Подводный фронт

Подводные лодки обычно развертывались на позициях прикрытия за двое-трое суток до подхода конвоя к операционной зоне Северного флота. Причем действия их строго координировались с действиями английских подводных лодок. Наши подводные корабли, как правило, развертывались ближе к норвежскому побережью, английские — мористее.

Действия флота с участием стольких сил для нас были в новинку. Они требовали тщательной организации взаимодействия. В дни, предшествующие выходу очередного конвоя, с нарастающим напряжением начинал работать штаб флота, особенно его оперативный отдел. Очень непростое это дело — все до мелочей предусмотреть, ничего не упустить, точно рассчитать, когда, какие силы и средства должны включиться в выполнение общей задачи…

Бывая по неотложным делам у командующего на ФКП, в штабе флота, я всегда старался улучить минутку, чтобы заглянуть к операторам. Здесь можно было почерпнуть подробную информацию об обстановке на театре военных действий, обогатиться какими-то интересными, нестандартными мыслями, идеями. В помещении стоял дым коромыслом — курили буквально все, и беспрестанно. Морскими картами, схемами, таблицами были устланы все столы, а нередко и пол. Кипела работа: операторы анализировали обстановку, производили сложные расчеты, которые затем должны были воплотиться в слаженные, подчиненные единому замыслу действия флота.

Возглавлял оперативный отдел капитан 2 ранга Александр Михайлович Румянцев. Невысокого роста, крепкого спортивного сложения и обаятельной внешности человек. Меня всегда восхищала эрудиция Румянцева. Он, скажем, прекрасно знал корабельный состав флотов Германии, Англии, США, организацию их управления, тактику их действий. Когда возникал по ним какой-то вопрос, обходился без справочников. Любимым его коньком была история военного искусства. Подчеркиваю, не только военно-морского (это само собой), а вся история развития военного дела. Румянцев мог в подробностях рассказать о любом сражении А. В. Суворова. Прославленный полководец вообще был его кумиром. Он часто в разговорах сыпал изречениями из его «Науки побеждать». Всех людей он делил для себя на «суворовцев» и «несуворовцев». «Суворовец» — это высшая похвала, это офицер стоящий, надежный, с военной косточкой.

Удачно дополнял начальника оперативного отдела его заместитель капитан 2 ранга Г. С. Иванов. Он отличался огромной работоспособностью. Насколько я знаю, основную массу черновой работы, без которой в штабе не обойтись, брал на себя именно Георгий Семенович. После назначения Румянцева начальником штаба эскадры — это было уже в 1944 году — Иванов возглавил отдел. Особенно отличился он при планировании морской части Петсамо-Киркенесской операции.

Был у нас, подводников, и свой, так сказать, полпред в оперативном отделе — капитан 2 ранга С. Е. Гуров. Он в свое время немало послужил на лодках. Боевые возможности лодок, методы их использования были, естественно, хорошо знакомы ему. И это во многом заслуга Гурова, что в планах штаба флота специфика подводных лодок, как правило, учитывалась точно.

Следует, однако, самокритично признать, что при планировании первых четырех развертываний подводных лодок на прикрытие конвоев явно подвела инерция мышления и оперативного отдела штаба флота, и штаба нашей бригады. Развертывания эти проводились в марте — апреле, когда из Англии и Исландии проследовали в Архангельск и Мурманск «PQ-12», «PQ-13», «PQ-14», «PQ-15», а в обратном направлении — «QP-9», «QP-10», «QP-11». Наши лодки, прикрывая конвои, размещались в так называемых специальных маневренных районах, «нарезанных» довольно далеко от норвежского побережья по маршруту движения транспортов. Это поначалу казалось совершенно оправданным. Однако жизнь показала неэффективность подобной тактики использования подводных сил. За два месяца ни одна из лодок, развертывавшихся в этих самых специальных маневренных районах, так и не встретила ни одного боевого корабля противника. А вот те немногочисленные «малютки», которые оставались на основных позициях неподалеку от побережья, у выхода из баз действовали куда более эффективно. Так, «М-171» удалось подстеречь и торпедировать фашистскую подводную лодку, которая, судя по всему, выходила на перехват конвоя. «М-171» и «М-172» (командиры лодок В. Г. Стариков и И. И. Фисанович) дважды обнаруживали эсминцы противника. И хоть атаковать не смогли, сделали о них оповещение по флоту, что помогло надводным силам прикрытия встретить нападение во всеоружии и отогнать эсминцы от конвоев.

Мы извлекли из этого необходимые уроки и уже в мае развертывание подводных лодок на прикрытие каравана «PQ-16» произвели более гибко. Больше было выделено лодок для действий у баз врага с задачей выслеживать и атаковывать выходящие в море боевые корабли гитлеровцев.

Одной из этих лодок, «М-176», пришлось выдержать небывалое испытание — настоящую дуэль с вражеской субмариной. Произошло это вечером 28 мая. «Малютка» находилась в надводном положении, когда вахтенные заметили силуэт подводной лодки противника, идущей на выход из фьорда. Капитан 3 ранга И. Л. Бондаревич тут же дал команду на погружение и начал маневрирование для выхода в торпедную атаку. Однако противник заметил нашу «малютку» и тоже ушел под воду. Начался поединок, испытание на выдержку и самообладание, на боевое мастерство. Командир «М-176» действовал очень расчетливо. Во-первых, он увел «малютку» на глубину, ориентировочно превышающую известную нам глубину, на которую устанавливались вражеские торпеды. Во-вторых, в моменты когда фашистская лодка шла на сближение, «малютка» подставляла ей корму, лишая тем самым противника возможности произвести таранный удар или торпедную атаку. В-третьих, «малютка» маневрировала в основном на малом ходу, что позволяло экономно расходовать энергию аккумуляторных батарей.

Фашистский же командир, противостоявший Бондаревичу, держался самоуверенно. Как видно, он рассчитывал быстро расправиться с «малюткой». Его субмарина двигалась под водой на больших скоростях. Но время шло. Обе лодки по-прежнему маневрировали под водой. В конце концов у фашиста сдали нервы. В течение двадцати минут он расстрелял весь свой запас — десять торпед. И все они прошли мимо. Прошли над «малюткой».

Ну а затем наступила развязка. У фашистской лодки иссякли аккумуляторные батареи, и она вынуждена была всплыть. А «М-176» развернулась для атаки и всплыла под перископ. Она сблизилась с противником до 8 кабельтовых и выпустила две торпеды. Через минуту экипаж услышал глухой взрыв. С вражеской подводной лодкой было покончено.

В двадцатых числах июня началась подготовка к прикрытию очередного союзного конвоя «PQ-17». От нашей бригады к участию в этой операции привлекались пять лодок: «Щ-403», «Щ-422», «К-2», «К-22» и «К-21». В тот раз штаб флота и штаб бригады подплава с особой тщательностью подходили к выбору маневренных районов для лодок. Так, скажем, «К-21» ставилась задача патрулировать у выхода из Альтен-фьорда, где, по данным разведки, находились крупные силы фашистов, в том числе и их самый большой корабль — линкор «Тирпиц».

Это был один из новейших кораблей германского флота. Громадина в 52 600 тонн водоизмещением, 243 метра длиной, 36 — шириной. На линкоре имелось мощное артиллерийское вооружение, два трехтрубных торпедных аппарата, четыре гидросамолета. Экипаж его состоял из 1600 человек.

Фашисты не хотели рисковать таким кораблем. Прибыв на Север в начале года, он появлялся в море лишь однажды: в марте вместе с тремя эсминцами участвовал в потоплении оторвавшегося от своего каравана безоружного транспорта «Ижора». После этого гитлеровцы вновь надолго упрятали «Тирпиц» в глубине скалистого фьорда.

Но в эти июньские дни возможность выхода «Тирпица» в море была весьма реальной. Очень многое заставляло думать о том. Враг проявлял прямо-таки бешеную активность. Фашистские самолеты ежедневно бомбили корабли и военные объекты нашего флота. Особенно тяжело приходилось Мурманскому порту, ремонтным заводам. Во время одной из бомбежек получила повреждения подводная лодка «Щ-404», стоявшая на слипе судоверфи. И вот теперь ремонтные работы на «щуке» приходилось начинать, по сути, заново.

Заметно активизировались и подводные силы врага. Фашистские лодки все чаще стали нападать на наши корабли и суда, блокировали горло Белого моря. Бывали дни, когда наблюдательные посты флота за сутки регистрировали до полутора десятков случаев обнаружений вражеских субмарин.

В эти дни наша бригада понесла две тяжелые потери. Только что радовались мы такому счастливому исходу подводной дуэли «М-176» с подводной лодкой врага, но вот пошла «малютка» в очередной поход — и не вернулась. Не вернулась в базу и «Д-3». Погиб один из лучших экипажей. Горько было сознавать, что ушли из жизни наши товарищи капитан 3 ранга М. А. Бибеев, старший политрук Е. В. Гусаров, бессменный партийный вожак коммунистов «Д-3» мичман А. П. Анашенков…

Да, фашисты, судя по всему, замыслили дать нам решительный бой на море. Ну а куда может быть направлен их главный удар? Конечно же, по очередному конвою. Это понимали многие. Это хорошо понимал командующий флотом А. Г. Головко. Помнится, он не раз высказывал свою озабоченность по этому поводу главе британской военно-морской миссии на Севере контр-адмиралу Бевану.

— Зря беспокоетесь, господин адмирал, — безмятежно отвечал Беван. — Операция надежно обеспечена. Мы воюем не первый год. Проводка транспортов для нас — обычное дело.

Британская военно-морская миссия, которую возглавлял контр-адмирал Беван, прибыла в Полярный летом 1941 года, когда началось движение союзных конвоев. В задачу ее входило согласование с командованием Северного флота всех практических вопросов, связанных с конвоями, а также с действиями союзных флотов на северном морском театре.

В распоряжении миссии имелась радиостанция для связи с адмиралтейством, базой в Исландии, кораблями и конвоями в море. Перед выходом очередного конвоя представители миссии сообщали командованию Северного флота состав конвоя, дату и время его выхода, маршрут движения и другие сведения. В свою очередь наше командование информировало англичан о мерах, принимаемых с нашей стороны для обеспечения охраны и встречи конвоя.

В целом контакты между командованием флота, соединений, представителями британской миссии и другими английскими моряками можно было назвать деловыми. Нередко эти отношения приобретали характер дружеских.

Когда одна из английских подводных лодок возвратилась в Полярный с победой, мы поздравили ее экипаж. Англичане не остались в долгу. Их нередко можно было увидеть среди встречавших очередную нашу лодку из похода. Если же какая-либо из наших лодок не возвращалась с позиции, Беван и его подчиненные считали своим долгом прийти на ФКП бригады и лично выразить соболезнование, разделить наше горе. Мы были признательны союзникам за это.

В дни прибытия союзных конвоев Военный совет флота обычно устраивал приемы в честь английского командования. Проходили они в очень теплой обстановке.

Хорошев помнится. Помнятся совместные концерты и встречи по футболу, состязания по перетягиванию каната и просмотры английских и американских кинофильмов (преимущественно исторических и приключенческих), которые любезно предоставлялись нам союзниками… Все это было, несмотря на суровость военной обстановки, частые налеты вражеской авиации. Все это помогало нам лучше понимать друг друга, глубже осознавать общность интересов в борьбе с общим врагом — германским фашизмом.

Конечно, в общении наших моряков с английскими давал себя знать языковой барьер. Русским языком владели лишь некоторые офицеры миссии. Среди наших, знавших более или менее английский, тоже было совсем немного. Переводчики имелись только в распоряжении командования. И все же моряки как-то ухитрялись объясняться и понимать друг друга. Сначала с помощью жестов, простых слов. А со временем из уст иного краснофлотца можно было услышать и довольно сносные английские фразы. И англичане делали успехи в русском. Вот только иногда случались казусы с идиоматическими выражениями. Не так-то просто объяснить британцу, что значит, скажем, «тянуть канитель» или «сесть в галошу», кто такой Гулька и чем так знаменит «гулькин нос»…

Кстати говоря, такого рода забавный казус произошел через много лет после войны с прекрасной книгой мемуаров И. А. Колышкина «В глубинах полярных морей», которая была издана в Англии под заголовком «Подводные лодки в арктических водах». Одна из глав в этой книге у Колышкина называлась «Мы двужильные…». Переводчик, должно быть, долго размышлял над тем, как донести смысл этой фразы до английского читателя, и остановился в итоге на весьма оригинальном варианте — «Мы играем роль ломовых лошадей…».

В год празднования 30-летия Великой Победы я в составе делегации советских ветеранов войны посетил Великобританию. Было немало теплых встреч с представителями Общества англо-советской дружбы, британскими ветеранами. А в один из дней мне пришлось дать интервью корреспонденту газеты «Дейли экспресс». Он долго расспрашивал о пашем сотрудничестве с английскими союзниками в годы войны на северном морском театре, а под конец задал, видно, давно мучивший его вопрос: «Какое все-таки отношение имеют к советским подводникам ломовые лошади?»

Долго не могли разобраться в этом недоразумении. Когда разобрались, вместе рассмеялись.

Непонимание непониманию рознь. Далеко не всякое лишь забавно. К сожалению, в годы войны бывали и такие случаи, когда разум отказывался понимать иные действия и приказы английского командования. Причем я говорю в данном случае не только о пас, советских моряках. Некоторые приказы Британского адмиралтейства были совершенно непонятны и английским морякам.

Вспоминаю, как был растерян новый глава английской миссии контр-адмирал Фишер, сменивший Бевана, когда в Полярный пришло известие о том, что английские корабли охранения по приказу первого морского лорда адмиралтейства адмирала Паунда бросили па произвол судьбы транспорты каравана «PQ-17» и отошли на запад. На блестящем, вальяжном Фишере просто не было лица.

— Это недоразумение, — твердил он, — все скоро выяснится…

Однако и по сей день, многие годы спустя, Британское адмиралтейство не внесло ясности в историю «PQ-17». О трагической участи этого каравана написано немало книг, исследований, поэтому я не буду повторяться и напомню лишь основные факты.

«PQ-17» вышел из Хваль-фьорда (Исландия) 27 июня 1942 года. В состав его входило 36 транспортов (в том числе два советских — «Азербайджан» и «Донбасс»). Эскорт каравана составляли 19 боевых кораблей. Кроме того с конвоем следовали две крупные группы кораблей прикрытия.[12]

Несмотря на активные приготовления врага, большую часть пути каравану удалась пройти незамеченным. Только 1 июля его обнаружила фашистская подводная лодка Массированные атаки по конвою начались 4 июля. Фашистские торпедоносцы повредили три союзных судна и советский транспорт «Азербайджан». Транспорты союзников были добиты кораблями эскорта, а поврежденный «Азербайджан» продолжал следовать с конвоем.

Стало ясно, что дальнейший путь будет нелегким и опасным. И вот тут-то, в самый критический момент, когда «PQ-17» находился еще западнее острова Медвежий, и последовал тот самый роковой приказ английского командования. Корабли прикрытия покинули конвой. Транспортам было приказано рассредоточиться и добираться до советских портов в одиночку.

Это развязало руки гитлеровцам. Они могли теперь охотиться за безоружными судами, практически ничем не рискуя. До Мурманска и Архангельска сумели дойти лишь 11 транспортов. В трюмах затонувших судов пошло на дно более 3 тысяч автомобилей, 430 танков, 210 самолетов, почти 100000 тонн других грузов. Погибли 153 человека.[13]

Тяжелые, горькие потери… И совершенно естественно возникают вопросы: что стояло за трагедией конвоя «PQ-17»? кому же был обязан Гитлер этой незавоеванной победой? чем было вызвано столь постыдное и таинственное бегство английских боевых кораблей, которое даже один из гитлеровских адмиралов назвал «непостижимым»?

В разное время разные объяснения давались этому. Само Британское адмиралтейство ссылалось на полученное в ночь па 4 июля разведдонесение о выходе в море фашистской эскадры во главе с линкором «Тирпиц», в связи с чем оно, дескать, было вынуждено отозвать боевые корабли, дабы не рисковать ими. В некоторых публикациях это решение трактуется как некий хитроумный замысел: англичане, мол, пытались использовать конвой «PQ-17» в качестве своего рода приманки, для того чтобы заманить «Тирпиц» подальше в открытое море, а затем отрезать его от баз Норвегии и уничтожить.

Самым правдоподобным, однако, выглядит такое объяснение: разгром «PQ-17» был в известном смысле выгоден британским политикам. Его можно было использовать как предлог для затяжки дальнейших поставок по лендлизу. Собственно говоря, это потом и произошло. Очередной конвой — «PQ-18» — проследовал из Англии в СССР лишь в середине сентября, а затем движение конвоев вообще прекратилось до конца года. Так или иначе, но оправданий позорному приказу Британского адмиралтейства, обернувшемуся трагедией, не было и нет.

На ФКП, в кабинете командующего, практически круглосуточно не выключался радиодинамик. Если ничего особенного не происходило, слышался лишь мягкий шорох эфира. Но если где-то в небе или на море разгорался бой, сюда, в подземелье, доносилось его горячее дыхание — команды, доклады… А. Г. Головко мог работать, принимать людей, но всегда прислушивался к тому, что происходило в эфире. В любой момент он мог сам включиться в переговоры. Командующий как бы держал свою руку на пульсе боевой жизни флота, и часто он был в курсе того или иного события раньше, чем совершал посадку самолет, принимавший участие в бою, раньше, чем появлялись в базе надводные корабли, подводные лодки, катера, возвращавшиеся с моря.

В эти июльские дни сюда, на ФКП, то и дело доносились отголоски трагедии «PQ-17». То прозвучит сигнал о помощи, то мольбы, то проклятия… Страшно было слышать все это. Командующий флотом бросил на спасение гибнущего конвоя все, что мог. С 5 по 10 июля эсминцы, сторожевые корабли и тральщики ежедневно производили поиск транспортов в районе от Кольского залива до мыса Канин Нос и до параллели пролива Маточкин Шар. В поисках активно участвовала авиация.

Для перехвата боевых кораблей противника в Порсангер-фьорд в дополнение к ранее развернутым подводным лодкам была выслана еще одна — «М-173». Дольше, чем намечалось поначалу, держали мы на позициях прикрытия «К-22» и «Щ-403», хотя аккумуляторные батареи на обеих были сильно изношены. К сожалению, это обстоятельство сказалось на действиях лодок. «К-22» трижды обнаруживала подводные лодки противника, но атаковать их не смогла. «Четыреста третья» сама была атакована фашистской подводной лодкой, но, к счастью, сумела благополучно уклониться от трех торпед.

Успешнее всех лодок, развернутых для прикрытия «PQ-17», действовала «К-21» под командованием капитана 2 ранга Н. А. Лунина. Ей выпала встреча с самим «Тирпицем», которого так боялась английское морское командование. Об этой встрече и атаке, совершенной «катюшей» по линкору, тоже написано немало. Но, честно говоря, мне лично не доводилось читать ничего более четкого и ясного об этом событии, чем то, что было изложено самим Николаем Александровичем Луниным в донесении о боевом походе, которое легло на мой стол вскоре после того, как лодка вернулась в Полярный. Это донесение заслуживает того, чтобы привести его с максимальной полнотой.

«5 июля, — писал Лунин, — усилилась интенсивность полетов самолетов противника, освещающих район подлодки. Командир получил извещение по радио о выходе в море немецкой эскадры, произвел зарядку аккумуляторной батареи, и в 16.00 лодка погрузилась…

В 16.33 вахтенному командиру акустиком было доложено о шумах справа по носу. Лодка легла на курс сближения. В перископ ничего не обнаружено. Со вторым подъемом перископа вахтенный командир обнаружил прямо по носу на дистанции 40–50 кабельтовых подлодку противника в надводном положении.

В 17.12 командир обнаружил в перископ два миноносца. То, что принималось первоначально за лодку, оказалось головным миноносцем, которому рефракция приподняла кончик трубы и мостика.

В 17.18 командир подводной лодки обнаружил верхушки мачт больших кораблей, идущих строем фронта в сопровождении миноносцев. Головные миноносцы энергично обследовали район. Сблизившись с «К-21» до дистанции 15–20 кабельтовых, миноносцы повернули обратно и пошли на сближение с эскадрой.

В 17.25 командир подводной лодки опознал состав и определил ордер эскадры противника: «Тирпиц» и «Адмирал Шеер» в охранении восьми миноносцев типа «Карл Галстер», идущих сложным зигзагом. Командир принял решение атаковать носовыми аппаратами линкор «Тирпиц».

В 17.36 эскадра повернула «все вдруг» влево на 90–100 градусов и выстроилась в кильватер с дистанцией между линкором и тяжелым крейсером 20–30 кабельтовых. Подлодка оказалась относительно линкора противника на расходящихся контркурсах. Командир подводной лодки развернулся вправо, стремясь выйти в атаку носовыми аппаратами.

В 17.50 эскадра повернула «все вдруг» вправо, линкор «Тирпиц» показал левый борт, курсовой угол 5–7 градусов. Опасаясь срыва атаки, командир подводной лодки развернулся на кормовые торпедные аппараты и в 18.01 произвел четырехторпедный залп…

В момент залпа подводная лодка находилась внутри строя эскадры. «Адмирал Шеер» справа по носу уже прошел угол упреждения, внутри маневрировали четыре миноносца. Головной миноносец охранения линкора «Тирпиц» резко повернул влево и лег на обратный курс. У командира подводной лодки имелось опасение, что он идет прямо на лодку.

С выпуском первой торпеды был опущен перископ, а с выходом четвертой лодка, дав полный ход, погрузилась на глубину.

Через 2 минуты 15 секунд по секундомеру из отсеков, а также акустиком доложено было о взрыве двух торпед. Шумы миноносцев то приближались, то удалялись, атаки глубинными бомбами не последовало. И только в 18.31 по корме лодки, при постепенно уменьшающихся шумах кораблей, послышался раскатистый взрыв продолжительностью до 20 секунд и затем, последовательно в 18.32 и в 18.33, также раскатистые взрывы, непохожие на взрывы отдельных глубинных бомб.

В 19.09 командир подводной лодки осмотрел горизонт, всплыл и донес по радио об атаке линкора «Тирпиц» и курсе отхода эскадры.

Состояние погоды благоприятствовало атаке: сплошная облачность с чистым небом на горизонте, видимость полная, зыбь с барашками 2–3 балла, ветер 3–4 балла».[14]

Как это было принято у нас, свой отчет Лунин заключил выводами о предположительных результатах атаки:

«Попадание двух торпед при атаке по линкору достоверно, что должна установить разведка. В то же время допускаю возможность, что головной миноносец, повернувший в момент выстрела на контркурс, перехватил одну из торпед на себя. В пользу этого предположения свидетельствуют последующие большие взрывы…»[15]

По этим выводам мне нужно было дать свое заключение для доклада командующему. Любую атаку мы всегда стремились оценить объективно, я бы сказал, максимально взыскательно. И в тех случаях, когда возникали хоть малейшие сомнения, не засчитывали экипажу потопление или повреждение атакованного корабля или транспорта. Попадание же в «Тирпиц» не вызывало сомнений. Отчет Лунина и представленные им приложения к нему — калька с маневрированием подводной лодки «К-21» и кораблей противника, расчеты выхода в атаку — все это убедительно свидетельствовало об успехе торпедного удара.

Вскоре после лунинской атаки фашистскую эскадру обнаружил английский разведывательный самолет, патрулировавший в районе Нордкапа. Им было сообщено по радио об одиннадцати неопознанных кораблях, идущих со скоростью 10 узлов.

Сообщение это весьма показательно. Лунин во время атаки определил ход «Тирпица» в 22 узла. И вот спустя какое-то время после нее такое резкое снижение скорости! Только крайние обстоятельства могли заставить фашистов сделать это в районе, где они должны были опасаться советских и английских подводных лодок.

6 июля уже наши разведывательные самолеты обнаружили немецкую эскадру у норвежских берегов. Отказавшись от атаки конвоя, она уходила на юг по-прежнему малым ходом. Через несколько дней контр-адмирал Фишер сообщил нам, что, по данным английской разведки, «Тирпиц» встал на ремонт в Альтен-фьорде и что англичане считают это следствием атаки советской подводной лодки.

Итак, данные нашей и английской разведок подтверждали успех торпедной атаки «К-21». И это я отразил в своих выводах, которые были доложены Военному совету флота. В течение всей войны ни у наших, ни у английских моряков других мнений по торпедированию «Тирпица» не возникало. Странными выглядят в связи с этим попытки некоторых западных историков, предпринятые много лет спустя, принизить совершенное Н. А. Луниным и его экипажем. Результативность атаки подвергают сомнению на том основании, что в корабельном журнале «Тирпица» никаких записей о попадании торпед не обнаружено.

Между тем, известно множество фактов, свидетельствующих о том, что фальсификация корабельных документов, ложные записи в них или, наоборот, отсутствие записей о реальных событиях были в годы войны довольно распространенным явлением в германском флоте.

Впрочем, дело ведь не только в том, попал Лунин в «Тирпиц» или не попал. Как ни оценивай результат торпедного удара «К-21», сам по себе активный поиск, произведенный этой подводной лодкой, ее дерзкий прорыв в походный ордер вражеской эскадры, наконец, сам факт атаки по линкору имели значение, которое невозможно переоценить. Именно эти действия «катюши» да еще плюс ко всему ее радиодонесение в штаб флота о координатах фашистской эскадры, которое, как совершенно определенно установлено, было перехвачено германскими радистами, побудили командование гитлеровского флота отказаться от нанесения ударов по конвою «PQ-17», вынудили его повернуть свои корабли назад, в норвежские шхеры.

Вот ведь какая удивительная картина получается! Целая армада английских кораблей, убоявшихся тени «Тирпица», бросила на произвол судьбы беззащитный конвой (и это в то время, когда немецкая эскадра во главе с «Тирпицем» еще не вышла из Альтен-фьорда), а одна советская подводная лодка смело двинулась навстречу фашистской эскадре и остановила ее, по сути, уберегла караван «PQ-17» от еще более страшной участи. Понятно, как такое сопоставление колет глаз кое-кому на Западе, понятно, почему так упорно стремятся там хоть как-то принизить значение блестящей лунинской атаки.

Словом и делом

Летом 1942 года тревожные вести приходили с южных фронтов. Фашисты рвались к жизненно важным центрам нашей страны — к берегам Волги, к грозненской нефти, к господствующим высотам Кавказского горного массива.

В конце июля нам вновь было приказано сформировать отряд добровольцев, на этот раз для посылки на Северный Кавказ. И вновь, как и в первые дни войны, это буквально всколыхнуло бригаду. Вновь в самой яркой форме проявились патриотизм наших людей, их горячая любовь к Родине, готовность пойти на самопожертвование во имя нее. Добровольцев опять набралось гораздо больше, чем требовалось. Из их числа мы отобрали сто человек и в начале августа торжественно, дав наказ не посрамить чести подводников на сухопутье, проводили их.

Наши посланцы не посрамили свою бригаду, свой флот. В годы войны мы, правда, нечасто получали сведения о них. Но после многое стало известно. В 1973 году на одной из встреч ветеранов, которая проводилась в городе Орджоникидзе, мне довелось повстречать своего бывшего подчиненного — краснофлотца с «Щ-422» Михаила Труппа. Он в числе других подводников в августе 1942 года был отправлен на Кавказ.

Михаил Трупп рассказал о том, как североморцы ехали на фронт, как их эшелон разбомбили в районе озера Баскунчак, как после этого разошлись дороги у подводников — одних направили в Поти, где затем распределили по разным частям, других, и в их числе М. Труппа, сложным путем через Астрахань и Грозный привезли в район Эльхотово, где подводники и приняли первый бой. Эту группу североморцев в составе 36 человек сразу бросили на один из самых трудных участков: им была поставлена задача выбить фашистов с одной из вершин в районе Сунженского перевала. После первого же боя из 36 человек в живых осталось лишь 14. Но приказ моряки выполнили.

— Как сейчас помню тот бой, — говорил Михаил Трупп. — Одним рывком подняться по крутому склону и выбить фашистов из траншей нам не удалось — уж очень сильным был вражеский огонь. Залегли. Лежим, вжимаясь в каменистый грунт, и кажется, нет силы, способной оторвать тебя от земли. И вдруг слышу голос нашего парторга старшины первой статьи Андреева: «Коммунисты, вперед!» Вижу, как, надев вместо касок бескозырки, поднимаются в атаку все наши — Гриша Померанцев, Саша Сонников, Ваня Ревякин… За ними — остальные. Мы ведь почти все были коммунистами…

Да, они в большинстве своем были коммунистами. Именно коммунисты первыми подавали рапорта с просьбой направить на сухопутный фронт, когда возникала такая необходимость. Да и мы при отборе в отряд всегда отдавали предпочтение им — самым зрелым, надежным бойцам. Конечно, жаль было расставаться с такими. Тем более что на их место, как правило, приходили необстрелянные, неопытные подводники, и это создавало, конечно, немалые трудности для бригады. Но иначе поступать мы не могли. В противном случае сами наши подчиненные просто не поняли бы нас.

Впрочем, здесь надо подчеркнуть, что к лету 1942 года коммунисты вообще стали составлять у нас в бригаде большую часть личного состава. Несмотря на то что мы регулярно отправляли значительное число воинов на сухопутные фронты, партийные ряды не только не редели, но, наоборот, быстро росли.

Именно в ленинской партии люди видели главную силу, способную привести наш народ через все испытания к победе над ненавистным врагом. Отсюда и потребность связать свою судьбу с ней. Вступая в ВКП(б), подводники видели в этом возможность внести больший личный вклад в борьбу с фашизмом. Известно ведь, что привилегия у коммунистов одна — быть всегда впереди, быть там, где труднее, где опаснее всего.

Конечно, подводники воевали в специфических условиях. Здесь не приходилось поднимать людей в атаку, вести их за собой навстречу свистящим пулям. Но и здесь хватало своих, не менее сложных ситуаций, когда требовался и страстный призыв, и личный пример мужества, стойкости, отваги. Когда в боевом походе враг обнаруживал лодку и начинал яростно бомбить ее, именно коммунисты возглавляли борьбу за живучесть в своих отсеках. Когда возникало повреждение в минно-балластной цистерне и кому-то надо было идти устранять его с риском оказаться затопленным в ней, взгляд командира с надеждой останавливался на коммунистах. Когда лодка попадала в безвыходное положение и возникала угроза захвата ее врагом, именно коммунист вставал с гранатой у снарядного погреба для того, чтобы, если понадобится, выполнить последний приказ…

Пример коммунистов очень много значил и в повседневной жизни. По их инициативе, скажем, регулярно проходили кампании по сбору средств в Фонд обороны. Собирали мы деньги на постройку авиаэскадрильи «Советское Заполярье», на постройку танков.

А как много делали парторганизации лодок для мобилизации людей на ускоренное проведение ремонтных работ! Взять, скажем, парторганизацию «М-172». После того как в тяжелом майском походе она получила многочисленные повреждения, кое-кто из специалистов высказывал сомнения в успешности ремонта. Но иначе думали коммунисты экипажа. Инженер-капитан-лейтенант П. Г. Строганов, мичман Н. П. Тихоненко, старшина 1-й статьи В. С. Тертычный работали, что называется, каждый за троих, увлекая на ударный труд товарищей. По предложению парторга старшины 1-й статьи Шумихина весь экипаж был разбит на две бригады — «Адмирал Ушаков» и «Адмирал Нахимов». Соревнование, развернувшееся между ними за темпы и качество ремонтных работ, еще более ускорило дело. Лодка постепенно оправлялась от повреждений.

Сильные боевитые парторганизации сложились у нас на «К-21» (парторг мичман П. И. Гребенников), «К-1» (парторг мичман Е. А. Курышкин). Со временем стали появляться экипажи, которые полностью состояли из членов и кандидатов в члены ВКП(б). Первым таким полностью коммунистическим стал экипаж на «Д-3» (парторг мичман А. П. Анашенков). К августу 1942 года полностью коммунистическим стал и экипаж «М-171».

Возглавлял парторганизацию «М-171» старшина 1-й статьи А. М. Лебедев. Как и А. В. Шумихин, он был одним из лучших наших гидроакустиков. Так уж получалось, что на «малютках» парторгами часто избирали представителей именно этой профессии. Это, конечно, случайное совпадение, хотя его, в общем-то, можно попробовать объяснить. Гидроакустик — это, как правило, один из наиболее подготовленных во всех отношениях моряков. Он всегда на острие атаки, всегда на виду у всего экипажа. Тот же Лебедев был отличным специалистом, владевшим помимо основной еще двумя смежными специальностями. Боевые заслуги его неоспоримы: более половины потопленных «М-171» кораблей и транспортов были обнаружены именно им. Грудь Алексея Лебедева украшали три боевых ордена. Такой человек конечно же был достоин доверия товарищей.

Надо сказать, что Лебедеву, как и другим парторгам «малюток», в связи с отсутствием на этих лодках штатных военкомов приходилось нести особую нагрузку. В боевом походе парторг организовывал работу агитаторов, руководил выпуском боевых листков, проводил беседы с подводниками по содержанию сообщений Совинформбюро… Несмотря на молодость и отсутствие навыков но ведению партийно-политической работы, справлялся с этим старшина весьма неплохо, был надежной опорой командира во всех делах. В августе 1942 года Лебедеву выпала честь вместе с командиром лодки В. Г. Стариковым принимать из рук представителя Мурманского обкома ВЛКСМ Почетное Красное знамя ЦК ВЛКСМ, которое было учреждено для награждения экипажа лучшей подводной лодки ВМФ, уничтожившей наибольшее число фашистских боевых кораблей и транспортов.

Из секретарей партийных организаций лодок я бы особо выделил еще мичмана Н. А. Егорова — секретаря парторганизации «Щ-402». В редкостном даже для военного времени испытании пришлось проявить этому коммунисту свои высокие партийные качества.

13 августа на «щуке», которая находилась в это время на боевой позиции в районе Тана-фьорда, произошел взрыв аккумуляторной батареи. Случилось это глубокой ночью, когда производилась ее зарядка. В результате взрыва погибли 19 человек, и в том числе командир «четыреста второй» капитан 3 ранга Н. Г. Столбов, военком старший политрук Н. А. Долгополов. Положение было очень тяжелое. Лодка потеряла способность погружаться. Дизели не запускались. Вышли из строя все навигационные приборы и радиоаппаратура. И вот в этой-то обстановке наибольшее самообладание проявил парторг Егоров. Он объявил экипажу, что принимает на себя обязанности военкома, и предложил другому коммунисту — командиру БЧ-5 инженер-капитан-лейтенанту А. Д. Большакову возглавить лодку. Вдвоем они сумели мобилизовать людей, организовать устранение повреждений. Больше всего затруднений было с запуском дизелей. Но в конце концов выход нашелся: электрики, собрав все переносные аккумуляторы, сумели дать питание на обмотку генератора. Лодка дала ход, направилась к своим берегам. Вместо погибшего штурмана прокладку пришлось вести электрику старшему краснофлотцу Н. А. Александрову, который был знаком с азами навигации — до войны окончил мореходное училище. 15 августа «щука» вернулась в Полярный.

Но почему произошел взрыв, который стоил жизни девятнадцати нашим товарищам? Причины трагедии были до обидного нелепыми. Нарушение правил зарядки аккумуляторов привело к тому, что в лодке накапливался водород. Непосредственным же возбудителем взрыва, как установила комиссия под руководством помощника флагманского механика Н. Н. Козлова, расследовавшая обстоятельства случившегося, мог стать либо огонь командирской зажигалки, найденной в центральном посту, либо длинная искра от неисправного электрического чайника, которым, как выяснилось, пользовались на «щуке».

Вдвойне горько было сознавать, что люди погибли не в бою, а в результате нелепой случайности. Так или иначе, а из этого тяжелого происшествия надо было извлечь самые серьезные уроки на будущее. Надо было повернуть людей лицом к вопросам взрывопожаробезопасности, которым, что греха таить, в бригаде до этой поры настоящего внимания не уделялось. Командование, штаб приняли необходимые меры. Но вряд ли они оказались бы эффективными без поддержки партийных организаций. Коммунисты и здесь сказали свое весомое слово. После случая на «Щ-402» на всех лодках прошли партийные собрания по этому поводу. Партийные активисты проводили с личным составом большую разъяснительную работу, добиваясь осознания каждым моряком жизненной важности неукоснительного выполнения мер безопасности на подводных лодках. И что особенно важно, в экипажах благодаря партийцам установилась атмосфера строжайшего спроса за малейшие нарушения требований инструкций.

Опора командира на партийную организацию, на коммунистов, их дружная, согласованная работа — в любом деле это решающий фактор успеха. В качестве примеров, подтверждающих такую посылку, уместно будет сказать о двух экипажах — «М-173» и «Щ-422». Как уже говорилось раньше, эти две лодки долгое время были в числе самых неудачливых в бригаде. На обеих было решено сменить командиров. На «М-173» вместо капитан-лейтенанта И. А. Кунца был назначен капитан-лейтенант В. А. Терехин, один из лучших наших помощников командира, прошедший хорошую школу сначала на «Щ-421» у Н. А. Лунина, а потом на «Д-3» у М. А. Бибеева. На «Щ-422» вместо капитан-лейтенанта А. К. Малышева пришел капитан-лейтенант Ф. А. Видяев, который после гибели «Щ-421» на некоторое время оказался не у дел. И в Терехине, и в Видяеве можно было не сомневаться. Однако мы с военкомом бригады И. П. Козловым понимали, что сама по себе смена командиров перелома к лучшему в боевых делах не гарантирует. Надо, чтобы произошел перелом в сознании моряков, чтобы они сумели преодолеть неуверенность, вызванную предыдущими неудачами, почувствовали себя сильным, сплоченным, единым воинским коллективом, способным решить любую, самую сложную задачу.

Были приняты меры для усиления партийного ядра в этих экипажах. Перевели сюда ряд надежных, проверенных в боях подводников с других лодок. Позаботились о надлежащей расстановке партийного актива, о том, чтобы в каждом отсеке на «М-173» и «Щ-422» был хотя бы один коммунист. Все это очень скоро дало свои плоды.

«Малютка», которая до этого не имела на своем счету ни одного потопленного фашистского транспорта, в первом же походе под командованием Терехина (было это в середине марта) вернулась с победой. Затем в течение весны и лета «М-173» совершила еще три боевых похода на вражеские коммуникации, и все три завершились потоплением вражеских транспортов. Самых добрых слов заслуживали и новый командир Валерьян Александрович Терехин, и весь экипаж, и в первую очередь те, кто был главной опорой командира, — коммунисты капитан-лейтенант А. М. Гаврилов, старший лейтенант Ю. М. Бойко, мичман М. И. Кулешов, старшины 1-й статьи И. А. Хитров, Г. Т. Лопата и другие.

Отличный теперь экипаж был на «малютке». Многого он мог бы добиться. И как жаль, что короткой оказалась его боевая биография. В августе «М-173» не вернулась из очередного боевого похода.

У «Щ-422», после того как ее возглавил Видяев, тоже стал быстро расти боевой счет. 24 августа в районе мыса Кибергнес она потопила транспорт в 4 тысячи тонн водоизмещением, 28 августа — еще один в 6 тысяч тонн. В сентябре — новый поход и новый успех: «Щ-422» вступила в бой с двумя сторожевиками и двухторпедным залпом отправила один из них на дно. Эта смелая торпедная атака — один из немногих случаев уничтожения подводной лодкой преследующего ее противолодочного корабля. В дальнейшем о Видяеве стали говорить как о командире-новаторе, обладающем собственным, оригинальным стилем атаки. Удары он наносил обычно по центральным объектам конвоев с очень короткой дистанции — с «пистолетного выстрела».

Ни в коей мере не умаляя таланта Видяева, в то же время замечу: вряд ли он решился бы раз за разом проводить в жизнь свои дерзкие замыслы, если б не мог со спокойным сердцем полагаться на опыт и волю военкома «щуки» старшего политрука А. Е. Табенкина, мастерство и ответственность своих подчиненных, и прежде всего опять же коммунистов старшего лейтенанта А. В. Мамотина, мичманов Н. Д. Завьялова, А. И. Волкова, Я. Ф. Чернобая, старшин 2-й статьи А. П. Наседкина, П. Ф. Селина и других. Тот же «пистолетный выстрел», характеризующийся предельной скоротечностью атаки, требовал максимального напряжения воли не только командира, но и всего экипажа, требовал высочайшей боевой слаженности. Сам Видяев, кстати говоря, очень хорошо понимал это. Когда его просили поделиться секретами своих боевых успехов, он обычно с застенчивой улыбкой пояснял:

— Понимаете, главный секрет — в людях. Они у нас на «Щ-422» замечательные…

Такие процессы, как бурный рост партийных рядов, неуклонное усиление партийного влияния буквально на все стороны жизни и боевой деятельности подводников, шли и развивались, разумеется, не сами собой. За ними стояла большая, многогранная идейно-воспитательная и организаторская работа, проводимая политорганами — политическим управлением Северного флота и политотделом бригады.

Всю партийно-политическую работу на флоте возглавлял член Военного совета дивизионный комиссар Александр Андреевич Николаев. Я лично был знаком с ним задолго до прихода на Север — еще в 1931 году довелось встретиться с ним в Учебном отряде подводного плавания. Я учился здесь в то время на помощника командира подводной лодки, а Николаев был секретарем партийного бюро школы подводного плавания, которая входила в состав Учебного отряда. Он пользовался большим авторитетом среди слушателей и курсантов за принципиальность, за честность, за то, что не боялся, если требовалось, и в конфликт вступить ради чистоты партийного дела.

Вспоминается такой случай. Как-то в одном из классов произошло ЧП: преподаватель по общественным наукам А. В. Болгов поставил слушателям 22 двойки. Причем все за один и тот же вопрос — об отношении к крестьянству в социалистической революции. Дело в том, что сам преподаватель трактовал этот вопрос неправильно, не по-ленински. Конфликт разгорелся довольно жаркий, и очень важным оказалось то, что А. А. Николаев, разобравшись в нем, занял четкую, принципиальную позицию. В итоге Болгову строго указали, двойки отменили и впредь «вольности» в преподавании общественных наук не допускались.

Вот такую же партийную честность, бескомпромиссность проявлял Александр Андреевич и на высоком посту члена Военного совета. Надо ли говорить, сколько было за время войны разного рода острых трудных ситуаций, когда от командования флота требовались особая решительность, умение брать тяжелый груз ответственности на свои плечи! В таких ситуациях, насколько я могу судить по личным наблюдениям, Николаев всегда играл активную роль, не прятался за широкую спину командующего, служил ему надежной опорой. Он не боялся, как это бывает с иными руководителями, за свое кресло, во всех делах и решениях исходил из одного — из интересов флота.

В любое время можно было прийти к Николаеву, и, как бы он ни был занят, в приемной ждать человека не заставлял, быстро разбирался, в чем дело, и, если требовалось, тут же принимал конкретные меры, чтобы помочь в разрешении проблем. Я сам не раз бывал у него. Причем не только по вопросам партийно-политической работы или воспитания людей. Александр Андреевич никогда не отказывался помочь и в решении разного рода специальных вопросов. Довольно часто приходилось обращаться к нему, скажем, по проблемам, связанным с судоремонтом. Своих силенок, своей ремонтной базы нам нередко не хватало, и Николаев по нашей просьбе выходил на Мурманский обком, на первого секретаря обкома М. И. Старостина, других партийных руководителей. Подключали, бывало, портовиков, рыбаков.

Случалось, член Военного совета и сам предлагал весьма оригинальные технические идеи, позволяющие ускорить ремонтные работы на той или иной лодке, чем не раз удивлял наших инженеров-механиков. Удивляться тут, впрочем, было нечему: сам Александр Андреевич вышел из подводников. В свое время он окончил Учебный отряд подводного плавания по специальности моториста, несколько лет служил старшиной команды на лодке.