Помоги проекту - поделись книгой:
— Мускин. Я не о том.
— …Все перепробовал, — продолжает, не слушая меня, старик, хотя он свою месячную норму разговоров уже выполнил и сейчас идет на превышение плана. — Представьте, вынужден был остановиться на такой ди
— Мускин, обождите. Вы же понимаете, о чем я.
— …В голове умещается все, до последнего слова. И с первого же раза. Более того: иной раз бормочет на совсем чужом, незнакомом языке — или, скорее, даже на языках; бывает и на два голоса одновременно, но дело не в том. Когда пару фраз, а когда и по десять минут кряду. И того больше скажу: я даже представить себе не могу, что то за языки, а меня, вы знаете, этим удивить трудно. Наверно, мою красавицу как-то можно и настроить на нужный язык, но ключик я еще не подобрал.
Я уже и не пытаюсь прервать этот словесный поток. Старик, заметив это, умолкает сам.
— А насчет того, что вы имеете в виду, Горелик, — он устало машет рукой, — говорить нечего. Сами должны понимать, не маленький.
Пауза.
— По большому счету вы правы, Мускин. Но только по самому большому. Так что давайте начистоту. У вас в доме хорошая… — я вспоминаю, что старик не любит слово «малина» (что поделать, может, это название и воровское, но почему-то в ходу именно оно), и даже успеваю изменить формулировку, — убежище?
— Более-менее. Для четверых взрослых человек и птицы хватает. Но вы же понимаете: еще троим туда…
— Не смешите меня. Каким «троим»? Двоим, Мускин. И совсем не взрослым. А вас, взрослого человека, вместе с вашей птицей, я приглашаю к нам. Вместо этих двоих. Потому что наша… наша, да, «малина» — она скорее менее, чем более. Прошлый погром мы в ней как-то пересидели, но теперь детей я там прятать остерегусь.
Снова пауза.
— Почему бы и нет, Горелик. Однако вы же знаете мое мнение: суета это и самообман. Против единоразового погрома иногда еще может сработать, но сейчас, когда готовится, скажем прямо…
— Тем более, Мускин. Приходите к нам — и не будете разочарованы. А «прямо» можно и не говорить. Я, знаете ли, суеверен.
— Напрасно. По слухам, это приносит несчастье.
И тут я замечаю на лице старика удивление. Именно удивление, не более того. Но зато крайнее. А ведь у нас в общем-то мало что может так удивить, при этом не угрожая, да еще смертельно.
Прослеживаю его взгляд. И вижу девочку. Чужую девочку.
То есть я сразу понимаю, что чужую, и даже могу сказать, почему именно. Но довольно долго не могу поверить своим глазам.
Лет, наверно, двенадцать ей. Мне сперва показалось — больше, но нет: просто с детства кормления очень хорошего. Притом не пухленькая, наоборот, худенькая и жилистая — однако это совсем другая худоба, чем от недоедания.
Вдобавок умытая хорошо. И загорелая, хотя сейчас вроде рано. И непуганая. Такое сразу видно.
В чистом, выглаженном комбинезончике непонятно какого, но похожего на военный покроя, со множеством карманчиков. Один из карманов, набедренный, сильно оттопыривается, в нем что-то круглое, поблескивающее синим. А через плечо сумка, вроде маленького планшета.
Никогда не было и не может тут быть немецких детей, а то я и вправду бы подумал…
— Молодые люди, где ваши латы? — спокойно спрашивает старик. — Вам жить надоело?
Ага, «молодые люди». Приглядываюсь — и точно: в сторонке от девочки еще и паренек. Почти такой же, только без сумки, зато с заплечным мешком каким-то.
Ребята недоуменно переглянулись. Девочка хотела что-то сказать, но парень ее опередил:
— Нету лат. Ни лат, ни кольчуг, ни скафандров…
Он даже засмеялся. Девчонка, впрочем, глянула на него хмуро.
— Тебе весело, юноша? Значит, когда возьмут за одно место — терпи до конца, ни слова не произноси. Может, ты из таких героев, бывает. Но если нет — тем, кто с тобой по одному адресу, будет еще веселей.
Старик демонстративно постукивает пальцем сперва по желтой лате — он ее у меня, было дело, специально заказывал: «Чтоб как щит Давида, о шести лучах», остальные-то просто желтый лоскуток нашивали, даже сам я, — а потом по белой. Новой, недавно введенной, с надписью: фамилия, номер дома, улица.
Мальчишка явно ничего не понимает. Зато я теперь понимаю, что верить своим глазам все-таки было надо:
— Бросьте, Мускин. Они не здешние. Они из-за проволоки.
— Да, мы нездешние, — подтверждает девочка. Она, не отрываясь, смотрит на птицу, а рукой что-то нащупывает в своей сумочке.
— Жить надоело, — снова констатирует старик, покачав головой.
Между прочим, он глубоко прав: сейчас в гетто так просто не попасть. А уж средь бела дня такое разве сумасшедший может попробовать, которому совсем головы не жаль. И, конечно, надо быть слишком нездешним, чтобы совсем не знать про латы. В городе о них известно каждому, с самого начала.
— А мы через стену, — девочка на миг переводит взгляд в мою сторону — там, где у вас называется… — она помедлила, — между бывшей аптекой и, э-э, бывшим рабмолом.
М-да. Ну, мне еще жена говорила, что у меня все мысли по лицу читать можно, они там не написаны даже, а сороковым кеглем набраны (метранпаж была). А вот девчонка все же врет: от аптеки до Дома рабочей молодежи действительно тянется стена, но через нее так просто не перелезешь. Это одновременно как таракан ползти и как кузнечик скакать надо. Только потому там патрули днем почти не ходят.
Девочка (взгляд ее по-прежнему прикован к майне) вновь быстро косится на меня, раскрывает было рот, но ничего не говорит.
— Так, барышня, — Мускин вновь словно покатал языком это слово. — Что-то слишком многие сегодня интересуются моей птичкой. Рассказывай.
— Это очень необычная история, — говорит чужая девочка. — Видите ли, ваша птица нужна нам для…
И тут происходит нечто вовсе странное. Синяя округлая штуковина, верх которой слегка выступал над краем девочкиного кармана, вдруг сама собой выскакивает наружу. Это какой-то шарик размером поменьше бильярдного, на вид мягкий, даже пушистый — и вовсе уже не синий: он окрасился багрянцем, по которому густо искрятся белые звездочки. На тонких, как проволочки, ножках этот шарик быстро взбегает по одежде девочки и, дрожа, прижимается к ее щеке.
Девочка реагирует мгновенно:
— Пашка — барак, дверь, налево! — выкрикнула она приглушенным голосом. А сама метнулась направо.
С разгона взбегает прямо по стене. Я не шучу: именно по стене — шаг, и еще один шаг, а там даже ей уже надо падать, но, изогнувшись, в касание дотягивается до карниза, цепляется за него… Миг спустя она уже рыбкой проскальзывает в приоткрытое окно второго этажа.
Нас с Мускиным тоже как подбросило с места, потому что в гетто если уж человек бежит или прячется, то он, как правило, имеет основания. Но так, как мы теперь можем бегать, это смех один, причем даже не в сравнении с этой девочкой. В общем, просто шарахнулись к стенам, даже не пытаясь добежать до входа.
Секунду-другую ничего не происходило. А потом из-за угла соседней улицы показывается некто высокий, в черной кожанке, до скрипа затянутой ремнями. Городницкий это, замкоменданта. Гость он здесь довольно редкий и, пожалуй, не самый страшный, но… страшный, что там говорить. В руках у него блокнот, он смотрит в него, потом бросает взгляд вдоль улицы, видимо, сверяясь с каким-то списком, на минуту останавливается. Потом снова заглядывает в блокнот — и… уходит; за ним, черным, тянется хвостом серая свита.
По нам его взгляд скользнул, как по пустому месту. А за чужих ребятишек, конечно, зацепился бы.
Вот уже второй ворон за сегодня. И тоже пролетает, не навредив. Ох, до чего же плохо дело…
По ту сторону нашей улицы осторожно выглядывает из окна барака тот паренек, которого девочка назвала Пашкой. Саму ее я не вижу, но слышу, как она вдруг свободно зашевелилась почти у меня над головой, что-то, не таясь, сказала, — и почти сразу со второго этажа донесся удивленный голосок Сонечки: «Правда? А ты откуда знаешь?», чужая же девочка ответила ей: «А вот». Может, я напоследок мудрецом становлюсь, но отчего-то сразу понял: это они говорят о том, что опасности нет и почему это известно. А известно это становится при взгляде на тот шаровидный аппаратик. Или зверька, кто его разберет.
Мы с Мускиным наконец приходим в себя достаточно, чтобы переглянуться.
— Они и вправду сильно нездешние, — говорит он.
— А она не врет, — говорю я, — они действительно могли перебраться сюда возле домрабмола.
— …Поэтому в зоопарк и нужен второй, от одного-то птенчиков не будет! Алиса говорит, они половину космоса обыскали, но больше нигде нет. И вот как раз сегодня, когда ее папа опять в командировке, датчик — вот этот, правильно? — взял…
— Взял пеленг, — хмуро отвечает Алиса. Они с Сонечкой спустились вниз не раньше, чем успели хорошо познакомиться — ну, в одиннадцать-двенадцать лет это быстро, — и обо многом поговорить, это еще быстрее. Теперь Соня трещит без умолку, а ее новая подружка, наоборот, сделалась крайне неразговорчива и очень угрюма.
— Ага, взял его, но это оказалось со сдвигом не только «где», но и «куда». Птица всюду летит. Алиса говорит, что когда восемьдесят све… све-то-вых лет за четыре года пролетаешь, это само собой получается. А у них там есть особые машины, на которых можно ездить по времени, совсем так, как в книжке…
— Герберта Уэльса, — прерываю я ее. — Знаю, читал. Еще когда тебя, солнышко, и на свете не было. Вот только никогда не думал, — смотрю на Алису, — что на таких машинах разрешат кататься детям.
— Это совсем не машина… — начинает мальчишка.
— Да, это скорее место такое. Почти сразу за стеной. А нам с Пашкой никто ничего не разрешал, — признается девочка. — Но у нас появилась возможность — вот мы и… Пеленг же «слепой», мы даже не подумали, что здесь все окажется… так. Должны были вообще-то подумать. Промежуточная станция — апрель сорок второго, мы же это проходили! Вы нас извините, пожалуйста.
(В этот момент птица, склонив голову набок и взъерошив корону, обоими клювами произносит что-то отрывистое, шипяще-щелкающее, но явно состоящее из слов. Алиса — кажется, сама того не замечая, автоматически — коротко отвечает ей на том же языке. Птица чуть не падает с плеча Мускина.)
— Ничего, молодые люди, — медленно произносит старик, — тут найдется кто повиноватее вас. Вот что мне скажите. Значит, вы намерены взять мою птицу — предположим, я вам ее действительно отдам! — и сразу же… отправиться домой. Правильно?
— Мы так хотели, — Алиса смотрит в землю, кажется, чуть не плача. — Раньше.
— А-га… Ты, ты и птица.
— Там в переходной камере одноразовый запуск, скачок-возврат, и еще лимит по весу, — торопливо вмешивается Пашка. — То есть наш вес — и пять килограммов сверх этого.
— По пять килограммов на каждого! — голос Алисы тверд, глаза сухи. Высоко вздернув подбородок, она встречается взглядом сначала со стариком, потом со мной.
— А-га, — повторяет Мускин совсем равнодушным голосом. — Ну, вы, ребята, пока идите, поигра… — старик вовремя остановился, как видно, поняв, какую глупость сейчас чуть не сморозил, — расскажите друг другу что-нибудь. А мы тут немного обсудим.
Паренек было хотел воспротивиться, но Сонечка берет их обоих за руки, как старшая, и молча ведет в дом. Юрик все это время держался за край ее платья — ну и сейчас не отпускает, семенит следом.
— Вот вам Уэльс вспомнился, Горелик, — говорит Мускин, едва все четверо скрылись за дверью. — А мне кое-кто другой, француз какой-то, фамилия вроде «Бильярд», точно не скажу. В старом «Мире приключений», еще до, был рассказ. Там тоже двое детишек залезли в аппарат времени. И натворили таких дел, что вернулся только один, причем звали его Ромулом. «Где брат твой, Ромул?» и так далее. Это называется парадокс.
— У нас никаких парадоксов не будет, — качаю головой. — Поэтому они, наверно, так свободно все рассказывают. Давайте к делу.
При других обстоятельствах мы бы еще поудивлялись и понеповерили хоть немного, но теперь для этого не самое подходящее время. Его, времени, вообще негусто осталось.
— Давайте. Кого предложите? — старик смотрит на меня сочувственно. Ему легче: у него никого не осталось. А что я могу поделать, если Сонечка, хотя в ней сейчас только кожа да кости, все-таки не пять килограммов весит? Да и Юра маленький — тоже не пять…
Вот что я могу с этим поделать?!
— Вайнгаузовские близнецы.
— Могут не отдать родители.
— Отдадут. Не глупее нас. Ну а если нет — то и других детей немало. Причем таких, чтоб до пяти кило, среди них тоже хватает. Более чем.
Собственно, вот мы все и решили. Можно наших
— Отдам птицу, — наконец решается он. — Пусть это им будет приз. За близнецов и вообще…
— Бросьте. До того ли… Им еще через стену перебираться. И как быть с лимитом на пять кэгэ?
— До того, — сухо отвечает старик. — Как-нибудь уложатся. Она почти не весит.
Пожимаю плечами и мимо лежащего ничком Баритона иду звать
Они сидят на втором этаже, возле того получердачного окошка, в которое Алиса так по-акробатически запрыгнула — прямо чуть ли не на голову Сонечке. Увлеченно обсуждают что-то. А, это о еде фантазирование пошло: самая популярная здесь тема. Сперва я ничего не понимал — мангодыня какая-то, мангустины, яблочно-щавелевое мороженое, — но потом Пашка начал рассказывать о бубликовом дереве и кормовых бананах для скота, так что мне сразу все стало ясно. Детишки все-таки. Даже заколебался, можно ли им поручать ответственность за других детей. Ладно, хуже точно не будет.
Недолго я эту мысль обдумывал, но ребята уже переключились с еды на что-то другое. Даже не понять, на что.
— А вот она что думает? — звенящим от любопытства голоском спрашивает Соня.
— Это вообще нехорошо без согласия, знаешь ли, — говорит
— Нехорошо? Здесь? Сегодня? Ничего ты, наверно, не можешь в самом деле…
— Почему? Могу! Она… Она очень хочет выйти замуж. В такое время — и замуж… А, нет, не сейчас, а когда «снова наступит нормальная жизнь». И еще она думает… Ну, об этом тебе рано.
— Тоже мне, больно взрослая! А он, вот там, смотри, о чем думает?
— Он думает, где бы достать батареи. Лампы уже почти все, антенну можно сделать из проволоки и в бельевую веревку вплести, но вот с батареями… сейчас: «Это проблема. Это проблема. Брагер обещал добыть две, и наушники обещал тоже, но его нет. А где поставить? Здесь нельзя: соседи сразу начнут коситься: чем это он на чердаке занимается? Фальшивую лежанку надо делать, да! Возле общего дымохода есть место…»
— Подумаешь, нужен он нам, на чердаке или где! — Сонечка, слышу, даже обиделась. — Все и так знают, что Яша хочет слушать сводки Совинформбюро. А… сейчас покажу… вот он что думает?
— Он думает, что там, чуть ниже оборванного листа железа, очень удобное место, но туда, жаль, жаль, очень жаль, переместиться никак нельзя: увидит Большой-Левопестрокрылый, а он сильнее, и… — Алиса замолкает, сама явно сбитая с толку. — А, это голубь. Вон, на коньке крыши. Ты не про него, конечно, спрашивала, а про того мужчину в слуховом окне, да?
— Ой, да ну его. Смотри, Гансик! Гансик!!! Вон там Гансик — видишь?
Гансиком Соня и другие ребятишки называли одного очень приметного немчика: огненно-рыжего, совсем молоденького и, как они говорят, «здоровски красивого». Он в гетто не заходил, нес охрану на вышке, и когда была его смена, сколько-то ребят и особенно девочек всегда собирались, чтобы его смотреть. Отчего этот Гансик чрезвычайно смущался, страшно краснел — у рыжих это видно даже издали, — и все пытался отворачиваться. Взрослых такие «смотрины» очень удивляли, пугали даже, но потом мы как-то без слов друг друга поняли и решили — а пусть его. Бывает и хуже. Где им тут еще хоть что-нибудь красивое увидеть…
— Можешь сказать, о чем он думает?.. — обмирая, просит Соня.
— Далеко совсем. У меня тут новый усилитель — но все равно на самом-самом пределе…
— Ну пожалуйста! Ну Алисочка! Ну я тебя больше никогда-никогда ни о чем не попрошу! Ну попробуй, а?
На Пашку с Юриком уморительно делается смотреть: они, такие разные, в этот момент глянули на девчонок с настолько одинаковой, солидной и мужской снисходительностью… Старший из мальчишек даже фыркнул презрительно, младший этого не умеет.
— Сейчас, не ной, — тоже слегка по-взрослому отвечает Алиса и начинает возиться в своей сумке-планшете, — только попробую изменить настройку… А! Есть! Он думает… О своей Лизхен он думает, так что совершенно напрасно ты в него влюбилась, вот! И о маме. А вообще-то ему скучно там стоять, скучно и противно, но ведь кто-то же должен делать эту работу. Одно утешение: через день, максимум два, все закончится. Потому что…
И тут голос Алисы затухает, как свеча на влажном ветру.
— Ладно, договаривай, — произносит Соня. Теперь уже она кажется тут взрослее всех, и меня, наверно, тоже.
— Потому что рвы уже вырыты и грузовики готовы, он видел, — договаривает
На несколько секунд в полутемной каморке повисает абсолютная, глухонемая тишина.
Поделиться книгой: