Письмо самому себе: Стихотворения и новеллы

ТОСКА

ТОСКА

Это вьюга над камнем лежачим. Он под снегом, а слышит лежак, Как мотается в свисте лешачьем Над забытой поляной лозняк. А потом у холодного мая Так хорош вечеров изумруд: Звезды бледную зелень ломают, Шевельнутся и в листьях замрут. Перед августом ночи как уголь. Но бесшумные крылья зарниц Распахнутся, от гнева, с испугу ль, Как у стаи бессонных жар-птиц. Костяника поддельным рубином Заалеет в усталой граве. Хорошо в сентябре паутинам Пролетать серебром в синеве. А по осени ветер вернется, Затоскует, помнет облака, Завихрится в небесном колодце… Заговорное слово кладется На тоску: «Камень бел у песка, Под песками змеею тоска…» До нее не достать – глубока.

РОДИНА

…И взлетает мяч Навзикаи…

Ю.Терапиано

Мяч взлетает в руках Навзикаи… О, бездомный Улисс, посмотри, Как на нежных щеках возникают Лепестки розоперстой зари. Благосклонны и люди, и боги; Навевает зефир теплоту. Так зачем же ты парус убогий Снова ладишь на утлом илоту? Камениста и скудна Итака: Это скалы уступами вниз… Но от брега блаженных Феаков К ней вернется усталый Улисс.

УТРО НА БРОДВЕЕ

Как окна темного собора – Пролеты улиц на восток. Сереет ночь. Теперь уж скоро. Но срок потемкам не истек: Еще с досадой и устало, Желтея, светят фонари; Ледок, нетоптаный и талый, Неоном огненным горит. За черным переплетом сада, Как темный щит, блестит вода. Висит тяжелою лампадой Большая тусклая звезда. И на Бродвее наяву, На краткий миг, я вижу четко Гранит, чугунную решетку, Зарю и бледную Неву.

* * *

Во тьме зеркала, точно лед под мостом, И время кукует настойчиво в зале. Я сам не поверил бы, если б сказали, Что жизнь – как бессонница в доме пустом. Размеренный маятник, скрип, и за этим Чуть слышный, но вкрадчивый звон тишины. Мы путаем долго, пока мы не встретим Простого решенья, и вот решены Все прежние «дайте», «хочу» и «мне надо». Не надо. Не будет дано. Это ночь. Бессонница, время, бегущее прочь, И отсвет фонарный из голого сада.

ОТРАЖЕНЬЯ

СИБЕЛИУС

Туонела – страна мертвых.

Калевала

Сумрачные северные ели Встали у несчитанных озер. Девы леса валуны одели В домотканый моховой ковер. Утром это – свежесть смоляная, Сладкий запах клевера с полян. Но колдует вечером, я знаю, Цепкими волокнами туман. Где-то тут же, рядом, недалеко, За какой-то тонкою чертой, Рвется к нам и плачет одиноко То, что стало памятью простой. Тише! Сядь над каменным обрывом, Слушай звоны северной струи: Дунет в елях тягостным порывом И глаза откроются твои. Жалобой протяжной вырастая, Из ночных холодных камышей Выплывет медлительная стая Туонельских черных лебедей.

ГОФМАН

Мы отправимся в гости к патрону В старомодный его городок. Где на башнях заснули вороны, А юстицрат напудрен и строг. Совершенно особого рода Путешествие в эту страну: Дать веселому бреду свободу И пуститься в его глубину. Будет бред в романтическом стиле: Бой часов будет важен и глух; Жестяной, на готическом шпиле, Принатужившись, капнет петух. Неожиданно явят предметы Совершенно особенный лик. Но с неважной подробностью этой Ты, конечно, освоишься вмиг. Мейстер Гофман учтиво смеется: «Так и знал, что вы будете тут!..» Он горшки золотит, и уродцы В них под крышкой стеклянной растут.

ШЕСТАЯ СИМФОНИЯ

Первый лемур

Кто строил дом такой плохой

Лопатою и ломом?

Хор лемуров

Не беспокойся, гость немой,

Доволен будешь домом!

Гёте. «Фауст», часть вторая

1

В преддверьи усыпальницы, в пещере, – Преддверье смерти – сумерки стоят. Квадратной стерегущей пастью двери Распахнуты в живой зеленый сад. В саду она. Но ведомо лемурам, Чьи докатились до предела дни. И вот исходят, серы и понуры, Из стен сырых и сумерек они. И станут в круг, и заклинают хором, И снова ходят, ищут и зовут. Глаза их пусты. Руки их не скоры, – Но неизбывней неразрывных пут.

2

«…Кто строил дом такой плохой?..» Откуда эти строки? Как отзвук дальний и глухой, Они твердят о сроке. – Напрасен дней привычный лёт И золото восходов. Тебя уже избрал и ждет Хозяин черных сводов. В моем саду поставлен склеп, Но сад живет и зелен. О, как жесток и как нелеп, О, как конец бесцелен! – По капле жизнь течет твоя, Как кровь из жил открытых. Сладка незримая струя Для наших ртов несытых. Бродя бесцельно, нахожу Себя пред этой дверью. Я вижу страшную межу, Но я шагов не мерю. – Но ты идешь к себе домой… Лемур, не звякай ломом! Не беспокойся, гость немой, Доволен будешь домом…

3

Закат и осень золотые, И ветер тоже золотой, Когда он в заросли густые Впорхнет, осыпанный листвой. Балкон, и время листопада, И позабытая скамья. С моим последним другом, садом, Сегодня попрощаюсь я. Мне клен неспешно машет лапой, Как будто хочет приласкать. Ты, боль, по сердцу не царапай: Сегодня – надо перестать… Ловлю шагов неясных звуки, – Но ветер ринется ко мне, Холодным ртом целует руки И сеет шелест в тишине, Как будто заглушить он хочет, Заботливый и нежный брат, Шаги крадущегося ночью, Как тать, проникшего в мой сад. Но пусть! И я цветком осенним Склонюсь, бессильная, к земле, И ночь меня покроет сенью И растворюсь я в серой мгле.

4

Огни, цветы, круженье И пестрый хоровод. Пускай мое мгновенье Плывет, плывет, плывет! Гирляндами повисли По залам фонари. И сердцем я, и мыслью Твержу себе: «Гори!» За черной маской маска На празднике скользит. Но знаю я – развязка Теперь мне не грозит. Теперь я вся из воли, Прошел мой темный бред. Теперь я скрытой боли Сама кладу запрет. Я вся – борьба и вызов Следящему за мной… Зачем вдруг с карнизов Сорвался ледяной Порыв, и бледны лица, И гаснут фонари? Зачем в окно глядится Свинцовый лик зари?..

5

Из черных масок плотен круг: Они ее с собой ведут. Нерасторжима цепь их рук, Необоримо-тяжких пут. Они уходят в темноту. Как шорох листьев их рассказ: «Я выпью тела теплоту…» «Я занавешу окна глаз…» «Я обману и скрою слух…» «Я обесцвечу розы губ: Да будет нем, и слеп, и глух, И хладен так, как должно, труп…» «Но сердце, – сердце только Он Остановить имеет власть: Жених, кто тайной окружен, Пред кем должны лемуры пасть…»

6

Пришли. Как пыль легли, забились в щели. Она одна в неверной полутьме, Без памяти, без ужаса, без цели. Как сад, готовый к мертвенной зиме. И только сердце, неустанный сторож, Тревожит стуком каменную тишь. Увы, ты, Темный Гость, его поборешь. Ты, сердце, тоже скоро замолчишь. И вот уже за самою спиною, Как черный исполинский нетопырь, Как зыбкий плащ, забытый темнотою, Как паука раздувшийся пузырь… Обнял. И впился. В долгом поцелуе Душа и смерть. Не надо, не тревожь: Спусти завесу. Глухо сад бушует. Светает. В облаках озябших дрожь.

ЗВЕЗДНАЯ ПТИЦА

* * *

Розовым по небу полосы. Хочет сказать про звезду Ломким стеклянным голосом Птица в продрогшем саду. Хрупко по мокрому гравию В воздухе сонном — шаги. Листья завесами ржавыми С кленов свисают из мги. Стой! Точно взрывом, рассеяны Искры играющих брызг: Это — из дымной расселины – Золотом плавленым – диск!

ЧТО БЫЛО С МЕСЯЦЕМ

Он вышел, с натуги багровый, С подвязанной косо щекой, Уселся над лесом, и кровью Истек, и, блестящий такой. Отравился в путь. А прохлада Ночная ласкала его. Но выше ему было надо Светить золотой головой. Никто не мешал. Успокоен, Он пристально сверху смотрел, Как в озере был он удвоен И в стеклах, холодный, горел. Но в пятом часу застеклянил Пространное небо рассвет. Не сдался еще на поляне Насвеченный месяцем след. Потом рассвело. И, вставая, Все заняты были своим. И месяц, ненужный, истаял, И, белый, сквозил голубым.

ДЕТСТВО

Домовитым, ласковым уютом Сумерки ложились по углам. Мы тогда назойливым минутам Не вели отсчета по часам. В сумерки немного непохожим. Сказочным казался старый дом. Помнишь, дверь зияла из прихожей Черным угрожающим пятном? Но, стуча заслонкою тяжелой, Торопясь завиться в дым седой, Хохотал в печи огонь веселый, Потрясая рыжей бородой. Васильком в узорах снежной пыли Синий Сириус в окне дрожал. Засыпая, мы за ним следили Из-под теплых, мягких одеял. И во сне видали райский терем И звезду любимую свою, Как она ручным, пушистым зверем Бегает по горницам в раю. Поздним утром розовое солнце Белые стеклянные цветы Осторожно отблеском червонца Озаряло, – помнишь это ты? И когда уйду в туман жемчужный, Это всё, – как отсвет золотой, – Что от жизни длинной и ненужной Унести хотел бы я с собой.

ЗВЕЗДНАЯ ПТИЦА

Кончено. Вызрел и вывезен плод. Листьев покорен медлительный лет. Долго не меркнет багровый закат. Медленно чахнет заброшенный сад Встань под холодным и мокрым стволом. Встань и помедли и ты перед сном. Дали яснее видны в холода. Ясно и тихо всё, как никогда. Скоро засветит на небе ночном Звездная Птица туманным крылом. Звездная Птица опустит свой клюв. Тонкую шею к земле изогнув. К сердцу и кленам приникнет зараз: Ясен и короток звездный приказ. Листьям не больно желтеть и слетать. Кончено. Холодно. Хочется спать.

* * *

Ночью no-зимнему небо затлело Россыпью звездных колючих огней Инеем хрупким и иссиня-белым Утро одело траву до корней. Пусть еще мир остается зеленым, Пусть припекает по-летнему днем; За ночь одну почервонели клены. Вспыхнул осинник багровым огнем Я собираю последние розы. Медлю под вечер в осенних садах. Желтая проседь в плакучей березе. – Это – как снег у тебя на висках. Белым по синему стынут громады Тяжких, как мрамор, крутых облаков. – Это уже холодком, не прохладой… Тише и тише. Теперь ты готов.

* * *

Чувствуешь – тело тяжелое За ноги держит земля? Встань, запрокинь свою голову Позднею ночью в поля. Это поля запредельные, Звездный волнистый ковыль. Дальней дорогой расстелена Тонкая млечная пыль. Давит обузою жадною Плечи земная душа. Льется усталость прохладная Белой рекой из Ковша. Что-то дрожит и колеблется. Взмыть бы, вздохнуть и взмахнуть… Крыльями Звездного Лебедя Смерть распахнула твой путь.

СТИХИ О ПОЭТЕ

СТИХИ О ПОЭТЕ

Со зрачками пустыми невидящих глаз, Растворяясь в потоке предметов, Он ловил и предметы, и призраки фраз, Проплывавшие где-то в поэте. Во блаженном рассеяньи боком толкнул – Без поклона – знакомую даму, Но запомнил глаза, и пропеллера гул, И огни пробегавшей рекламы Заглядевшись на облачно-синюю твердь, – На араба с летящим бурнусом, – Он едва не обрел себе жалкую смерть Под трубящим слоном автобуса. В направлении смутном куда-то домой Изучал на витринах ненужный Абсолютно ему пылесос и трюмо. Но забыл запасти себе ужин. И когда на углу засветился фонарь Бледной зеленью – газовым светом, – Он, довольный, сосал прошлогодний сухарь. Дописав окончанье сонета.

* * *

Земля задыхалась. Но капали В потемки над городом жадным Падучие буквы реклам. Земля задыхалась. По кабелям, – И без кабелей, – в выси прохладной Бил в уши настойчивый гам. Но не было жизни насыщенней, И острей не натягивал нервов И не был бешеней бег. Чем в дни до величия хищные. Чем в еще небывалый и первый, В мой бьющий безумием век. А ночью торжественным пологом Текли по бездонному своду Стихи пламенеющих строф. И только поэты-астрологи Принимали по звездному коду Далекий сигнал катастроф.

1933

Видали ли вы, как сейсмографы Ловят землетрясения незаметную дрожь, Выводя на барабане в безмолвии погреба Линию пульса – волнистую дорожку? Заводное сердце прибора Отстукивает стальной такт, А где-то по скатам горным Низвергается грузно раскат. Но точней гальванометров одержимый, В общежитии именуемый: поэт, Ибо слышит он, как шагами незримыми Печатает будущее след. Он слышит: из черных глубин Апокалипсиса Сквозит ледяной электрический ветер. И поэтово сердце раскаливается Аудионом радиосети. Внимание! Указатель дрогнул, и вертится В миллиметровом кружеве барабан. Регистрирую время: девятьсот тридцать третий. Отмечаю: близится ураган. 1933

РЕВОЛЮЦИИ

Шаг вперед – два шага назад.

В.Ленин.

О, век Маратов и Бастилий. Знамен и шапок алый мак! На смену обреченных лилий Вздымаешь ты свой дерзкий стяг. Идут века. Они уносят Твои наивные мечты: Опять, как прежде, хлеба просят При забастовках те же рты. И снова улицам взмятенным Грозит багровый отсвет твой: Грозишь двухсотым миллионом И пентаграммой над Москвой. Но есть бессилье роковое В делах твоих любимых чад: Твое решение простое: Ты – «шаг вперед и два назад». И вот итог твоей работе. Итог один во все века: Лавуазье – на эшафоте, И Гумилев – в тюрьме Чека.

ЖИЗНЬ

Михаилу Эйшинскому

1

Она уходит в самом деле быстро: Считаюсь с тем, что молодость прошла. Совсем как детство: как-то между прочим. И передо мной стоит одна лишь юность. Как день вчерашний, в памяти свежа. Оно понятно: юность – мастерская. (Увы, кустарная), Где личности пришлось Из матерьялов сборных создаваться. – Так лепит дом ручейный червячок: По замыслу единое заданье. Но матерьялом – всё, что ни попало. Что на постройку как-нибудь годится. Печально это: я в другой бы раз Получше постарался юность сделать. Дано теперь: мужчина в тридцать пять: Как будто бы поэт, а прочее Не столь существенно в моем заданьи. Мое заданье – отыскать И описать самонужнейшее. Существенное, важное в той жизни. Которая тянулась тридцать пять – Каких, когда, совсем не важно, – лет Теперь могу: не многое, Но кое-что могу. И даже больше: знаю то, Чего уже никак я не могу. Ну, вот, хотя бы написать роман: Такой, как тот, что нравится при чтеньи. Как справка: ранее казалось, Что всё сумею: стоит лишь начать. Могу: себя заставить и принудить, Держать себя в строю командой «смирно», Себя в пружину обратить, В рабочий механизм, И, стиснув зубы, позабыть, Что мир есть что-то, кроме напряженья. И этим я могу Мне нужного действительно добиться. Но все-таки и это всё не то, Не то, что в самом деле важно.

2

Из всех романов нам известно, Что в них всего важней любовь. И от любви на полках тесно, И всё ж по старой теме вновь… О ты, источник виршей длинных, О ты, романов книжных ось! Тебя мне отроком невинным, Любовь, изведать привелось! Нет мест опасней Аризоны: Тому порукою Майн-Рид. Но в том повинны не бизоны И не индейцев мрачный вид. Для нас в двенадцать лет опасно: Ее похитил Джим-злодей; Она – Жанетт; она – прекрасна; А спас – отважный Мак-Ферлей. И это было самым лучшим, Увы, из бывшего потом. И вот, стучусь, как сын заблудший, Я в детство, точно в отчий дом.

3

Никогда так не было зелено На дворе весной от травы, И над серым забором расстелено Столько пламенной синевы. Тоже сумерки помню осенние, А в канаве рыжела вода, – И блаженное оцепенение Оттого, что светит звезда. Вы, конечно, сами припомните: Если с дачи вернуться домой, То совсем по-особому в комнате Пахло после ремонта сосной. И такое простое, обычное Было ярким, как сон наяву. Это было как чудо привычное: Я всё вижу, всё слышу – живу.

4

Теперь не то: скользит по глазу, По уху и по коже мир, Но не проходит внутрь. Теперь ни разу Не осеняет этот мир, С которым ощущал я краски И звуки голою душой: Как будто на лице повязка С тех пор, как вырос я большой… …Я думаю, что я решил задачу: Я отыскал самонужнейшее, Существенное, важное для жизни – И пусть не для других. А только для себя, поэта: Жить, чувствовать, что ты живешь, Не отвлекаясь посторонним: Жизнью. 1940

ИСКУПЛЕНИЕ

ШУМ ВОД МНОГИХ

В эту душную ночь умирали От бездождья цветы на лугах. Колыхал распростертые дали, Полыхая зарницами, Страх. Из людей я один был на страже. Не окованный мертвенным сном. Было слышно: молчание вяжет Паутиною липкою дом. Мне открылось: отчаянья тени Черным дымом но мраке углов Мне мешают сойти по ступеням И расслышать приглушенный зов. Точно кровь, истекали минуты. В темноте задыхалась земля, Я откинул отчаянья путы, Я решился и вышел в поля. На полях, неживых и бесплодных, Замирая, к земле я прильнул: Мне ответил глубинный и водный, Вдалеке нарастающий гул.

ТРИПТИХ

Вечер

Закат был кровь. Закат был пламя. И ветер леденил, как смерть. Как купол в подожженном храме, Была пылающая твердь. Но неизбежное свершалось: Закат покорно истекал. И обреченная усталость Гасила тлеющий раскал. И засинели облака, Ложась тенями убиенных. И тьмы тяжелая рука Сдвигала давящие стены.

Ночь

Мы, точно травы при дороге, Бессильно полегли во прах. Но только б жить!.. И нас, убогих, Повел вперед звериный страх. Чернела ночь. Ни зги. Ни крова. Мы ощупью во тьме брели: Рабы, влачившие оковы В пыли истоптанной земли. Неправый судия судил И веселился о мученьях. А если петел нам гласил, – То знаменуя отреченья.

Рассвет

Еще не свет, но призрак света Сереет по полям пустым. И ветер ночи без ответа Взывая, шевелит кусты. И тишина для спящих духом Еще, как ночью, глубока. Но слушай обостренным слухом, Как на коленях облака, Привстав по краю небосвода, Друг другу тихо говорят: «Молите Бога – да сгорят Достойные в огне восхода…»

ИСКУПЛЕНИЕ

Вечером звонили ко всенощной. Пели колокола хвалу. Попик старенький, немощный Служить побрел по селу. Сторож шептал озабоченно: «Панихидку, отец Игнат, Отслужить вас просили оченно Каких-то двое солдат. Струсил я виду военного: Надругаться пришли. Да ничуть: Николая, раба убиенного, Заказали они помянуть…» Были ризы темно-лиловые. Полз тихонько шепот старух. Да от ладана шел елового Горьковатый смолистый дух. Стояли в церкви заброшенной Каких-то двое солдат, Попик голодный, взъерошенный Кадил возле царских врат. А когда он прибрал Евангелье И престол пеленой покрыл, Темный купол два Божьих ангела Осветили взмахами крыл.