Помоги проекту - поделись книгой:
В те тревожные часы мне пришлось быть в кабинете командующего флотом. Здесь же, как всегда в такие напряженные моменты, находились члены Военного совета флота. Все остро переживали за судьбу подводников, находившихся у вражеского побережья. Казалось, отсюда, из глухой тиши подземелья, за сотни миль мы видели все, что происходило у Лаксе-фьорда. И то, как, будто на гигантских качелях, раскачивало на крутой зыби две наши лодки, как буксирные концы, едва успевшие связать их, лопались от неимоверного натяжения, как быстро редел и таял очередной снежный заряд и глазам подводников открывался такой близкий и такой недобрый берег…
А. Г. Головко сидел в своем кожаном кресле, кутаясь в наброшенную на плечи черную суконную шинель. Он был простужен, его познабливало. Командующий флотом вообще плохо переносил северный климат и сырость подземного обиталища. Простуды часто мучали его. Но крайне редко он давал болезни уложить себя в постель.
Корабельные часы, висевшие на стене, отсчитывали минуту за минутой. От Котельникова новых докладов не поступало. Но и так было понятно, что он по-прежнему безуспешно пытается взять «щуку» на буксир.
Нарушив затянувшееся молчание, кто-то предложил:
— Может, снять с «Щ-421» основную часть экипажа? Оставить человек десять…
Головко встал, глубоко затягиваясь «Казбеком», зашагал из угла в угол.
— Положение «четыреста двадцать первой» безнадежно, — сказал он после некоторой паузы. — Наивно полагать, что гитлеровцы будут спокойно взирать, как мы выводим «щуку» у них из-под носа. И так они не по-немецки беспечны. Думаю, что нападения на наши лодки можно ждать с минуты на минуту. Вот почему, — тут он возвысил голос, — я думаю отдать Котельникову приказание снять с аварийной лодки людей, всех до единого. И уничтожить ее. — Командующий оглядел всех присутствующих и уже тише добавил:
— Вы понимаете, сколь тяжелое это решение. Поэтому я просил бы всех членов Военного совета высказать по нему свое мнение.
Решение и впрямь было тяжелым, беспрецедентным. Умом все понимали: иначе нельзя. Но как примирить свои чувства с этой необходимостью — потопить самим свой корабль! И это при том, что кораблей-то у нас пока еще было ой как не густо. Колоссальную ответственность принимал на себя Арсений Григорьевич Головко.
К чести членов Военного совета они не побоялись разделить ее с командующим. Первым высказался А. А. Николаев.
— Я полагаю, — сказал он, — что мнение ваше, товарищ командующий, совершенно правильное. В такой ситуации мы не имеем права рисковать ни одним человеком.
— Время не терпит, — поддержал его С. Г. Кучеров. — Буксировка явно не удается. Как ни горько, но…
Решение было принято. Командир «К-22» получил четкие, ясные указания от имени Военного совета. И уже очень скоро мы поняли, как своевременно это было сделано. Сначала поступило тревожное сообщение из радиоцентра: данные радиоразведки говорили о том, что фашисты, похоже, наконец-то всполошились. Почти тут же пришло донесение от Котельникова. Он сообщал, что обнаружены самолет и корабль противника. Появились они, конечно, не случайно. Безусловно, это были разведчики. Но уже весь экипаж «Щ-421» перешел на «К-22». В 13 часов 30 минут с «катюши» произвели выстрел одной торпедой, и израненная «щука» ушла под воду…
Докладывая в базе о случившемся, Видяев, мужественный, сильный, никогда не унывающий Видяев, не сдержавшись, заплакал. Это была первая и единственная слабость, которую он позволил себе. А там, в море, перед лицом смертельной опасности, Федор Алексеевич держался просто молодцом. До последнего момента делал все возможное, чтобы спасти свой корабль, а когда получил приказание покинуть его, сделал это, как и подобает командиру, последним.
Самых высоких оценок были достойны и другие моряки погибшей лодки. Отлично показал себя, к примеру, помощник командира капитан-лейтенант А. М. Каутский. Он как раз был одним из тех, кто предложил и реализовал необычную идею: использовать брезентовый парус для того, чтобы уйти подальше в сторону моря.
Умело поддерживал моральный дух в экипаже военком политрук Н. Г. Афанасьев. Он постоянно находился на тех участках, где было в данный момент труднее всего, словом и личным примером воодушевлял людей.
И они показывали образцы мужества и самоотверженности. Особенно напряженно пришлось действовать тем, кто находился в кормовом отсеке. Когда лодка подорвалась на мине, сюда из поврежденных торпедных аппаратов и через трещины в корпусе хлынула вода. Краснофлотцы В. С. Качура, И. А. Жаворонков, П. И. Февралев, А. П. Новиков, П. Н. Сизмин под руководством старшины 1-й статьи К. Н. Дряпикова, задраив переборочную дверь, изолировали свой отсек и повели борьбу за живучесть, чем, по сути, спасли весь экипаж.
Всех их, как и особо отличившихся моряков с «К-22», мы представили к награждению орденами и медалями.
Вначале мая установились настоящие весенние солнечные деньки. Как-то сразу осел и почернел снежный покров на сопках, а во многих местах и вовсе сошел, оголив серые гранитные валуны. На низкорослых, комлистых деревцах набухли почки, а под деревцами кое-где пробилась к свету слабенькая нежно-зеленая травка. Так уж устроена человеческая душа: она радуется наступлению весны, ждет, что именно в эту пору произойдет что-то значительное, какие-то перемены к лучшему. Однако первая военная весна оказалась для нас горькой, и осталась она в памяти порой тревог и печали. В эти весенние месяцы мы потеряли сразу же две лодки, два экипажа, больше ста боевых товарищей.
В конце апреля не вернулась из похода «Щ-401». Боль утраты для меня лично усугублялась еще и чувством личной вины за нее. Дело в том, что накануне командир «щуки» капитан-лейтенант Аркадий Ефимович Моисеев из района боевых действий донес о двух успешных атаках. При этом сообщалось, что были израсходованы все носовые торпеды. Остались только две торпеды в кормовых аппаратах. По данному докладу нами не было принято какого-либо конкретного решения — «щуку» можно было отзывать в базу, а можно было и не отзывать. Исходя из общей обстановки последнее вроде казалось резонным: ведь ожидались новые конвои врага. Но тут, однако, не следовало подходить сугубо практически. Управляя за сотни миль лодками, крайне важно было учитывать и психологический фактор. Положа руку на сердце, скажу: никто лучше меня не мог знать особенности характера, психологии командиров лодок. И я, прекрасно зная Моисеева, должен был понять, что его доклад об израсходованных торпедах — это не просто доклад для сведения. Это своего рода просьба отозвать лодку в базу. Иной командир мог попросить об этом напрямую, а самолюбивый Моисеев не мог. Я, именно я, должен был понять, что на лодке что-то неладно, почувствовать состояние командира и поставить вопрос перед командующим о возвращении «Щ-401» в базу. Увы, какие-то хлопоты отвлекли, не дали как следует вдуматься в текст радиограммы. Больше «щука» на связь не вышла.
Обстоятельства гибели «Щ-401» остались неизвестными. И никто за нее меня никогда не упрекнул. Но ощущение личной вины, осталось на всю жизнь: мог ведь предотвратить горькую потерю, мог, но не сделал этого… Быть может, мысли об этом тем горше, что гибель «Щ-401» как бы потянула за собой и еще одну беду — гибель «К-23», на которой вышел в боевой поход замечательный подводник и мой дорогой товарищ Магомет Гаджиев.
Те дни и часы, когда мы с тревогами и надеждами ждали вестей с «катюши», впечатались в память с удивительной четкостью. Помнится буквально все, до малейших деталей, до часов и минут…
Несколько дней после выхода из Полярного «К-23» занималась поиском пропавшей «Щ-401» в районе Танафьорд, мыс Нордкин. 8 мая Гаджиев донес, что поиски результатов не дали, «катюша» отправляется в отведенный ей маневренный район. Четыре дня от нее никаких сообщений не поступало. 12 мая мы проводили на ФКП совещание по вопросам ремонта лодок. Я как раз что-то говорил и вдруг, словно почувствовав недоброе, замолчал. За дверью кабинета раздались торопливые шаги, и через секунду-другую встревоженный оперативный дежурный протянул мне бланк радиограммы с «К-23», На нем стояла пометка «Экстренно». Текст был с большими искажениями: «…транспорт торпедами… два сторожевых корабля артиллерией уничтожены… квадрат… курс Ост… имею повреждения от стрельбы…» Дальше еще несколько слов, совсем неразборчивых — то ли какая-то просьба, то ли просто номер радиограммы — и подпись.
Я тут же передал бланк флагманскому связисту Болонкину:
— Чем вызваны такие искажения?
— Дело тут, конечно, не в качестве приема, — ответил он, — скорее всего, поврежден передатчик.
Тут же меня вызвали к телефону. Степан Григорьевич Кучеров сообщил, что принято решение немедленно отозвать «К-23» в базу. Указание об этом послано.
— Ясно, что они попали в жаркую переделку, — заметил начальник штаба флота, — главное, чтоб повреждения не мешали лодке погрузиться. Пока вроде об этом не сообщают. Будем ждать новых вестей. Да и вообще за эфиром следите повнимательнее. Вот что… Давайте-ка подключайте все свои наличные средства связи. Мы должны сейчас слышать все, что только возможно…
Я тут же дал соответствующие указания Болонкину. Помимо обычных дежурных средств радиовахта была открыта на всех больших и средних подводных лодках и на плавбазе «Умба». Открыли радиовахту и наши соседи — моряки бригады эсминцев и ОВРа. Ну и, разумеется, внимательно вслушивались в эфир радисты флотского узла связи.
Ни одной радиограммы с «К-23», к сожалению, больше не поступило. Но кое-что о том, что происходило с ней, удалось узнать. Наши радиоразведчики перехватили несколько радиограмм, переданных противником открытым текстом. Судя по ним, в районе, где находилась «К-23», с 13 часов 20 минут до 18 часов 30 минут действовали четыре «юнкерса». В 15 часов 50 минут один из них обстрелял нашу подводную лодку из пулемета, и она погрузилась.
Погрузилась! Это слово на какое-то время обнадежило. Выходит, «катюша» все же не потеряла способности погружаться. Значит, у нее есть возможность уйти от преследования на глубину. Но тут же новая радиограмма. «Юнкере» передал на свой аэродром просьбу выслать еще одну машину. С аэродрома приказали самолету оставаться в данном районе для связи.
Что же это? Выходит, они продолжают преследовать «двадцать третью»? В 17 часов 12 минут в эфире произошел оживленный диалог, из которого стало ясно, что на помощь первому самолету вылетит второй с двумя бомбами весом по 250 килограммов. Затем фашисты затихли. А к 19 часам все самолеты вернулись на свой аэродром.[7]
Анализ всех этих данных позволял предположить, что, атаковав и потопив фашистский транспорт торпедами, «К-23» подверглась бомбежке со стороны кораблей охранения. Вероятно, была повреждена бортовая цистерна с топливом, весьма хрупкая на подводных лодках типа К, и лодка все время «обозначала» свое место выходившим на поверхность моря соляром. В связи с этим, очевидно, на лодке было принято решение всплыть и отразить атаку сторожевиков артиллерией с одновременным использованием надводной скорости для отрыва. О результатах артиллерийского боя Гаджиев и донес в базу. Вероятно, и сама подводная лодка получила серьезные повреждения от вражеских снарядов и один из главных двигателей был выведен из строя. Это подтверждает тот факт, что расстояние от Окс-фьорда, где произошел бой со сторожевиками, до места, где «К-23» была обнаружена самолетами противника, она прошла за 3 часа 50 минут, то есть со скоростью 13,5 мили в час. Такая скорость характерна для подводных лодок типа К, идущих под одним главным дизелем средним ходом. Если б были исправны оба дизеля, вряд ли «катюша» отходила бы от берега противника, не используя полную мощность двигателей.
В 15 часов 50 минут «К-23» подверглась обстрелу с воздуха и, несмотря на полученные повреждения, вынуждена была погрузиться. Но что же дальше? Удалось ли ей оторваться от противника? Эти вопросы волновали и тревожили каждого из нас. Через определенные промежутки времени наши передатчики посылали запросы на «катюшу». Но она не отвечала.
Тем не менее никто не верил в трагический исход. После традиционного вечернего доклада, который в тот день прошел на редкость скомканно и сумбурно, на ФКП бригады за полночь засиделись командиры дивизионов и флагманские специалисты. Все были убеждены если б фашисты потопили «катюшу», они б не преминули громогласно покричать об этом в эфире. Все дружно ругали связь и связистов: мол, они виноваты во всех наших волнениях — ни принять, ни передать ничего толком не могут…
Бедный Болонкин! Сколько ему за время войны доставалось таких вот незаслуженных упреков. Бледный, сжавшийся, сидел он за столом и, хоть лучше всех знал, что никаких промахов со стороны службы связи не было и нет, старался даже подтвердить обвинения в свой адрес.
— Да, вполне возможно, что радиограммы просто не дошли. Прохождение радиоволн сейчас отвратительное. Середина мая — пора магнитных бурь…
Мы по-прежнему усиленно прослушивали эфир. «К-23» молчала. С других же лодок радиограммы приходили регулярно. И никакие магнитные бури не мешали.
14 мая хорошее сообщение пришло с «М-176», которая действовала в Варангер-фьорде: торпедированы транспорт и миноносец противника. И. Л. Бондаревич провел атаку прямо-таки мастерски. Точно выпустив первую торпеду по транспорту, спокойно выждал, когда на расчетный угол упреждения подойдет нос идущего следом за ним миноносца, и выпустил вторую торпеду. Транспорт был потоплен, а миноносец, судя по всему, поврежден.
16 мая отличилась еще одна наша лодка — «Д-3», на которой кстати, вышел в свой первый боевой поход начальник штаба бригады капитан 1 ранга Б. И. Скорохватов. Почин У Бориса Ивановича получился хороший. Первый транспорт «Д-3» торпедировала еще 2 мая. Теперь же к этому успеху прибавился еще один. Командир «Д-3» капитан 3 ранга Михаил Алексеевич Бибеев успел пронаблюдать в перископ результат своей атаки: мачты потопленного судна, торчащие из-под воды, и пять сторожевых кораблей, мечущихся вокруг него. Правда, после этих мгновений торжества пришлось пережить весьма неприятные минуты яростной бомбежки. Но все в итоге закончилось для подводников благополучно.
Все эти известия о боевых успехах в другое время вызвали бы бурю радостных эмоций в бригаде. Но в те майские дни радость нашу омрачали мысли о пропавшей и не подающей уже несколько дней никаких сигналов «катюше».
А тут еще новые волнения! В тот же день, 16 мая, утром оперативный дежурный по бригаде встревоженно доложил:
— Нашу лодку бомбят на траверзе полуострова Рыбачий!
— Какую лодку? Почему у Рыбачьего?
— Это береговые артиллеристы с Рыбачьего сообщили, — пояснил оперативный. — Что за лодка — они сами пока не разобрались. А преследовали ее два фашистских сторожевика. Артиллеристы отогнали их в море.
«Может, это Гаджиев прорывается домой?» — мелькнула было мысль. Но вскоре последовал новый доклад:
— Это «малютка». Она всплыла в 35 кабельтовых от берега. Фашисты отошли кабельтовых на 70 и ведут по ней огонь.
Час от часу не легче. Это, выходит, «М-172». Она единственная из «малюток» находилась в эти дни в море. Звоню на ФКП флота в надежде выяснить подробности. Оперативный по флоту сообщил:
— Наши артиллеристы открыли огонь по фашистским сторожевикам. Прикрывшись дымовой завесой, те отошли. Но «малютке», видно, здорово досталось: еле движется.
Он вдруг прервал свое сообщение. В трубке были слышны какие-то переговоры, и тут еще одна новость, от которой замерло сердце:
— С Рыбачьего сообщают: появился «юнкерс». Бомбит лодку.
Пытаюсь связаться с А. Г. Головко. По телефону прямой связи отвечает С. Г. Кучеров:
— Командующий ставит задачу авиаторам. Да, да… Бросаем все что можем на прикрытие «М-172». Еще не хватало, у своих берегов терять лодки…
И вот наконец в Екатерининскую гавань в сопровождении двух малых охотников вошла многострадальная «малютка». Встречать ее высыпала чуть ли не вся бригада.
Первым сошел на пирс командир «малютки» капитан 3 ранга И. И. Фисанович. И уже по тому, как тяжело, пошатываясь, ступал он, каким бледным, изможденным было его обычно такое жизнерадостное, улыбчивое лицо, можно было понять, что командиру и экипажу «М-172» пришлось пережить тяжелейшее испытание.
А случилось вот что. Поздно вечером 15 мая Фисанович обнаружил конвой противника. Большой, тяжело груженный транспорт шел в охранении двух сторожевиков и трех тральщиков. «М-172» находилась как раз на курсе конвоя. Фисанович принял дерзкое решение: прорваться внутрь охранения с головы каравана и нанести удар по транспорту наверняка, с предельно малой дистанции.
Все удалось, как задумывалось. По левому борту лодки прошел, не заметив опасности, головной сторожевик. Разворачиваясь на боевой курс, «малютка» пропустила по корме тральщик и всадила торпеду в железную глыбу транспорта, что называется, в упор. От близкого взрыва лодку даже сильно встряхнуло. Но вслед за этим почти тотчас раздались и взрывы вражеских глубинных бомб. Фашисты, должно быть, заметили след торпеды, выпущенной «малюткой», и, определив по нему место нахождения лодки, бомбили очень точно.
На «М-172» погас свет, вышел из строя гирокомпас. Но самое опасное — то, что, судя по всему, произошло и на «К-23», — дала течь цистерна с соляром. По штилевой поверхности моря за «малюткой» тянулся маслянистый, радужный след, который облегчал врагу преследование. А тут еще и запас энергии в аккумуляторных батареях иссякал. Двигаться вперед можно было только малым ходом.
Для того чтобы выйти благополучно из подобной переделки, у экипажа «сто семьдесят второй» имелся, пожалуй, всего один шанс из тысячи. И подводники сумели его использовать. Главную роль в этом, безусловно, сыграл командир, который смог очень точно оценить обстановку и принять несколько принципиально важных решений. Прежде всего он весьма разумно решил держать при отходе генеральный курс на восток — под прикрытие своих береговых батарей. Иначе противник мог бы гонять слепо мечущуюся лодку, пока не иссякла электроэнергия.
Магнитный компас после бомбежки работал очень ненадежно, так что уходили подводники от преследования, ориентируясь с помощью эхолота по глубинам. Отличную выучку и навигаторское чутье показал при этом молодой штурман старший лейтенант И. М. Шаров.
В результате близких разрывов бомб на «малютке» периодически заклинивало рули, выходили из строя различные приборы и механизмы. Люди упорно боролись за живучесть корабля и техники. Видя такое отчаянное сопротивление, фашисты в один из моментов пустились на хитрость: бомбить стали не наобум, а по строгой системе — минут 15–20 выжидают, застопорив ход, слушают глубины, а затем следует серия от 10 до 35 глубинных бомб. Тут снова, в который уж раз, прекрасно проявил себя гидроакустик старшина 2-й статьи А. В. Шумихин. Можно представить, каково ему было внимательно прослушивать шумы преследующих кораблей, когда в ушах буквально гудело от нескончаемой канонады. И все же он четко и спокойно делал свое дело. Фисанович благодаря его докладам ясно представлял обстановку и умело управлял лодкой.
В этом тяжелейшем походе на «М-172» находился представитель штаба бригады — флагманский врач 3. С. Гусинский. Честно говоря, разрешение ему на выход в море я накануне давал с большим сомнением. Военврач 3 ранга Гусинский у нас по праву считался прекрасным медиком. Но как-то не хватало ему военной выправки. Бледное худощавое лицо, несколько рассеянный взгляд. К тому же было известно, что Гусинского сильно укачивает, даже на катере в Кольском заливе.
До этого в боевые походы флагманский врач не ходил. Да и нужды такой не возникало: на лодках имелись лекарские помощники, которые могли, если требовалось, и рану перевязать, и другую медицинскую помощь оказать. Главные же заботы флагманского врача были в базе: тут и организация работы бригадного лазарета, и проведение занятий с теми же лекарскими помощниками, и многое другое. Но на этот раз Гусинский настоял, чтобы его отпустили в поход. Дело в том, что в самом разгаре были его опыты по разрабатывавшемуся им специально для условий северного театра режима регенерации воздуха на подводных лодках. Военврач к этому времени провел уже немало разного рода исследований и экспериментов на лодках, находившихся в базе. И теперь решил проверить полученные выводы на боевой практике, в походе. На «М-172» он явился с многочисленными стеклянными колбами, пробирками, специальными приборами для замера количества кислорода, углекислоты…
Прямо скажем, в научном плане поход на «М-172» Гусинскому мало что дал. После первых же оглушительных взрывов большинство приборов военврача разбилось вдребезги. Да и вообще, в те полные смертельной опасности часы было, конечно, не до исследований. Но все же присутствие Гусинского на борту «малютки» оказалось совсем нелишним. Как и подобает флагманскому специалисту, коммунисту, он вел себя мужественно, хладнокровно и делал все что мог для спасения корабля и экипажа.
Так как электроэнергию приходилось всячески экономить, регенерацию воздуха на лодке отключили. С каждым часом дышать становилось все труднее. Некоторые моряки начали терять сознание. И вот тут как нельзя кстати оказались энергия, воля и компетентность флагманского врача. По его рекомендации подводники стали рассыпать содержимое патронов регенерации по отсекам. Тех, кому было особенно плохо, он заставлял брать в рот горлышки этих патронов и дышать через них. Это улучшило самочувствие подводников.
Десять часов продолжалась жестокая бомбежка. 324 глубинные, 4 авиационные бомбы, почти четыре десятка артиллерийских снарядов выпустил враг по «малютке».[8] Как у нас было принято, после возвращения лодки в базу на нее сразу же отправились флагманские специалисты для составления списка полученных лодкой повреждений, ремонтных ведомостей. Закончив работу, они представили огромный, на нескольких листах, перечень: «…десять вмятин в прочном корпусе и боевой рубке с обоих бортов. Порвана труба аварийного охлаждения дизеля. Разошлась по швам топливная цистерна пятого отсека. Сорван верстак с тисками. Клапаны вентиляции балластной цистерны № 4 развернуло на 180 градусов. Смята магистраль воздуха низкого давления. На киле вмятина и трещина длиной в 50 сантиметров. Смещены электромоторы турбонасоса. Нарушена центровка всех рулей и линии вала..»[9]
И так далее, и так далее… Читал я этот бесстрастный технический перечень — и просто не по себе становилось: что пришлось пройти и испытать людям! Но тут же еще одна мысль: а все-таки прочно сделаны корпуса наших лодок, надежна уральская сталь. Такое выдержать! Да и подводники под стать ей: не дрогнули перед лицом смертельной опасности, выстояли, вернулись в базу живыми и невредимыми… А может, и «К-23» сейчас вот так же, израненная, но живая, движется к Полярному? Как хотелось верить в это.
Летели и летели в эфир каждые полчаса позывные «К-23». Где ты, Керим? Где вы, наши дорогие товарищи?..
Куда ни придешь — все разговоры о них. Пока никто не говорил «были». Пока еще все старательно избегали прошедшего времени. Да и просто невозможным казалось сказать «был» о таком оптимисте и жизнелюбе, как командир «К-23» капитан 3 ранга Леонид Степанович Потапов. Он был одним из старейших подводников в нашей бригаде, одним из старейших коммунистов — членом партии с 1920 года. Флотскую службу Потапов начинал политработником, служил политруком канонерской лодки «Свердлов» на Амуре. В 1933 году он окончил военно-морское училище и пошел уже по командной линии. Но комиссарский стержень остался в Потапове. Он был очень близок к людям, умел увлечь их на любое, самое трудное дело.
Эти качества были присущи и военкому «катюши» батальонному комиссару Дмитрию Михайловичу Галкину. У нас в бригаде Галкин по праву считался одним из самых опытных и авторитетных политработников…
Прекрасные люди составляли экипаж «К-23»! Отличный штурман старший лейтенант Л. И. Дзевялтовский, трудолюбивый инженер-механик В. Э. Семенов, отважный командир БЧ-2–3 старший лейтенант В. Д. Колчин… Трудно было даже думать о том, что никого из них больше увидеть не придется. Но шли дни, и, увы, все яснее становилось, что на этот раз чуда не произойдет. И хоть по-прежнему подводники то и дело поглядывали на мысок, из-за которого обычно появлялись возвращавшиеся с моря лодки, хоть в разговорах звучало порой «У них еще должно быть немного соляра… У них еще осталась вода… У них еще есть шоколад…», надежд тем не менее становилось все меньше и меньше. И вот настал день, когда их не осталось совсем. Помощник начальника штаба капитан-лейтенант В. С. Денисов, всегда по-особому подтянутый, бравый, в тот раз, принеся на подпись очередные приказы, был просто не похож на себя.
— Что с вами? — спросил я.
Денисов молча положил на стол листок с машинописным текстом — проект приказа по «К-23»… Буквы запрыгали перед глазами: «Истек срок автономности… Считать исключенной из корабельного состава…» Да, хоть все уже были готовы к печальной вести, но именно мне — такова уж судьба комбрига — предстояло официально утвердить тот скорбный факт, что «К-23» не вернется в базу. И именно с этого мига гибель лодки становится фактом.
Я бы покривил душой, если б сказал, что горечь потерь, гибель товарищей не сказывались на моральной и психологической обстановке в бригаде. Конечно же, сказывались, и очень сильно. И важно было сделать все для того, чтобы как можно быстрее поднять боевой дух подводников, направить эмоции людей в нужное русло, вызвать у них еще большую ненависть к врагу, горячее стремление продолжить священное дело павших товарищей, отомстить за их гибель фашистам.
Главная роль тут, как и во многом другом, принадлежала политотделу и штабу бригады. Флагманские специалисты и работники политотдела старались в такие дни чаще бывать среди подводников, на лодках, боевых постах. Проводились беседы, митинги, собрания. Политотдельцы использовали и такую форму, как выпуск листовок о павших в боях за Родину. В них обычно приводились краткие биографические данные героев, их основные боевые дела, а затем шли страстные слова о том, что подвиги павших никогда не будут забыты, что дело чести каждого из нас — равняться на них, так же смело и беззаветно сражаться за свободу и независимость Родины.
Многое подсказывалось самой жизнью, если хотите, сердцем. Вспоминаю такой эпизод. Вскоре после объявления приказа о гибели «К-23» ко мне обратился писарь старшина 1-й статьи В. А. Захаров, выполнявший у нас обязанности почтальона. Оказывается, у него собралась большая пачка писем для Гаджиева и его соратников, и он не знал, что с ними делать.
Взял я эти письма у старшины, посмотрел адреса. И защемило в груди. Представилось, как ждут ответа на свои письма матери, жены, дети наших погибших товарищей, с каким нетерпением и тревогой заглядывают они каждое утро в почтовые ящики и как однажды найдут в них казенные похоронки… Конечно, смерть есть смерть. Погибшего не вернешь. Но хоть что-то для родственников тех, кто пал в бою, мы можем сделать? Хоть как-то сумеем облегчить их горе?
Поделился этими мыслями с военкомом бригады, и Иван Панфилович Козлов, как часто бывало, понял меня с полуслова:
— Можно собрать посылки детишкам погибших, — предложил он, — шоколад, консервы… Думаю, каждый подводник согласится отдать часть своего пайка. И еще. Раздадим эти оставшиеся без ответа письма на лодки. Пусть моряки напишут семьям, не по-казенному, от души. Ну а на родину погибших командиров напишут работники штаба и командиры лодок.
Так и сделали. На каждое из писем отвечала определенная группа подводников. Мне вместе с Б. И. Скорохватовым, И. А. Колышкиным, Н. А. Луниным, В. Н. Котельниковым, 3. С. Гусинским и другими выпало писать письмо в Дагестан — на родину Магомета Гаджиева. Собравшись вместе, мы долго сочиняли его. Сначала мыслилось просто обычное письмо родным Керима. Но в итоге получилось нечто большее — по сути, обращение от имени всех североморских подводников ко всему дагестанскому народу.
«Нам, делившим с Магометом горе и радость в суровые дни Великой Отечественной войны, — писали мы, — хочется поведать вам об этом большом и сильном воине, любимом нашем товарище…
Магомет Имадутинович был благородным воином, его пылкое сердце было полно нежной любви к своей Родине и неумолимой ненависти к ее заклятым врагам — фашистским варварам. Гаджиев горячо любил жизнь и потому презирал смерть…
Никто, никогда, ни в каком деле не видел его безразличным, вялым. Ото был человек великой страсти, высокой принципиальности… Жизнерадостность, простота, человечность, отеческая забота о подчиненных, справедливая взыскательность и непримиримость к недостаткам отличали Гаджиева. За это все любили Гаджиева, Гаджиеву верили, за Гаджиевым шли в огонь и воду.
Магомет Имадутинович — командир большой военной культуры. Он в совершенстве освоил управление подводной лодкой, непрестанно учился в боях, своим быстрым умом схватывал все новое, что появлялось в ходе сражений, создавал свою, гаджиевскую, тактику, не знающую себе примера…
Пройдут годы и десятилетия, залечатся раны, нанесенные нашему народу фашистскими варварами, но никогда не померкнет в наших сердцах светлый образ Магомета Гаджиева, отдавшего свою жизнь за дело великого Ленина, за свободу и счастье своего народа.
Народная молва воздаст ему должное. Много песен и былин будет сложено о богатыре-подводнике Магомете Гаджиеве. Бессмертие его имени!
Хочется сказать большое спасибо дагестанскому народу, воспитавшему такого прекрасного воина. Мы верим, что из среды этого народа выйдут тысячи достойных подражателей Гаджиева, которые, так же как и он, заслужат наивысшую награду — вечную всенародную славу и благодарность».[10]
К этим строкам, написанным вскоре после гибели Магомета Гаджиева, остается добавить еще, что в октябре 1942 года прославленному подводнику посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.
Летом 1942 года число результативных атак, совершенных подводниками Северного флота, резко уменьшилось. Что же случилось? Сказывалось, конечно, то, что вновь пришел в северные края полярный день, очень затрудняющий действия подводных лодок. Но была и еще одна, пожалуй, более существенная причина. Дело в том, что в эти летние месяцы на коммуникациях противника находилось порой всего по одной-две лодки. Основные же силы бригады — практически все большие и средние лодки, а иногда и некоторые «малютки» — мы вынуждены были бросить на выполнение новой для нас задачи: на прикрытие конвоев союзников.
Движение союзных конвоев на Севере началось с августа 1941-го. До конца года североморцы приняли из Англии и Исландии семь конвоев с поставками по лендлизу. Обратно было отправлено четыре конвоя. Караваны, следовавшие из Англии и Исландии в СССР, получили по инициалам одного из сотрудников Британского адмиралтейства индекс «PQ», обратные — индекс «QP».[11]
Первое время морские перевозки осуществлялись практически беспрепятственно. Гитлер не придавал им особого значения, полагая, что с осуществлением блицкрига, с выходом вермахта на линию Архангельск — Астрахань с арктическими конвоями будет покончено. Поражение гитлеровцев под Москвой, крах планов «молниеносной войны» и перспектива войны затяжной заставили Берлин по-иному взглянуть на конвой. Уже в начале 1942 года фашисты перебазировали в норвежские порты и фьорды самые мощные надводные корабли германского флота: линкор «Тирпиц», тяжелые крейсеры «Адмирал Шеер», «Лютцов», «Адмирал Хиппер», легкий крейсер «Кёльн», две флотилии эсминцев. Была также резко увеличена численность авиации и подводных сил. С марта враг уже начал наносить по союзным конвоям систематические удары.
За организацию движения конвоев и их непосредственное охранение отвечало Британское адмиралтейство. Однако важная роль в решении этих задач отводилась и Северному флоту. На его операционную зону, простиравшуюся к востоку от меридиана острова Медвежий (20 градусов восточной долготы), приходилась значительная часть союзной коммуникации — несколько сот миль.
Должен оговориться, подводные лодки не играли решающей роли в прикрытии конвоев. К выполнению этой задачи привлекались чуть ли не все основные силы флота. Командующему флотом и его штабу приходилось разрабатывать и осуществлять весьма масштабные операции, в которых участвовали не только надводные и подводные корабли, но и авиация. И даже береговая оборона. Постепенно сложилась примерно такая принципиальная схема их действий.
Как только становилось известно о выходе очередного конвоя, штаб флота приступал к развертыванию выделенных для прикрытия сил. Первыми вылетали разведывательные самолеты, которые добывали данные о передвижениях противника, метеообстановке, границах льда на трассе и т. д. Затем бомбардировщики начинали наносить удары по вражеским аэродромам. Восточнее острова Медвежий конвой уже прикрывали североморские эсминцы и самолеты-истребители. В поиск подводных лодок противника последовательно включались самолеты и сторожевые корабли, потом малые охотники. При приближении конвоя к порту назначения приводились в боевую готовность специальный отряд поиска и сопровождения отставших транспортов, а также аварийно-спасательные средства. На подходах к Кольскому заливу и горлу Белого моря усиливалась дозорная служба. В местах повышенной минной опасности производилось контрольное траление фарватеров.
Поделиться книгой: