Зона риска

— Сосна, Сосна, я — Ель, перехожу на прием...

Ела была — это знали все — любительница острых ощущений и сейчас закатывала от восторга круглые глаза.

— Спасибо, Ела, — галантно наклонил голову Князь.

— Пожалуйста, Князь! — Ела пританцовывала и никак не могла справиться с бурей восторга. — Ой, держите меня, я девушка честная!

Артем встряхнул одного из парней, приподнял его, поставил к стенке.

— Не надо, — испуганно пробормотал тот.

— Вмажь ему еще разик, — деловито посоветовала Елка, — для памяти. — Она наконец справилась со своими чувствами и перестала выбивать на асфальте дикий канкан.

— По-моему, достаточно. — Князь еще раз встряхнул свою жертву, потребовал? — Открывайте тачку, сударь.

У него был такой стиль — всем говорить «вы».

И, увидев, как перепуганно таращит на него глаза парень, успокоил:

— Не волнуйтесь, все уже позади...

Он помог открыть ключом дверцу «Жигуленка», втиснул в него, поддерживая за плечи, скандалистов, посоветовал почти заботливо:

— Посидите минут пяток спокойно, джентльмены, пусть шум в головке пройдет, а то еще поцелуетесь с самосвалом, а он большой...

Парни пришибленно молчали, им явно хотелось теперь поскорее убраться отсюда.

Зато в очереди весело смеялись, все оживленно переговаривались — Артем явно нравился ребятам, не каждый из них решился бы на такую схватку.

— И вот еще что, — добавил Артем. — Не ищите больше в наших краях острых впечатлений, они вам могут обойтись гораздо дороже, нежели сегодня.

Князь сам не был искателем случайных приключений, он был, по его словам, рыцарем удачи.

«Жигуленок» раздраженно фыркнул и тихо пополз вдоль кромки тротуара. Князь занял свое место в очереди. Это, по мнению Мушкета, было уже ни к чему, ибо Князь завоевал право войти в бар без очереди — никто из ребят и слова не сказал бы. Тем более что Ваныч, видевший все через стеклянное окошко, делал рукой какие-то неопределенные жесты, то ли приглашая Князя проходить, то ли извиняясь перед ним за то, что позарился на пятерку.

Впрочем, такие инциденты случались редко, Князь избегал драк. Он был высоким, темноволосым, ходил деловым, пружинистым шагом, легко вступал в разговоры, хотя и произносил слова о еле уловимым высокомерным оттенком.

Девчонки находили Князя красивым, ребята считали его красавчиком. Иные хотели бы дружить с ним, другие в душе презирали. Но на Оборонной — и это знали все — был он сильной личностью. Да, Князь вполне мог бы править на территории влево и вправо от бара, и с этим Мушкет ничего не поделал бы, хотя и считал, что с соперниками по влиянию может быть только один разговор — в темном переулке без свидетелей.

Но здесь был не тот случай. Артем Князев в дела Мушкета не вмешивался, влияния его не оспаривал. Более того, на «пятачке», о котором еще речь впереди, совместные действия о Князем иногда приносили Мишелю десятку-другую.

У Князя были какие-то свои интересы вне Оборонной. Разное поговаривали о его друзьях, которых звали фирмачами. Князь не баловал своим вниманием стометровку и бар «Вечерний», часто мог не появляться вообще неделю-две, и его отсутствия не замечали: он был вроде и не из своих, и не из чужих.

Однажды в том же баре «Вечернем» после нескольких коктейлей Ела откровение намекнула Князю, что не прочь выйти прогуляться с ним, тем более что «ночь такая лунная».

— Нет, Елочка, — равнодушно сказал Князь. — Вечер у меня уже расписан...

— Как хочешь, — не обиделась Ела. Она вообще обижалась редко. — Я подожду.

— Боюсь, Мушкет неправильно поймет. Или, наоборот, правильно.

— Видала я Мушкета... — эмоционально ответила Ела. — Ходит следом... Только других ребят пугает, дьявол низкорослый.

— Раз ходит, значит, любит, — нравоучительно заметил Князь. — Смотри не проморгай свое счастье.

— Видала я...

Еле иногда лень было произносить длинные фразы, и она поддерживала беседу с помощью энергичных «видала», «поняла», «отклейся» и других слов, которые произносила то равнодушно, то с гневом — как того требовали обстоятельства. Голос у нее был звучный — красивое сопрано, и она умело использовала его богатые возможности для отражения движений души.

— Присмотрись еще. — Артем разговаривал с Елой так, как говорят с маленькими, и ей это нравилось. — Тебе замуж надо, а из Мушкета знаешь какой муж получится? Что с кого снимет — все в дом принесет...

Еле не хотелось больше продолжать разговор на эту тему. Она понимала, что Князь иронизирует, но не была уверена, что может достойно ответить на его ухмылки.

— Ладно, Князь, — сказала она. — Кое-что и мы знаем, не такой ты уж чистенький.

— А вот это зря, — помрачнел Князь. — Я в ваши дела не вмешиваюсь, не суйтесь и в мои. Знаешь, что с любопытными бывает?

— Слушай, Князь! — оживилась на мгновение Ела. — А правду говорят, что ты можешь достать комбайн?

К сельскохозяйственным угодьям эта машина не имела никакого отношения. «Комбайн», о котором говорила Ела, — это джинсы, куртка, накидка и шляпа — все из джинсовой ткани.

— Катись к своим, — грубо оборвал Князь. — Не вынюхивай.

Ела не совсем поняла, отчего психует Князь, и оскорбленно отвернулась, подсела к компании Мушкета.

За покладистый характер Елку на Оборонной любили. Она была из тех девчонок, которые изо всех сил гнались за модой, но догнать ее не могли. Вот, к примеру, мини-юбки уже вышли из моды, однако Ела упорно не хотела этого замечать. Какой-то неосторожный поклонник однажды сказал, что в мини она как греческая богиня.

— Они, эти богини, ходили в туниках до пят, — ехидно заметил кто-то из завсегдатаев бара.

— Это верхняя одежда, — безапелляционно заявил знаток, — а я имею в виду ту, что была под туниками.

Артем Князев, слышавший разговор, пробормотал:

— Чушь какая-то...

Он был эрудитом, Артем Князев, мог легко и непринужденно поддерживать разговор на любую тему. И еще он был современным до кончиков пальцев — суперпарень, временами очень свойский, а иногда даже будто сошедший с глянцевой обложки иностранного журнала.

Оборонная — наша улица, и об этом известно всем вокруг нее. На ней можно быть своим, но можно, живя в одном из ее домов, все равно оставаться чужаком.

Быть чужим на улице, где живешь, плохо.

Князя здесь знали.

Мушкет был здесь свой.

Ни у кого не вызывало сомнения, что Ела Анчишкина своя — ближе некуда. Своими были и многие другие, каждый вечер выходившие шлифовать асфальт Оборонной. Здесь все знали всех. И если появлялся неизвестный — не просто случайно или по делу проходил улицей Оборонной, чтобы навсегда затеряться в лабиринтах других улиц, если появлялись незнакомый парень или девчонка и задерживались у комиссионки, или у «Арктики», или у бара «Вечерний», — их замечали и долго изучали, прежде чем принять или отвергнуть.

А вот Роман Жарков жил на Оборонной и все равно оставался здесь чужаком. Ребята относились к нему так, словно он обитал где-то в другом конце города.

ТРУДНЫЕ РЕШЕНИЯ РОМАНА ЖАРКОВА

— Попросите, пожалуйста, к телефону Инну.

— Инесса, тебя, — услышал Роман приглушенный расстоянием мужской голос.

Когда телефонная трубка отложена в сторону, кажется, что собеседник находится далеко-далеко. Но Роман знал, что улица Инны всего в двух шагах от Оборонной, — вчера она разрешила проводить ее до подъезда. Вчера был очень хороший, ну прямо прекрасный вечер.

— Слушаю... — Голос Инны прозвучал ровно и безмятежно.

— Это я... Звоню, как условились!

— А-а, я не ожидала, что вы так быстро откликнетесь на мою просьбу о ремонте квартиры. Но вы позвонили слишком рано.

— Какую просьбу? — опешил Роман.

— Я еще не решила окончательно. И конечно, для меня дороговато...

— Что за чушь? Это ведь я, Роман!

— Позвоните, пожалуйста, завтра. Примерно в это же время я буду дома...

Он услышал, как Инна сказала кому-то: «Договорилась тут с одним халтурщиком, чтобы обои переклеил». Потом трубку положили, что-то щелкнуло, заныли прерывистые гудки.

Роман в недоумении уставился на телефон. Трубку он все еще держал в руке.

— Что, съел? — ехидно спросила Лина. Она, конечно, прислушивалась к разговору, делая вид, что убирает комнату.

— Не лезь не в свои дела, — строго сказал Роман. Он помрачнел, не зная, как объяснить непонятное поведение Инны. Она не могла его не узнать. Сама ведь просила звонить почаще...

Лина дотошно допрашивала:

— Что она тебе сказала?

— Почему это тебя интересует? — рассердился окончательно Роман.

— Хочу перенять опыт, как отшивать слишком назойливых кавалеров.

— Отстань, — попросил Роман. — И без тебя тошно.

— Все-таки она тебе что-то тако-о-е сказала! — Лина никак не могла успокоиться.

Метелка в ее руке энергично летала по книжным полкам — когда Лина убирала в квартире, пыль везде стояла столбом.

Вообще-то у Романа хорошие отношения с сестрой. Лина младше его на два года, и он считал, что должен заниматься ее воспитанием. Об этом просил и отец, когда уезжал с мамой за рубеж: «Ты, Роман, уже взрослый. Прямо скажи, можем ли мы спокойно оставить вас вдвоем на целый год?»

Роман знал, что родители готовятся к длительной командировке. И вопрос отца не застал его врасплох. Он давно уже все продумал, взвесил.

— Конечно, — твердо сказал. И солидно добавил; — Тебе не стоит отказываться от интересной работы.

Отец, видно, и не ожидал другого ответа. О такой командировке он мечтал давно и, конечно, очень хотел поехать в эту африканскую страну вместе с мамой.

Жарков-старший вошел в науку, как он сам говорил, через Сибирь и Дальний Восток. Он мало походил на ученого, какими их изображают в кинофильмах. Внешне неуклюжий, неповоротливый, сохранивший привычки и внешний вид колхозного механизатора (он и в самом деле был в юности трактористом), Иван Жарков исходил в экспедициях огромные пространства на восток от Урала. Практика дала материал для фундаментальных исследований. Свою кандидатскую диссертацию Жарков-старший писал на привалах, у костров, в промежутках между экспедициями. Иван Петрович стал доктором геологических наук и профессором в тридцать с небольшим. На его открытия ссылались в своих трудах многие ученые, крупнейшие университеты мира считали за честь пригласить профессора Жаркова для чтения лекций.

Марья Романовна познакомилась с Жарковым во время одной из его экспедиций. Жарков набрел тогда со своей партией на затерянное, укрытое тайгой сибирское село. Он простудился, свалился с воспалением легких. Пришлось оставить его в таежном селе на несколько дней. Экспедиция ушла дальше, время терять было никак нельзя, наступала зима. Местная фельдшерица Маша оказалась прилежной сиделкой. Несколько ночей она не отходила от метавшегося в бреду Жаркова.

Иногда Жарков, очнувшись, в испуге спрашивал:

— Вы здесь?

Ему все казалось, как вспоминал он потом, что, если Маша хоть на минутку оставит его, он из болезни не выкарабкается.

Через неделю Жарков встал на ноги и, опираясь на плечо Маши, вышел на резное крылечко, Был осенний вечер, выцветшее за лето солнце тусклым пятаком катилось за пики сосен. Порывистый ветер гнал по земле жухлый лист. Деревенька была маленькой и безлюдной, и не верилось, что где-то есть большие города на обжитой, приветливой земле. Иван Жарков всегда был своим человеком в тайге, он лишь посмеивался, когда слушал рассказы бывалых товарищей о том, как иногда в дальних экспедициях одиночество и тоска берут верх над человеком, и тогда сжимается сердце, небо опускается на землю, неясная опасность вытягивает нервы в струны так, что они звенят.

Но что-то похожее произошло с ним сейчас, и пространства, всегда манившие его, почудились ловушкой, из которой в одиночку не выбраться. На душе было лихо.

Фельдшерица Маша осторожно сняла руку Жаркова со своего плеча:

— Попробуйте стоять сами — вы теперь уже почти здоровы.

— Я не смогу.

Жаркову и в самом деле казалось, что, стоит лишиться хрупкой опоры, он упадет и больше не встанет.

— А вы все-таки попробуйте.

— Без вас я никуда, — твердо сказал Жарков. — Вы теперь будете со мной всегда. Я еще вам не сказал, что вы выходите за меня замуж?

— Не шутите так, Иван Петрович...

— И не думаю. Наша экспедиция ищет золото, и, кажется, я нашел настоящий клад — вас. Соглашайтесь...

Ни разу в жизни Иван Петрович Жарков не пожалел о стремительном решении, принятом тоскливым осенним вечером в таежной глухомани. Может быть, это было у них, у Жарковых, в роду — принимать решения быстро и твердо?

Маша стала Жаркову верной спутницей на многие годы. Она окончила медицинский институт, и конечно, в длительных экспедициях мужа ей всегда находилась работа. Иван-да-Марья — так называли их друзья.

Раньше, когда жива была бабушка, Роман с Линой во время отлучек родителей оставались под ее надзором. Но вот уже два года, как бабушки не стало.

Проблема «оставлять — не оставлять» обсуждалась долго и всесторонне. Однажды в гости к Жарковым пришли очень близкие друзья дома — профессор Дмитрий Ильич Стариков с супругой. Они решительно советовали Ивану Петровичу и Марье Романовне отказаться от поездки — «у детей трудный возраст».

— Они уже не дети, — возражал Иван Петрович. — В их возрасте я самостоятельно зарабатывал себе на жизнь.

— Это было другое время, — не соглашался профессор Стариков. — Война нас сразу сделала взрослыми.

— Все дети когда-нибудь становятся взрослыми. — Иван Петрович добродушно улыбался. — Помню, когда мне было столько же, сколько сейчас Роману, я в колхозе уже землю пахал.

Профессор Стариков тоже улыбнулся:

— В сорок седьмом я пришел на завод учеником слесаря.