Помоги проекту - поделись книгой:
Олег
КОРЯКОВ
Олег Фокич Коряков (1920–1976) родился и вырос на Урале, здесь он учился, закончил Уральский университет им. Горького, здесь стал коммунистом, работал в газетах, много ездил по Уралу, стал писателем, был одним из активных создателей и редактором журнала «Урал».
Писатель уральской темы, он был влюблен в могучую, красивую и своеобразную природу Урала, в его людей, год за годом, пятилетка за пятилеткой неузнаваемо преобразующих свой край. Вместе с тем интересы талантливого писателя-коммуниста, его разностороннее творчество не ограничиваются только рамками Урала. Роман «Странный генерал» — одно из немногих в советской литературе произведений об англо-бурской войне в далекой Африке, о борьбе за свободу угнетенных. Другой роман — «Очищение» посвящен ученым-биологам, многие рассказы Олега Корякова — о Великой Отечественной войне.
Книги Корякова в равной мере адресованы юным и взрослым читателям. Может быть, лишь самые первые его повести — «Приключения Леньки и его друзей» и «Остров без тайн» — «чисто детские» книги. Другие произведения Корякова — «Хмурый Вангур», «Лицом к огню», «Формула счастья», дилогия — «Парень с космодрома» и «Полфунта лиха», как и названные выше романы, — книги широкого адреса. Их герои — хорошие советские люди, часто одаренные сильным уральским характером, преодолевающие многие трудности на пути к достижению поставленной цели.
Такова же и последняя книга Олега Фокича Корякова — «Дорога без привалов». В ней в живых, запоминающихся художественных образах нарисован как бы коллективный портрет уральца, нарисован с любовью к своим землякам, с хорошим знанием жизни Урала.
Герои первых и последующих пятилеток, герои фронта и тыла, люди труда — талантливые умельцы, ученые, партийные работники, писатели…
Интересно, что О. Коряков — неутомимый путешественник, с острым чувством нового, одним из первых в нашей литературе поведал читателю не только об Урале и его людях, но и об энтузиастах-первооткрывателях богатств соседнего Тюменского края.
Книги Олега Корякова всегда находят путь к сердцу читателя. Они издаются не только на Урале, но и в Москве, они выходят на разных языках за рубежами нашей страны, их образы воплощаются и в кино.
Начало творческого пути О. Корякова было доброжелательно отмечено П. Бажовым. Он назвал первую его повесть «светлой книгой». Последняя книга Олега Фокича названа автором символически: «Дорога без привалов»… Это — образ большого пути, пройденного нашей Родиной, Уралом, нашим народом. Дорогой без привалов вместе со своим народом прошел по жизни и писатель-коммунист Олег Фокич Коряков, талантливый и неутомимый труженик, оставивший людям много хороших и добрых книг.
Б. КРУПАТКИН.
ПЕРВОПРОХОДЧИКИ
На подступах к теме
Это был совсем необычный Свердловск. Да и Свердловск ли?.. И планировка города, и эти дома-гроздья, вздымающие к поднебесью квартиры из каких-то для нас непостижимых полиматериалов, которые позволяли живительному солнцу властвовать в жилище только в нужное обитателям время, и элегантные стремительные электрокары, и бесшумно движущиеся пластиковые тротуары, и множество искусственных водопадов и фонтанов — все было ошеломительным. Ощущение праздничности не покидало нас. И еще не покидала мысль: «Так вот он какой, двадцать первый век!»
Впрочем, осмотреть город внимательно мы не успели. Только мельком, со щемящей сердце радостью заметили знакомые глазу древние здания на берегу пруда, знакомые памятники, знакомый холмистый рельеф. Биоэлектронные гиды торопили нас в Уральский музей Академии истории.
В громадном зале, который то распахивался почти необозримым простором, то замыкался в пространстве, грани которого можно было пощупать руками, звучала и трепетала световая музыка. Со всех сторон нас окружали знакомые вещи, ставшие экспонатами этого музея, — скульптуры, полотна свердловских и тагильских живописцев, листы стали визовской выделки, изделия из пластмассы и резины, шарикоподшипники и радиолы. Рядом с могучим шагающим экскаватором приютился стенд, на котором лежали затупленная лопата, кирка и брезентовые рукавицы.
Одна из стен — точнее бы сказать сфер — зала, сделанная из чего-то голубовато-стального, нежданно стала походить на волшебный кристалл с серебристо светящимся центром. Музыка изменилась, крутящиеся синие спирали сменились переливами аквамарина и лазури, а затем стихли и в цвете, и в звуке. На стене-экране возникло изображение женщины — диктора музея.
— Дорогие друзья, — сказала она, — сегодня визостудия истории приглашает вас посмотреть картины уральской жизни двадцатого века…
Такие разговоры возникали у нас не раз. Три литератора — Юрий Хазанович, Владимир Шустов и я — в шестидесятом году пытались работать с режиссерами Владимиром Борисовым, Ярополком Лапшиным и Олегом Николаевским над большим цветным фильмом «Поэма об Урале». Было много споров, было много, как всегда в кино, вариантов.
Нам хотелось не просто рассказать об Урале. Нам хотелось на нас, на наше поколение и его жизнь взглянуть глазами потомков.
Эта мысль родилась так.
Однажды в плотине старинного Висимо-Уткинского завода нашли необычный клад. Толстой железной цепью к одной из балок плотины был прикован чугунный цилиндр, в нем был другой, медный, а внутри лежал бумажный свиток. Это было послание наших предков своим потомкам.
Сквозь строки этого послания увидели мы тесный и мокрый забой, тоскливо гудящую дымную домницу, душную и жаркую кричню. И повсюду — по пояс голые, изможденные люди, надрывающиеся на тяжкой работе. Поселок утопал в грязи, с завода наползал на него тяжелый ядовитый дым. На холме загорались огни господского дома, из раскрытых окон доносились звуки музыки и веселья, а внизу было темно, грязно и глухо. Ухали молоты на старом заводе, лаяли собаки, да возле кабака раздавалась тоскливая пьяная песня. И часто в эти звуки вплетался отчаянно-печальный перезвон кандалов…
Так дошел до нас скорбный голос предков. Подневольные, закованные в жестокие цепи рабства, эти люди поднимали богатства родного края, двигали вперед технику, отдавая свои силы и способности во имя того, чтобы «облегчить труд по нас грядущим», как говорил Иван Ползунов, изобретатель первого в мире теплового двигателя.
Но много ли могли сделать люди со связанными крыльями!
Да и сам Урал был невольником, богатырем, закованным в цепи.
Великое половодье семнадцатого года сорвало эти цепи, сокрушило и смыло извечные преграды на пути народа к счастью.
На обновленной земле расцвела новая жизнь.
Как взглянут на нее из своего светлого далека, как оценят ее, что подумают наши потомки?
Как будто тот же Урал — и не тот. Те же необъятные леса и быстрые реки, та же целомудренная тишина на заснеженных вершинах гор. Но всмотрись: прорезая тайгу, широко шагают к горизонту стальные мачты высоковольтной линии; тучные нивы раскинулись вокруг колхозных сел; за лесной чащей сверкают под солнцем крыши гигантских заводских корпусов; в живой зеленой оправе тайги поднимаются наши солнечные города.
Это пришло не сразу и далось нелегко.
Это стоило многих жизней. Пламя тысяч сердец горит в вечных светильниках — памятниках героям гражданской войны.
Враг стрелял в нас из кулацких обрезов.
Он сжигал нас живыми.
Он вползал к нам тифозной вошью.
Мы до конца познали голод, холод, разруху. Но мы не знали, что такое «невозможно» и «нельзя». Мы торопились.
Первопроходчики нового мира, мы должны были сделать то, чего не могли наши отцы и деды. За короткие годы пятилеток нам предстояло вывести темную, отсталую Россию на широкую дорогу могущества и прогресса. Мы покорили время, мы научились обгонять его.
Это далось нелегко.
Кирка и лопата были нашими основными инструментами.
В жару и лютую стужу возводились корпуса заводов. Рядом с поднимающимися стенами пылали жаровни, на них мы подогревали и стынущий цементный раствор, и задубевшие от холода руки. Над каменной коробкой здания еще не было крыши, а станки уже работали.
Иногда, возвращаясь с работы, мы не находили своего жилья. Шалый ветер срывал наши палатки, разбрасывал скудный скарб, гасил спасительный огонь «буржуйки» (так называли мы железные печки-времянки).
Но мы не сетовали на свою жизнь: мы думали о будущем.
Мы строили и настоящие дома, но жили в них тогда не мы. В них жили иностранные специалисты. Мы вынуждены были приглашать их: у нас не хватало квалифицированных кадров. Они помогали нам, но не верили в наши планы, называя нас фантазерами. Что ж, поверить, действительно, было трудно: мы делали почти невозможное.
Вот стоит громадный красавец завод. Потомкам нашим, возможно, покажется невероятным, что мы, с нашей тогдашней техникой, воздвигли его всего за одиннадцать месяцев.
Мы не могли без таких громад заводов.
В конце девятнадцатого века В. И. Ленин высмеивал уральских горнопромышленников, которые, стараясь возвеличить заслуги отсталого демидовского Урала, кичились серпами и косами, которыми жала Россия, нательными крестами да сковородками. Но уже тогда убогая и бессильная Русь в дерзких мечтах нашего вождя вставала обильной и могучей.
Прозорливо предвидя пути преображения страны, Владимир Ильич высказал мысль о создании на востоке новой угольно-металлургической базы.
Эту идею воплотили в жизнь мы. Волей партии, нашей волей и трудом Урал превратился в мощную опору строительства социализма».
Так писали мы в своей заявке на фильм. От имени поколения. Но сценарию, когда мы взялись за него, понадобились уже не общие слова: режиссерам надо выстраивать так называемый зрительный ряд — образный, овеществленный. Вот мы и мучились, спорили, громоздили различные варианты в поисках «подступов к потомкам».
— Но — волшебство слова! — мы словно бы с космической высоты уже видели, как условная эта карта переходит в земной, совершенно реальный пейзаж.
В рассветной дымке, просквоженной косыми солнечными струями, раскинулся под нами лесистый горный край. Впрочем, не везде лесистый и не везде горный. Там, далеко на севере, туманно стелется простор хмурого, серого моря. Проплывают по нему редкие ноздреватые льдины, размеренно бьются о скалистый берег студеные валы. Это Ледовитый океан. Здесь начинается Урал — Камень, как говорили в старину.
Отсюда вздыбленными волнами со снежными гребнями взметываются горы Урала Полярного. Их и в кино-то мало кто видел. Раскатились крутобокие и плывут, плывут под белесым северным небом.
На Урале мне в Заполярье бывать не приходилось, радость знакомства с ним подарил лишь Тюменский край. Вдоль Камня я выше Ивделя и Полуночного не забирался. Но помню, как за Североуральском штурмовали мы в общем-то не очень уж высокую гору Кумбу. За лесистым взгорьем, за альпийским буйнотравьем началось столь дикое нагромождение каменных глыб, что карабкаться по ним приходилось и вниз головой. Мы то ползли, обдирая руки и одежду, то прыгали подобно горным козлам, то, цепляясь за шершавую пленку лишайников и мхов, готовые рухнуть в расселины, осторожно пробирались под нависшими над головами гранитными карнизами. Но когда, усталые, потные, оборванные, добрались мы до вершины, то легла перед нами панорама как раз вот таких великанов, о каких помянул я выше, — маячили окрест в десятках километров заснеженные вершины Северного Урала. То были сами приволье и дикость, первозданность и недоступность.
Такого командировочные, которые обычно и разносят по белу свету впечатления о нашем крае, конечно, как правило, не видят. Им более ведомы пейзажи Среднего Урала, где хребет Гиперборейский упадает, снижается, подчас почти насовсем смытый теплыми морями древности. И горы здесь вроде бы не горы, а холмы, хотя такие из них, как Волчиха и даже Пшеничная, дают хорошую нагрузку и бывалым туристам, а Уктусские горы, с легкой руки заезжих репортеров именуемые ныне Уктусами, украшают кадры многих кинолент. Воды рек здесь спокойны, вяловаты, и даже Чусовая, и за пределами Урала известная своей резвостью, не шибко плещет и несет, вытекая из обширных болотин; хотя на реках Среднего Урала перекаты есть вполне сильные, и помню, как на одном из них Исеть у деревни, так и названной Перебор, разнесла и разметала наш, правда, утлый плот. Ландшафт на Среднем Урале какой-то умиротворенный, и, хоть горная страна, ее никогда не спутаешь ни с Кавказом, ни с Алтаем, ни тем паче с Тянь-Шанем. Очень древняя, очень разрушенная страна.
Правда, на юг, за Уфалеями, вновь начинают дыбиться могучие вершины и опять раскатываются мощные каменные валы. Здесь царство гор, шиханов и озер, неповторимый край. На Таганай, «подставку Луны», я впервые забрался еще мальчишкой, и с тех пор навсегда, вместе с ощущением высоты и раздолья, осталась в глазах эта картина: нестройными грядами, темные вблизи и светлые вдали, уходят в дымку горы, и по бархатно-зеленому ковру тайги — щедро разбросанные серебряные монеты озер.
Озера уходят в степь. Горы тоже уходят в степь, прячась под нее. Эту мысль о подземном продолжении Уральского хребта, вычитанную когда-то у Ферсмана, я вначале воспринимал почти как сказочную. Но однажды— было это в конце сороковых годов — сказка обернулась для меня былью.
С группой геологов Уральского филиала Академии наук ехали мы из Свердловска в Казахстан на всепролазном грузаче-фургоне ГАЗ-63. Остались позади отроги Урала, проплыла в стороне Магнитка, плоская, выжженная солнцем тянулась степь. Как-то утром приплыли мы к маленькому, полукустарному золотому прииску. Здесь нас ждали: группу геологов возглавлял А. А. Иванов, член-корреспондент Академии наук, «главный золотарь страны», как в шутку звали его, ибо был он очень крупным специалистом по золоту. Едва сошли мы с машины, невысокого роста, юркий, хотя и пожилой, казах бросился к Аркадию Александровичу обниматься: оказывается, много лет назад ходил он в партиях Иванова рабочим. Теперь трудился на прииске техником.
— Ты, поди, важный стал: начальник, чиновник! — пошутил Аркадий Александрович.
Техник шутку принял, прищурился хитренько:
— Нащальник не нащальник, щиновник не щинов-ник, а утром-вещером щай пьем-с сахаром.
Иванов намеревался осмотреть шахту, порыться в образцах пород, но ему приготовили еще и сюрприз: накануне наткнулись на богатое гнездо самородков и решили его до приезда Аркадия Александровича не трогать. В громадной бадье спустили нас в дудку, тесным штреком прошли мы к забою. Даже оглядевшись, я не сразу разобрался в увиденном. Плотную, намертво спрессованную стенку из гнейсовых сланцев прорезали жилы кварца, а в них темнели и бугрились какие-то неровные, некрасивые пятна.
— Вот они, миленькие, — сказал техник.
— Классика! — восхитился Иванов.
В свете фонарей пятна тускло отливали металличеческим, и я понял, что это и есть вкрапления самородного золота. И сразу явной, зримой стала мысль замечательного камнепыта о том, что Урал не кончается там, где начинаются полынные степи, хотя ни на карте, ни на поверхности гор Урала не видно, — его могучий рудный пояс продолжается, уходя в глубину, чтобы выйти из нее в далеких горах Азии…
Да, откуда она идет, где начинается слава Каменного Пояса?
Один старый, еще дремуче-монашеских времен, писатель сказал: «Вопросите дней первых, бывших прежде вас…»
Историческая слава Урала начинается с тех далеких и смутных дней, когда предки наши врозь и купно двинулись на восток с великой Русской равнины. Шли русичи, охочие люди, тропами промысловиков, купцов и исследователей. Чтобы не вдаваться в очень уж темные дали, не ворошить память о походах Анфала Никитина и князя Федора Пестрого, который присоединил Пермь Великую к Русскому государству, вспомним хотя бы выходцев из Новгорода купцов Строгановых — по веку жестоких, жадных, но умных и предприимчивых людей, положивших начало промышленному освоению Предуралья и Урала. На деньги из немалой мошны их была снаряжена и дружина Ермака, храбро пронесшая оружие русской колонизации и открывшая дорогу цивилизации за древний Камень, в азиатскую таежную глухомань.
Но и после Ермака еще долго лежали нетронутыми недра Урала — его главное, его самое главное богатство. Лишь леса платили щедрую дань человеку, главным образом мягким золотом — пушниной. То место, где ныне у речки Серебрянки высится обелиск с надписью «Европа — Азия», Ермак Тимофеевич со своей дружиной перевалил, грянув на реку Тагил, в 1582 году. Но лишь через сто лет возникло в этом районе первое русское селение — деревня Фатеево, и только в 1697 году верхотурский воевода (а Верхотурью в том году было уже 99 лет) Дмитрий Протасьев доносил царю Петру, что «камень магнит сыскал… от деревни русских людей Терешки Фадеева и от реки Тагилу версты две в горе». То была гора Высокая. А через пять лет манси Яков Савин недалеко от речки Вы и наткнулся на медную руду: о том Демидову он объявил в 1714 году.
Ну, вот оно, начало Российского бастиона!
… На небольшой, уютной солнечной пасеке разговаривал я с одним старым-старым, древним, как Урал, дедом, и в разговоре зашла речь об истоках заводского дела в нашем краю.
— Дак ведь где они, истоки-то? — сказал дед раздумчиво, доскребывая свою редкую, как у ханта, бороденку. — Поди, с Демидовых все зачиналось? — Он посмотрел на меня пытливо. — А вернее сказать, с царя Петра. Еще Татищев был Василий, выученик его. А если в корень смотреть, — повысил он тощий от старости голосок, — зачиналось все с простых рудознатцев и обязательно с плотин. Плотины — вот что жизнь заводскому делу дает…
Плотины и с ними заводы начали возникать на Урале еще в тридцатых годах XVII столетия. Но мировую славу ему принес XVIII век. Вставали один за другим Каменский, Уктусский, Невьянский, Шуралинский, Быньговский, Верхнетагильский заводы. Всего же XVIII век дал Уралу около 180 металлургических предприятий.
Первую нижнетагильскую плотину для медного завода поставил на речке Вые в 1720 году плотинный мастер Леонтий Злобин, позднее ставивший плотину и в Екатеринбурге. Какой он был? Темный или светлый ликом? Волосы кудрявые или прямые? Крестился, поди, двоеперстием, — из раскольников, тогда их на Урале было ох как много. Задумчивый… Они все задумчивые, эти несогласные с установленным порядком люди, которым требуется все переделывать, перестраивать, менять… А его плотины и по сию пору стоят, как стоят на Урале многие другие удивительные гидротехнические сооружения тех темных времен.
А за следующее десятилетие после постанова первой тагильской плотины вокруг магнитной горы Высокой выросло уже пять промышленных предприятий, — таких темпов в те времена Европа не знала. И встали на Нижнетагильском железоделательном заводе четыре домны — самые крупные в мире.
Легко сказать — четыре домны…
Потом и кровью писалась история уральской промышленности. Конечно, следует читать и романы Евгения Федорова о сильных и удачливых Демидовых, но для меня поразительнее и нагляднее были полуразвалины демидовской тюрьмы в Нижнем Тагиле. Там пытали, морили голодом, там умирали работные люди, трудом которых набивалась мошна заводовладельцев и крепла и славилась мощь России.
В нехоженых чащобах, в гнилых болотах, по «мокрым рекам» прокладывались дороги на дальний дремучий Каменный Пояс. На стройки и «огненные» работы сгоняли крестьян и мастеровых из центральной России, Олонецкого края, из Верхотурья и Тобольска. Десятки тысяч — для нас, увы, безымянных — первопроходцев шли на Камень робить и умирать во имя горькой славы отечества. На прахе предков наших, замученных тяжкой подневольной работой, плетьми, батогами и голодом, поднимались знатные заводы, рудники и крепости.
Удивительно, что из писателей-свердловчан коснулся этого времени, столь важного для становления края, пока лишь один Леонид Федоров. Хотел и готовился писать роман о демидовщине Павел Бажов, да не успел…
Стремительному подъему уральского горнозаводского дела способствовали особая, в путах крепостничества, система хозяйствования, лихая предприимчивость промышленников, хищническое выбирание земных и лесных богатств Урала, нещадная эксплуатация работного люда. Передовая по тем временам технология производственных процессов внедрялась изобретательностью инженерных талантов из народа, таких, как Леонтий Злобин, Егор Кузнецов, Ефим и Мирон Черепановы, Степан Козопасов, Иван Макаров, — идя своим самобытным, первопроходческим путем, они во многом опережали европейскую технику.
«Но то же самое крепостное право, которое помогло Уралу подняться так высоко в эпоху зачаточного развития европейского капитализма, послужило причиной упадка Урала в эпоху расцвета капитализма» (В. И. Ленин). Если в восемнадцатом веке выпуск уральской промышленной продукции только рос, то в девятнадцатом он стал снижаться. В семидесятых годах прошлого века Урал давал около 70 процентов всего чугуна России; к началу первой мировой войны его доля упала уже до 22 процентов. Так было во всем.
А число рабочих стремительно увеличивалось: уже к началу нашего века оно перевалило на Урале за триста тысяч. Росло их классовое сознание, росли боевой опыт, сплоченность и организованность. Они уже готовы были идти за большевиками. Как и вся Россия, Урал созревал для революции…
Поделиться книгой: