— Работать? — обрадовался Черенок. — Вот это дело! Исключительно замечательно. Не хватает у нас токарей. И вообще…
С понедельника Иван Дубов вышел на работу. Когда он пришел в цех первый раз, все здесь показалось ему родным и знакомым, и он думал, что сразу же работа пойдет как и прежде. Но так не получалось. Что-то ему мешало.
Руки опытного токаря надолго привыкают к определенным движениям, у человека вырабатывается автоматизм; и сноровка, выработанная у Дубова раньше, сейчас обнаружилась снова. Детали, которые изготовлялись в цехе, были новы для Ивана, незнакомы, однако он быстро освоил несложный комплекс операций по их обработке. С товарищами по цеху он также сошелся быстро. В большинстве это были молоденькие ребята, совсем еще парнишки, зеленые, но трудолюбивые, серьезные и суровые. К Дубову они относились с уважением и робким, неназойливым любопытством… В общем дело шло хорошо, и все же Дубов чувствовал себя не в своей тарелке, что-то мешало ему, он никак не мог полностью и с душой войти в работу. Иван стал размышлять над этим.
Он любил труд. В детстве каждый, лишь только начнет лепетать и ступит, еще несмело, на землю, уже пытается творить что-то, строить, созидать: домики из кубиков, куличики из песка и глины, кораблики, плотины и мосты на вешних реках и морях, которые взрослыми людьми именуются канавами и лужами. Все это делал и Ванюшка Дубов, и оттого, что в играх можно было подражать труду взрослых, игры становились особенно привлекательными.
— Запруду, ребята, сварганим, — предлагал Ванюшка приятелям. И хотя «река» была по колено, добавлял: — А то вода к избе подойдет — беда будет. Айдате отведем воду, а потом мельницу поставим. Во как крутиться будет!
Когда в колхозе появился трактор и орава босоногих ребят осаждала тракториста мольбами прокатить «хоть до овина», Ваня Дубов, с уважением и опаской поглядывая на чумазого механика, подходил к машине, осторожно ощупывал гайки, трубочки, винты, заклепки, вздыхал сожалеюще и про себя твердил: «Эх, ежели бы самому такое сделать… Один, а потом другой, а потом десять. Вот бы председатель обрадовался…»
Ваня подрос и выпросился у отца в город, на завод. Там он стал токарем. И навсегда осталась у него страсть к машинам и деталям, сделанным своей рукой, своим умением и упорством. Труд был для него светлым и умным назначением жизни. Почти праздничным.
А теперь вот что-то мешало ему отдаться работе с душой, чего-то ему не хватало или, наоборот, что-то было лишним.
Дубов стал размышлять над этим и наконец понял, в чем дело. Дело было в войне. Война была не только на фронте, но и в тылу. Тяжелой осязаемой громадой навалилась она на этот старый и большой город на Исети, давила, вползала в каждый уголок и маленькую щель.
Отрезая утром кусок черного хлеба для мужа, жена Дубова с жадной тщательностью подбирала все мельчайшие крошки и, собрав их, вдавливала в сырую податливую мякоть: нужно было дорожить и полуграммом. Возвращаясь с работы, Дубов подбирал около лесного склада обрубки досок и щепки: нечем было топить печь. Жена тащила на рынок неношеное шелковое платье и обменивала его на старое ситцевое, чтобы в придачу взять кусок бязи: нужно было одеваться. Пятнадцатилетние пареньки в цехе работали по двенадцать часов: кто-то должен был заменять ушедших на передовую линию фронта. Над их головами висел намалеванный грубо и броско горячий, суровый лозунг: «Иди на работу, как в бой!» Цех перестал выпускать части для плугов и сеялок, он обрабатывал детали для смертоносных «катюш». Он ничего не делал для созидания, он творил орудия разрушения.
Этот упорный и злой труд, эта жизнь с лишениями и жестокой борьбой — все стало необходимостью, обязанностью, испытанием. Война гремела не только в тяжких или стремительных боях на фронте, она надсадно громыхала и здесь — в упрямом напряжении сил на линии труда.
Вспомнив госпитальные кочевья, Дубов мысленным взором окинул всю страну и по всей стране увидел вот таких же пареньков, такие же плакаты и сумрачные, настороженные корпуса цехов. Он понял свой долг, и суровая решимость наполнила его сердце знакомой солдатской силой.
Теперь во время работы и после нее Дубов ощущал что-то похожее на удовлетворение, какое испытывал в бою, сделав удачную перебежку от одного рубежа к другому. Дубов стал работать с ожесточением. Он похудел, лицо осунулось, а в его глазах появились темные искры, взгляд их стал острым и злым.
Домой он приходил только поспать, да и то не всегда, не каждый день.
Однажды, когда Иван после двенадцатичасовой смены пришел домой и собирался лечь спать, девочка-рассыльная принесла записку от начальника цеха. Начальник просил прийти…
Цех гудел размеренно, однообразно. В конторке у начальника сидели сменный мастер и Федор Черенок. Начальник цеха указал Дубову на стул:
— Садись.
Значит, будет серьезный разговор. Иван присел.
— Ты извини, — сказал начальник, — дело спешное. Вот посмотри, — он протянул Ивану чертежи.
Завод получил срочный заказ. Два часа назад пришла телеграмма от наркома. Сроки были жесткими: требовал фронт.
— Не знаю, как выкрутимся, но выкрутиться нужно, — сказал начальник цеха и обвел всех тяжелым, напряженным взглядом. Иван вспомнил взгляд командира роты в тот день.
Задача была действительно трудная. Для обработки новых деталей необходимы были токари высшей квалификации, а сегодня днем, как назло, из цеха ушли в армию два лучших рабочих. Правда, отдел кадров обещал прислать замену, но лишь дня через два-три. Ждать? Нельзя. Законы войны неумолимы, и неразрывной цепью связан фронт с тылом, и каждое звено в цепи важно. Завод не даст продукцию — будут стоять пустыми вагоны, снятые с перевозки хлеба, — фронт не получит оружие. Враг будет наседать, неумолимый и злобный, — боец протянет руку за гранатой и не найдет ее; танкист, тоскуя и проклиная начальство, станет в пехотный строй; артиллерист, выпустив последний снаряд, грудью падет на землю, под хлынувшую лавину вражеских машин…
Дубов встал:
— Разрешите мне… Возьмусь.
Начальник цеха внимательно посмотрел на Дубова и неожиданно нахмурился. А Дубов посмотрел на начальника и подумал о недоспанных часах, вспомнил холодную свою комнату, скорбное лицо жены, вспомнил, что обещал ей завтра с утра пойти за дровами, — вдруг почувствовал, как тяжелы его веки и как ноет уставшая, надсаженная спина. А начальник цеха смотрел внимательно и сурово, и, шевельнув плечами, Иван сказал:
— Сделаю, — и добавил запросто: — Да вы не сомневайтесь.
Начальник встал и пожал ему руку.
— Признаться, Дубов, мы так и думали.
Федор Черенок вскочил и замахал руками:
— Я же говорил, говорил! Он этот вопрос сразу и принципиально понял…
Цех шумел однообразно и размеренно. Старый маленький цех завода, напрягая небольшие свои силенки, добросовестно и упрямо гудел, отказываясь от отдыха, начисто забыв о выходных и стараясь не вспоминать, что до войны он по ночам не работал. Штукатурка на его стенах местами обвалилась, окна пестрели фанерными заплатами, а железо на верстаках топорщилось буграми и рваными царапинами.
Иван притащил к станку груду заготовок. Просмотрев еще раз чертежи деталей, он привычно проверил работу самоходов станка, взглянул, не качается ли шпиндель, осмотрел сцепление шестерен… Когда он вставлял в патрон первую заготовку, его рука чуть дрожала, но как только загудевший мотор рванул вкруговую шпиндель, Дубов уже спокойно, наметанным глазом стал следить за резцом, вгрызающимся в сталь.
Первую деталь он обработал хорошо. Вторую, резко увеличив обороты, испортил. Потом, чуть нервничая, он выбросил еще несколько деталей и лишь после седьмой или восьмой вошел в темп и стал работать быстро и ровно.
Поделиться книгой: