Зона риска

— Вот видишь... Почему же мы должны своим сыновьям создавать тепличные условия? Или они глупее нас?

Хотя Иван Петрович и Стариков беседовали вполголоса, Роману в его комнате все было слышно.

— Твой возглас скорее эмоционален, нежели доказателен. — Голос Старикова звучал укоризненно.

— Между прочим, — вмешалась Марья Романовна, — мой отец, в честь которого мы назвали сына Романом, в таком возрасте по комсомольскому мандату уехал в далекую деревню красным избачом, и в него стреляли кулаки.

Деда Роман никогда не видел — он погиб в Отечественную войну под Сталинградом. Ушел на фронт добровольцем в уже пожилом возрасте, хотя и имел, как тогда говорили, броню. У матери была фотография — пожилой лейтенант с кубиками в петлицах, со строгим взглядом. Таким и виделся Роману дед, когда он думал о нем. Каждый год Девятого мая отец, мать, Роман и Лина, вливаясь в нескончаемый поток людей, шли к могиле Неизвестного солдата, чтобы положить на строгий и печальный гранит алые гвоздики. Они не знали, где похоронен Роман-старший, известно было только, что где-то на волжском берегу, но казалось, что он лежит здесь, в самом центре страны, укрытый навсегда, навечно гранитной плащ-палаткой.

Дмитрий Ильич снова сказал:

— У твоего отца, Маша, тоже было время, когда рано взрослели. Разве можно сравнивать тридцатые-сороковые с семидесятыми? Посмотрите на нынешних студентов — в джинсах и всяких мини. Читаешь лекцию, а перед тобой выставка, извини, Маша, стройных ножек.

— Если ты еще замечаешь, что у девушек стройные ножки, значит, до старости далеко.

Марья Романовна шутила — это слышно было по тону, у нее было хорошее настроение.

«Молодец, мама», — подумал весело Роман.

Профессор Стариков ему всегда нравился. Но все-таки была и обида — мог бы с бо́льшим доверием относиться к нему, Роману, и к его ровесникам. Кто-то придумал это первым: «Наше время... ваше время...» Ведь не мы выбираем время, оно выбирает нас.

— Ты нас не отговаривай, Дмитрий Ильич, — сказал Иван Петрович, — мы уже все решили. Ребята у нас самостоятельные, да и не можем мы всю жизнь стоять у них за спиной. И ты в случае чего им поможешь.

— Решили так решили, — покачал головой Стариков, — вам виднее, но я считаю необходимым предупредить.

— Ничего, посмотрим заодно, насколько им можно доверять.

— Опасный эксперимент.

Стариков и в жизни, и в научной работе был упрям до невозможности.

— На той грани, когда дети становятся взрослыми, ничего простого не бывает.

Роману подумалось, что нехорошо вот так, тайком, слушать разговор о себе. Он нарочито громко закашлялся, потом сказал:

— Мне все слышно.

— А мы ничего от тебя не скрываем, — отозвался отец, — речь идет о тебе и Лине, поэтому секретов от вас нет. Зайди сюда.

Родители и Стариковы пили чай. Иван Петрович терпеть не мог спиртного, в их доме гостям предлагался только чай или кофе. Правда, отец привозил иногда из командировок бутылки с яркими этикетками — подарки друзей, сувениры, — они плотно заполнили полки домашнего бара, их годами не трогали, потому их и собралось много. «Наш НЗ», — смеялась мама.

В столовой плавал сизый дым — Стариков много курил. Мама хлопотала с чаем, отец устроился в любимом кресле с жесткой спинкой, он не привык к современной мягкой мебели, говорил, что она размагничивает человека, заставляет его концентрировать внимание на удобствах, без которых вполне можно обойтись.

— Садись с нами, — показал отец Роману на стул и неторопливо сказал: — Ты, Роман, конечно, понимаешь, что нам непросто решиться на такой шаг. И дело не в том, что для меня эта командировка представляет особый научный интерес. Я могу и отказаться, меня поймут, поедет кто-нибудь другой, есть, к счастью, кому. За границей я бывал неоднократно и, ты это знаешь, не отношусь к числу тех людей, которые ради зарубежных вояжей готовы все бросить. Да я и не в вояж собираюсь — работать...

Отец помолчал, подбирая нужные слова, хотя Роман и понимал, что он уже все продумал. Мама перестала разливать чай. Даже Стариков погасил сигарету.

Роман почувствовал, что именно сейчас родители хотят сообщить о своем решении. Он догадывался, каким оно будет. Радовало, что доверяют, считают уже взрослым, самостоятельным. Но в то же время где-то в потаенных уголках души тлело сомнение: ну как они с Линой одни целый год? За себя Роман не очень опасался, он уже привык к тому, что родители прислушиваются к его мнению. Так было, например, когда он после восьмого класса неожиданно для всех решил пойти учиться в ПТУ, Отличник, чемпион района по боксу среди юношей в среднем весе, можно сказать, гордость школы — и в ПТУ? К тому же он хорошо знал французский язык, отец дома часто говорил с ним на французском.

Было тогда много охов и ахов, классная руководительница специально приезжала к Ивану Петровичу, директор школы приглашал к себе Марью Романовну.

— В ПТУ идут одни хулиганы, неисправимые, — утверждала супруга профессора Старикова Нелли Николаевна, или, как ее звала Лина, «дама Н.».

— Когда вы были в последний раз в ПТУ? — поинтересовался Иван Петрович.

— Я счастлива, что судьба избавила меня хотя бы от этого испытания, — трагическим тоном ответила «дама Н.». Она всегда страдала нервно и страстно, была в постоянной обиде на судьбу и на жизнь. Почему — Роман не мог сообразить, хотя и старался. У Нелли Николаевны, как ему казалось, имелось все необходимое для безоблачного счастья. Правда, у Стариковых не было детей, зато «дама Н.» очень любила свою собачонку Ниточку — страшненькое, удлиненное существо, действительно напоминавшее вытянутую нить.

Профессор Стариков обычно снисходительно относился к страданиям супруги. Роману даже казалось, что привык к ним и не принимает всерьез.

Словом, было много разговоров и «военных советов» за вечерним чаем. Отец молчал, мать пыталась выяснить причины, толкнувшие Романа на такой шаг, Нелли Николаевна произносила страстные монологи, Роман твердо стоял на своем. Он уже побывал в профессионально-техническом училище при крупнейшем в стране автомобильном заводе, походил по мастерским, познакомился с ребятами. ПТУ вместе с профессией давало и общее среднее образование. Роман твердо знал — это то, что ему нужно. И был благодарен отцу — в пору окончательного решения Иван Петрович поддержал его,

— Каждый выбирает свою дорогу в жизнь. — Профессор Жарков иногда любил звучные фразы.

— Но не такую же! — нервно вскрикнула «дама Н.».

— Чем она хуже других? Я пришел в науку с колхозного поля. Однажды загнал трактор в гараж, помылся, приоделся и уехал сдавать вступительные экзамены в университет... Мой сын придет в науку, если захочет этого, из заводского цеха. Каждый выбирает себе дорогу... — повторил отец, потом добавил: — Достойную себя.

Роман настоял на своем, и это было первое в его жизни по-настоящему важное решение.

Теперь учеба была уже позади — Роман заканчивал училище, осталось всего несколько месяцев. Работать собирался на родном автомобильном заводе. Он в училище был среди первых, поэтому получал право сразу же поступать в вечерний институт.

Одним словом, Роман считал себя уже вполне взрослым, и споры о том, можно или нельзя родителям уехать на год, вызывали у него чуть ироническое отношение. Тревожила только Лина — девчонки в ее возрасте — а она училась в девятом классе — становятся, как заметил Роман, немного странными. Лина часто и без видимых причин вспыхивала, по пустякам раздражалась, иногда ночи напролет читала, а то вдруг собиралась на стометровку — там у нее объявились друзья. И хотя отзывалась она о них пренебрежительно, однако Роман замечал, что порою ее очень тянет на вечернюю улицу, и тогда домашние задания делаются кое-как. Сумеет ли он влиять на Лину, остаться с сестрой хорошими друзьями, как всегда было раньше?

— Очнись, Роман Иванович, — вдруг услышал он требовательный голос отца.

Роман действительно так задумался, что едва не пропустил самое главное, то, ради чего и собрались они все вместе в этот вечер.

— К зарубежным поездкам я действительно отношусь спокойно. И я знаю, что рано или поздно тебе придется научиться жить самостоятельно, уметь принимать решения, иметь мужество отвечать за них. Я убежден, что лучше это начинать делать раньше, чем тогда, когда уже поздно и жизнь оставила нужную отметку позади. Одним словом, если у тебя не будет серьезных возражений, мы с мамой решили принять предложение о командировке.

— Папа... — начал было Роман.

— Нет, погоди, не торопись с ответом! Взвесь все, прикинь свои силы, сынок. Быть самостоятельным не шутка. Это когда родители рядом, очень хочется поскорее стать взрослым, и все кажется, что они мешают, вмешиваются не в свои дела. Не возражай, я сам пережил это, когда мне было столько же, сколько и тебе. Рядом с отцом, с матерью легко воображать себя самостоятельным... А когда действительно один на один остаешься с жизнью? Понимаешь, один на один!

— Отец...

— Ничего он еще не понимает, — пробормотал профессор Стариков. — Тут и в сорок лет хочется, чтобы был рядом кто-то сильный...

— В этом смысле Дмитрий Ильич прав, — поддержал его Иван Петрович. — Жизнь часто сравнивают с безбрежным морем... Так вот, рядом с каждым должен быть кто-то, кто в шторм бросил бы спасательный круг, а в туман указал направление к берегам. Не очень витиевато я говорю? — оборвал он сам себя и смущенно улыбнулся.

— Нет, отец. Я действительно все, все понимаю. И хотя нам с Линой будет трудно, мы будем очень скучать, но постараемся...

— Имей в виду, Роман: окончательное слово за тобой...

Так Роман принял второе в своей жизни важное решение. И если первое — об учебе в ПТУ — касалось только его лично, то теперь пришлось думать и о сестренке Лине, и о родителях, которые, конечно же, очень волновались за них, хотя и никак не показывали этого. Только «дама Н.» при каждом удобном случае изрекала что-нибудь патетическое о несерьезных родителях и самоуверенных детях.

Наконец настал и такой день, когда родители вместе с Романом и Линой поехали в аэропорт. Провожали Дмитрий Ильич, какие-то очень официальные товарищи, ученики Ивана Петровича. Было шумно, весело и бестолково. Навезли цветов, все давали какие-то советы, обещали присматривать за Романом и Линой, будто они маленькие несмышленыши. Мама стояла растерянная, она все как-то жалобно оглядывала Лину и Романа.

А Роману очень хотелось, чтобы никого не было, только отец, мама и сестренка. Ему казалось, что эти минуты по праву принадлежат лишь их семье. Зачем здесь столько людей? И почему все они говорят так нарочито бодро, что-то обещают, о чем-то напоминают?

— Не кисни, Роман. — Иван Петрович обнял сына за плечи, чуть прижал к себе. — Я уверен, у вас все будет тип-топ.

Он позвал Лину, отошел с сыном и дочерью в сторонку.

— Ты, Лина, остаешься за хозяйку дома, Роман за старшего. Поэтому прошу, многоуважаемая Лина Ивановна, слушаться брата.

Мощно шумели двигатели реактивных лайнеров, гигантские серебристые птицы круто уходили вверх, ныряли в синее небо. Другие, наоборот, коснувшись земли, долго по ней бежали — скорость нехотя отступала, гасилась бетонной полосой. Звучали на трех языках объявления по радио.

Чета пожилых иностранцев что-то спрашивала у пассажиров. Им указывали на окошко справочного бюро. Иностранцы оглядывались по сторонам — их переводчик убежал регистрировать билеты или еще куда-то.

— Помоги, — сказал отец.

Роман подошел к иностранцам, спросил, говорят ли они по-французски.

— О, молодой человек! — обрадовался строго одетый мужчина. — Как это любезно с вашей стороны!.. Им надо заплатить за перевес багажа, и они хотят знать, где находится касса. Роман объяснил и провел их до той точки зала, откуда была видна эта касса.

— Мы вам очень благодарны, молодой человек, — раскланялись супруги.

Иван Петрович слышал эти слова и, когда Роман подошел к нему, сказал одобрительно:

— У тебя, конечно, прононс не парижский, но понять можно.

Потом автобус увез родителей к самолету... Роман и Лина ждали, пока милый женский голос чуть интимно объявил, что Ил-18 совершил взлет. Они стояли на террасе аэропорта и видели, как ушел в небо, исчез за горизонтом лайнер Аэрофлота.

Вот и закончились все прощания, расставания, осталось ждать писем. Они приходили регулярно, раз в неделю, письма с обратным адресом африканской страны. Родители писали, что у них все в порядке, работается очень интересно, впечатлений масса. Прошло полгода, оставалось еще столько же. В специальном календарике Роман вычеркивал дни, ему казалось, что время движется слишком медленно.

Самостоятельная жизнь у них наладилась быстро, была построена по строгим законам. Роман у отца научился уважать разумный порядок, точность, обязательность. Часто звонил Стариков, и на все его вопросы Роман неизменно бодро отвечал: «У нас, Дмитрий Ильич, полный порядок!»

На удивление, Лина вела себя чуть ли не образцово — школа, занятия музыкой, три раза в неделю бассейн. И у нее все было в самом деле в порядке. А вот у самого Романа... Совсем недавно он познакомился с Инной. Или это было очень давно? Нет, это случилось месяц назад, хотя какое имеет значение, когда это произошло, если главным становится только одно: когда увидимся снова?

А теперь вот какие-то нелепые слова о ремонте, халтуре, обоях. И все это после прекрасного вчерашнего вечера, когда Инна разрешила проводить себя до подъезда своего дома, и они недолго постояли, поговорили, а потом она быстро поцеловала его в щеку, сказала: «Такой большой, а совсем ребенок...»

— Что она тебе сказала? — настойчиво спрашивала Лина. Роман не сразу вырвался из цепкого плена своих раздумий, удивленно посмотрел на Лину.

— Ну вот, — констатировала Лина елейным голоском. — Уже не узнает.

— О ком ты спрашиваешь?

— О той, которая говорит так мягко, так вкрадчиво, будто кошечка по коврику прогуливается.

У Лины в голосе звучала такая неприязнь, что Роман вначале удивился и только потом поинтересовался:

— А ты откуда знаешь?

Если быть объективным, то Лина довольно точно схватила манеру Инны разговаривать по телефону.

— Звонила утром, когда ты был в ПТУ.

— Тогда я совсем ничего не понимаю, — сокрушенно сказал Роман.

— Поймешь, да будет поздно, — пообещала Лина.

Девчонки иногда начинают говорить так же сварливо и назидательно, как некоторые взрослые, например, жена профессора Старикова, «дама Н.», Нелли Николаевна. И откуда у них это берется?

И НЕУДАЧНЫЕ ДНИ БЫВАЮТ ХОРОШИМИ

Писатель, книгами которого зачитывался Роман Жарков, назвал одну свою повесть странно, вкладывая особый, скрытый смысл в явно обозначенное противоречие: «Ничего нет лучше плохой погоды». Роман как-то выбрался из дома в мокрый снегопад и добросовестно протопал пяток километров пешком навстречу колючему, порывистому ветру, пытаясь понять, что в ней хорошего, в плохой погоде? И только много позже, после знакомства с Инной, он понял, что не одним лишь ясным солнышком хороша погода для человека.

Вот, например, тот памятный день — неудачный он был, побили его крепко, и настроение было препаршивое. В заводском Дворце спорта проходили соревнования по боксу среди учащихся ПТУ. Роман выступал за свое училище не очень удачно. По сумме очков он проиграл бой, хотя и был уверен в победе — соперник казался хлипким, вялым. Но на ринге паренька словно подменили, он обрушил на Романа град ударов, умело и очень технично атаковал, измотал и в конце концов навязал свою тактику боя.

За Романа «болели» ребята из ПТУ, он держался изо всех сил, но поделать ничего не смог. «Впредь злее будешь», — только и сказал тренер. Он, конечно, тоже расстроился. Поражение лишало надежд на призовое место. После боя Роман привел себя в порядок и, взвинченный, еще не остывший, остался посмотреть другие поединки. Прошел на трибуну для зрителей, отыскал свободное место. Думать ни о чем не хотелось, тело еще не остыло от ударов, болели мускулы, въедливо вертелась мыслишка: «Слабак, переоценил себя... Вышел покрасоваться! Хорошо еще, что без нокаута обошлось. А то лежал бы селедкой на ринге...»

Он не сразу обратил внимание на то, что его настойчиво и как-то очень по-свойски трогают за плечо. Потом не глядя пробормотал:

— Отцепись.

Подумал, что кто-то из товарищей по училищу подсел, чтобы утешить. А всякие сиропные успокоительные слова терпеть не мог. Отец всегда говорил: «Когда тебя крепко побьют, думай не о том, что больно, а как рассчитаться...»

— Не очень вежливо с вашей стороны, — услышал Роман.

Рядом с ним сидела незнакомая девушка. Когда она заняла это место, Роман не заметил. Он смутился:

— Простите, я думал, это кто-нибудь из приятелей.

— Так и быть, прощаю, — сказала девушка. И ехидно добавила: — Учитывая, что вам и так крепко досталось.

— Видели?

— Это было забавно.

— Кому как.

— Переживаете в гордом одиночестве? Не печальтесь — все еще впереди.

Девушка хорошо смотрелась в темно-синем спортивном костюме. У нее были коричневые глаза и светлые, как рожь осенью, волосы, рассыпавшиеся по плечам. Лоб прикрывала челка, ровно обрезанная у тоненьких бровей. «Где я ее видел?» — попытался вспомнить Роман. Не вспомнил. Впрочем, все современные девчонки очень похожи друг на друга, особенно когда появляется какая-нибудь новая мода — на джинсы, прически «под мальчиков» или еще на что-нибудь эдакое. Стандарт — великое дело...

— Мы с вами знакомы? — спросил он. И тут же извинился: — Простите за нелепый вопрос...

— Ведь вы Роман Жарков? — Девушка говорила так, будто они были действительно раньше, в какой-то прежней жизни, знакомы, встретились после нескольких лет разлуки и теперь заново узнают друг друга.

— Да. Значит, вы меня знаете?

— Не воображайте, что вы знаменитость. Все проще. — Девушка показала программку соревнований. — Средний вес, ПТУ при автозаводе... Только что вас гоняли по рингу.

— Спасибо, что не даете забыть эти волнующие минуты. Но вас я не могу вспомнить, — признался Роман. Его теперь не очень занимали соревнования, тем более что очередная пара сражалась как-то канительно, гулко обменивалась безвредными ударами, один из боксеров явно уступал своему противнику, и на него жалко было смотреть.

— Это потому, что вы меня видите первый раз, — объяснила девушка, ничуть не смущаясь. — Цените, я сама напросилась на знакомство.

— Но у меня такое ощущение, будто мы уже виделись.