БОРИС НАРЦИССОВ
ПИСЬМО САМОМУ СЕБЕ
(СТИХОТВОРЕНИЯ И НОВЕЛЛЫ)
СТИХИ
(Нью-Йорк, 1958)
«Горе! Я кличу тебя!» – обрело отчаяние голос,
И, безнадежный, кто-то сказал: «Я кличу себя…»
Вячеслав Иванов
ДРЕВНОСТЬДРЕВНОСТЬ Он костер положил у подножия храма И украсил его. Дым всклубился, и к небу направился прямо, И питал Божество. На тяжелом, еще не-арийском, наречьи Говорил он слова. И одеждой его были шкуры овечьи, И поката была голова. Трепетало под солнцем прозрачное пламя. Стал костер угасать. Он смотрел на закопченный жертвенный камень И бессилен был что-то понять. А вверху, средь шершавых камней воздымаясь, Над кустами в цвету, Необтесанный мраморный бог, улыбаясь, Напряженно глядел в пустоту. ЖИЗНЬ Тихо дымятся тяжелые, темные воды, Лижут порфиры и черные грани базальта. Пеплом летучим набухли землистые тучи, Пар от горячей земли в себя принимая. Всюду ржавые, лавой ожженные скалы. И в тишине торжественно-строгой, В мутном рассоле вод Архейского моря Плавно колышутся нити тягучие плазмы: Только что облик приявшая жизнь. МАМОНТ Он приходит походкой тяжелою К берегам застывающих вод, И огромную бурую голову Опускает, и хоботом бьет. Обомшелой ногою, как молотом, Тяжко охнувший лед он дробит, И на торосах, морем наколотых, Он, как сторож полночный, стоит. И, качая точеными бивнями, Видит он, как светящийся пар, Низвергаясь багряными ливнями, Зажигает полярный пожар. * * * Внемли о днях последних хладеющих светил: Когда остыло солнце, мир черно-красным был. Как уголь, от деревьев тени Лежали на земле, И сучья, как рога оленьи. Чернели в мутно-красной мгле. Змеились трещины среди иссохшей глины И, точно щупальца голодные, ползли. То были дряхлости и немощи морщины На высохшем лице земли. И солнце, точно медный шар. На горне раскаленный, жгло зловеще У дымных туч края. И медленный пожар. Качалось, умоляет и трепещет. И солнце облака лизали и съедали. Чудовищами ползая кругом И сполохи с высот кидались дико в дали. Борясь со тьмой крадущимся врагом И Страх, летучий Страх, струящеюся тенью Дрожал над зеркалом багровых вод И верить не хотел в смятеньи, Что солнца час последний настает. ГИППОГРИФ За Ливийской, в каменьях, живет гиппогриф. В этом крае, Богом забытом, На рассвете, по кручам, – и с кручи в обрыв, – Слышен цокот его копыта. Распаляясь от резвости бронзовых ног И ярясь в непрестанном усильи, Он взметает златой, полновесный песок Волосатым и потным воскрыльем. Оперенную шею, как конь, изогнув, Направляет свой лёт высоко. И под полдень, открывши изгорбленный клюв, Испускает довольный клекот. Черепа по пустыне, как белый сев. Крик услышишь – и сердце застынет. Распрострешься, птицей к земле присев. И тогда он тебя настигнет. ЭЛЕВЗИН Бабочка-Психея, ты – дневная, Солнцу навсегда наречена, Элевзинских ужасов не знаешь, Пропастей без меры и без дна. В глубях обитает Персефона, Позабыв лазоревую твердь. И незнающий, непосвященный Думает, страшась, что это – смерть. Откажись от солнечной Психеи, Не страшись пещерной черноты: Ты войдешь, и холодком повеет, И во сне захолодеешь ты. Ты проснешься в глубях посвященным И в преддверьи встанешь, не дыша: На пороге будет Персефона, Страшная несмертная душа. ОСЕНЬАВГУСТ Поля уходят и сереют, И греют ночь сухим теплом. В прорыве туч – Кассиопеи Двойной мерцающий излом. Нависли и грядой железной Легли на небе облака. Седых небес слепая бездна, Как мутный омут, глубока. Но темноту беззвучно жалит Живого золота клинок: На миг клубятся, как поток, Зарницей вспугнутые дали. * * * Тепло и сухо. День осенний Похож на раннюю весну: Ползут от голых сучьев тени, И клонит ласково ко сну Но листья золотисто-медны На блеклой, выбитой траве, И пусто, холодно и бледно В стеклянно-плотной синеве. И розов на эмали синей Узор редеющих ветвей, И разгораются живей Кораллы-бусы на рябине. ОРИОН Поздней-поздней осенью, к рассвету, В час, когда всего сильнее сон, В черный бархат с золотом одетый. Вышел осторожно Орион. Он был занят огнестрельным делом: Тихо — так, что ветер не слыхал, – Метеоров огненные стрелы Он с размаху по небу метал. Нежной дымкой, волокнистым газом По небу струилась полоса. На Быка с кроваво-красным глазом Он пускал серебряного Пса. А когда оранжевым и черным На востоке вырезался лес, Орион, сверкнув плащом узорным. За эмаль зеленую исчез. * * * Медлительно светает в октябре. Чуть голубеют облачные окна. Забор в росе. На выгнившем ребре Доски паук наткал свои волокна. В усталом ветре, тихом и сыром. С полей идет осенний, грустный залах. Уже светло. Но спят глубоким сном Сады в нападавших кленовых лапах. И пылью серебристою блестят Вьюнка сухие плети у балконов, Неряшливый багровый виноград И золото заржавленное кленов. ПОД ЗНАКОМ САТУРНАГОРОСКОП Его составил сам де-Браге, «Весьма искусный астролог…» На желтой рвущейся бумаге Рисунок с тонкой вязью строк: «…Здесь мною в символах записан Прочтенный в звездах жребий той: Под сенью скорбных кипарисов Белеет камень гробовой. И Жизнь угасшую рыданьем Зовет бессильная Любовь – К утрате тяжкой и нежданной Отныне дух свой приготовь. Над беломраморною урной Блестит упорный тусклый взор Зловеще-бледного Сатурна. Пророча горе и позор, И Некто в черном одеяньи. Как смерть, высокий и худой. Зовет движеньем властной длани Во тьму ночную за собой…» * * *Глагол времен, металла звон!Г Р. ДержавинЭнтропия мира стремится к наибольшей величине.Термодинамика Роняют башни тяжкий звон И смутный ужас в смертном будят: Вот клялся ангел из времен. Что больше времени не будет. Ты слышишь властный, непреложный. Ритмичный шелест в пустоте? Как пульс горячечно-тревожный. Стучат секунды в темноте. Но перебой из уравнений В их утомленный бег вплетен, И бой часов – как вопли нений. [1] Как Хроноса больного стон. Он слышит час, когда в пространстве Оцепенеет всё. Тогда Окончит путь бесцельных странствий В эфире каждая звезда. И, одряхлевшее с веками, Замедлит Время свой полет, Взмахнет последний раз крылами И, неподвижное, умрет. * * * Я не знаю теперь — был то сон или нет, – Но виденье осталось желанным: Мне открылся безрадостный, пепельный свет. Мир спокойный, безмолвный и странный. Над сыпучим и острым, холодным песком Колыхались иссохшие травы, И никто на песке этом, красном, сухом. Кроме ветра, следа не оставил. Фосфорились, из сумерек белой дугой К берегам набегая, буруны. И на небе зеленом, одна за другой, Восходили огромные луны. И я понял тогда, что совсем одинок Я на этой далекой планете. И я видел кругом лишь кровавый песок Да травы неживые соцветья. ВОЗВРАЩЕНИЕWhen the earth was sick and the skies were gray,And the woods were rotted with rain,The dead man rode through the autumn day To visit his love again.R. Kipling. «Plain Tales From the Hills» Когда небеса были серы, и осень Болела, и мир был туманом покрыт, Сквозь шелест дождя долетал из-за сосен По мокрой дороге хлюп грузных копыт. Грибы, ядовито ослизнув, желтели, И воздух отравлен был прелым листом, И тонкие плесени сучья одели, – Так медленно гнили леса под дождем. И между деревьев измокших и голых, Дорогой грибных бесконечных колец Усталою поступью, мерно-тяжелой, Шел конь, и кивал головою мертвец. ШАХМАТЫ…Жизнь я сравнил бы с шахматной доскою:То день, то ночь…Омар Хайам То ночь, то день. На черно-белых Полях борьба – за ходом ход. Игрок невольный, неумелый, Влекусь в игры водоворот. Я сделал ход мой: я родился. И черный принял вызов мой. Прекрасной Дамой заградился Я от угрозы теневой. Но Дама светлая потере В такой игре обречена: Кто день исчислит и отмерит, Когда с доски сойдет она? То день, то ночь. Теперь всё ближе, Всё туже вражеский охват. По черно-белым клеткам нижет Противник ход за ходом мат. И вот конец борьбе упорной, Неотвратимый для меня: Игру выигрывает Черный Началом Бледного Коня. ВЕТЕР Весь день надрывался, безумный, И к ночи совсем распоясался: По крышам катался с шумом, А потом зверел и набрасывался. И ходило по комнате струями, И пламя свечи колебало. А тени крались лемурами Ко мне из темного зала. Я был совсем одинокий. Другими людьми оставленный, И следил я до ночи глубокой За огнем и за воском оплавленным. И когда завывало и ухало, Скрежеща листами железными, Синело пламя и тухло, И жалось книзу болезненно. И я видел себя этим пламенем. Окруженным потемками хмурыми. И задуть его струями пьяными Торопилась Она с лемурами. МОЗГМозг1 В прозрачных массах есть очарованье, И льдистый полированный кристалл Есть некий путь к сверхсмысленной нирване И некий новый выход и провал. Таится в человеческой природе Дилемма: сказка или будней гнет. А выход здесь равняется свободе: Пускай в провал, но все-таки – полет. Полез в стремительную неизвестность: Глаза впиваются в стеклянный шар. И шар, непроницаемый и тесный, Теперь источник несомненных чар. Зеленое – колышется и тонет. Прозрачное – всплывает из глубин. Смотрел ли ты средь камышей в затоне В глаза подкравшихся ундин? 2 И шар другой, налитый туго светом. Морщинистый от пятен и от гор. Плывет и тянет за собою сети – Гипнотизирующий, лунный взор. И бедные лунатики не властны Над чем-то посторонним – над собой – И сладострастью хладному причастны, Впивая свет зелено-голубой. 3 Двадцатый век не любит бутафорий: Стекло есть кальций-натрий силикат. Луна – планета лавовых нагорий. И действие есть поле и разряд. Но если сказка – расписные ножны. То знание – отточенный клинок – Запретное нам делает возможным И губит нас, как неизбежный рок. И я нашел прозрачный и бездонный. Морщинистый, налитый светом шар. Лучами нервов густо оплетенный, Одетый кровью в тепловатый пар. Вонзи в свой мозг, как лезвие ланцета, В себя восставь упорный, острый взгляд: Ты выйдешь в волны голубого света, И эти волны челн твой застремят. И ты узнаешь дикое паденье В безмерную свободу пустоты. И, раз вкусив от древа наслажденья, Вернуться к жизни не захочешь ты. * * * Каждую ночь крадется Над крышами лунный спрут. Ползучие руки уродца Твой мозг обнаженный найдут: Лабиринт бесконечных извилин Переходы, подвалы, мосты. И в нем, как бессонный филин, Светишь глазами ты. Есть комната где-то в подполье, – И двери всегда на ключ, – Но шарит настойчиво голый И гибкий зеленый луч. И в этом неверном сияньи, Разбужен зачем-то луной, Второй – пустоглазый – хозяин Становится рядом со мной. ПАУК Горело электричеством упорным, Сухим и мертвым светом над столом. Шел ровный дождь. Снаружи к стеклам черным Прильнула ночь заплаканным лицом. Ложились вычисления рядами. Блестели мирно капельки чернил. И вдруг каким-то чувством над глазами Я чье-то приближенье ощутил. Услышал шорох, быстрый и скрипучий; Взглянул и на обоях, над столом, Увидел лапы острые паучьи Угластым, переломанным узлом, Вчера он был. И вот сегодня снова Приполз и омерзительно застыл. И ужас одиночества ночного Колючей дрожью голову покрыл, Убить его я не могу. Не смею. Он знает это. В хищной тишине Смотреть я должен, как сереют Его кривые лапы на стене. * * * Я был заперт в сырых погребах. Были стены в белесых грибах. И зеленая плесень светила Из углов паутинных и стылых. Это было совсем на краю: Истончив оболочку свою, Я подполз к обиталищу этих, Сероватых, не видных при свете. И в ответ проступал из-под низу Мягкотелый, расплывчато-сизый, Этих мест постоянный жилец – Со своей мертвечихой мертвец. ДВОЙНИКИТРОЕ Зеленеет стеклянный холод. Перед зеркалом я застыл. И, граненой толщей расколот, Мир стеклом себя повторил. Через глаз – колебания света, И потом колебание – мысль. Разве тоже не зеркало это — В глубину опрокинута высь? Это старое зеркало тускло, – Но качну — и колеблется твердь. И я тоже – стеклянный и узкий, — Отражаю: и жизнь, и смерть. И я сам себя отражаю, И зову это коротко: «я». – Перед зеркалом в скобках ржавых Оставаться долго нельзя: Исчезает один «я» законный, – И кого же за «я» считать? – Трое: два двойника отраженных, И меж нами – холодная гладь. СТАРЫЙ ДОМ В этом доме, огромном и старом. По спине холодило недаром: По карнизам, на пыльных шарах, Ночевал паутинчатый страх, И печное остывшее тело Тонким голосом к ночи гудело. А в гостиную стиля ампир Приходил элегантный вампир И у девушки хрупкой и спящей Горловой перекусывал хрящик. Кто вступал в этот сумрачный зал, Погружался в провалы зеркал. Нет страшней и коварнее яда Устремленного в зеркало взгляда. Ибо там отраженный двойник Удалялся в стеклянный тайник, И блуждало потом отупело В темных залах бездумное тело. Двойники обитают вдвоем: Если хочешь, ищи этот дом. * * * …с вечера свечи. Вещает в вещах И пыльный, и сдавленный голос: «За зеркалом, шкафом, за ложкой во щах Сквозит потаенная полость. К вещам прикрепляется прожитый день И прячется сбоку и сзади; Вот – в лавке старья огляди дребедень: Она – точно кошка в засаде. Не вывернуть мира с лица на испод, Но мозг – и возможно, и должно. Тогда постепенно проступит, как пот, Сквозь явное мир позакожный. Как пленка, порвется обычное вдруг. Слова потеряют значенье. – Ты влезешь сквозь легкий, приятный испуг В надбавку к людским измереньям…» * * * Худой, голубой и спящий По городу лунный человек пошел, Огибая острые ящики Домов, окутанных месяцем в шелк. К Светлому были направлены Зрачки, помутневшие, как опал. И рот он кривил, как отравленный, Попадая в черной тени провал. Прозрачные и легкие знакомые По воздуху плыли перед ним. Лица, события и комнаты В памяти лунной скользили, как дым. Проснувшись, дневной и нормальный, Временами он слышал на миг, Как звал его опечаленно Его голубой двойник. * * * Пыльники, пауки и свещеглазники Населяли старый чердак: Третьесортная нечисть, грязненькая И страшная не так. Пробегали и прятались шорохи. Проследи – зададут слуху дел! В полинялых изломанных шторах Жил скелет – и желтел, и худел. И о мире тихий печальник, Залезавший днем под кровать, Жил вампир там, великий молчальник, Признававший лишь слово «сосать». Так, событиями не обильна, Протекала чердачная жизнь. Только раз режиссера страшного фильма Удалось им насмерть загрызть. * * * Ночью в сарае темно. Двери от ветра в размахе. Белое, в длинной рубахе, Изредка смотрит в окно. Некого ночью пугать-то: Скрывшись, – опять на чердак; Где-то под крышей горбатой. Там, где уютнее мрак, Снова белеет. А ветер Ломится в дверь чердака. Пробует окна, пока Серым восток не засветит. УГАР Улеглись и уснули люди. На столе в потемках допел самовар. И тогда, почуяв, что не разбудит, Из мочки тихонько вылез угар. Нырял и качался летучей мышью, По комнатам низко паря. Худыми руками, незрим и неслышим, Ощупывал бледный свет фонаря. А когда услышал дыханье ребенка, Подполз с перекошенным липом, И пальцы его, как нити, тонкие, Сомкнулись на горле кольцом Так за ночь никого в живых не оставил, Ползал и нежился в печном тепле, И только будильник, как лунный дьявол. Круглым лицом сиял на столе. * * * В этом доме чертей плодили По чуланам и темным углам. По запечьям кикиморы выли, Шевеля позабытый хлам. А кикиморы любят, где жутко. А в потемках кикимора – вскачь. Тоже любит, свернувшись закруткой, Слушать в спальнях придушенный плач. Ну, а этого в доме довольно: Сжатых губ и заплаканных глаз. Знай, что если кому-нибудь больно, То у пыльных под крышею пляс. В этом доме сначала намучат, И потом утешают – «не плачь». А от этого нежить мяучит, А потом кувыркнется и вскачь. СКАЗКИСКАЗКА В этом царстве был толст император, Как фарфоровый самовар. Бриллиантом во много каратов Был украшен держанный шар. У министров по два шарнира Было в очень в гибкой спине Отклоняться – для прочего мира, И другой ну, понятно вполне… Шут был очень важной персоной, Как и надо в сказке шутам. Но дочурке больной и бессонной, Он про зайчика пел по ночам. Очень храбрые офицеры Были в золоте и шнурах, А солдаты вовсе не серы, А румяны и в черных усах. У принцессы был маленький носик И агатовые глаза. У нее был китайский песик И жемчужная стрекоза. Но уже от своих игрушек И от няни: «…оставьте одну!..» И к Пруду Среброзвонных Лягушек Уходила смотреть на луну. А луна проступала сквозь ветки Темно-красным и страшным пятном, И ручные цикады в клетке Заливались сухим дождем. – Ну, не всё ли равно, что – сказка? Ведь цикады где-то поют, И ведь этот, заросший ряской, Так похож на сказочный – пруд. СКАЗКА Как сказнили русалоча милова. Королевича северных стран. Над рекой ни одной не помиловал, Все ракиты заплакал туман. Палачу от царя удовольствие, Позумент на кафтан и почет. Он получит за то продовольствие, Что секирой по шее сечет. За избою река поворотами, А в избе на полатях палач Иссуши же его приворотами, Отомсти, водяная, не плачь! Остеклень от луны, И овсы холодны. Замани его в синь тишины. А в избе-то тепло, Запотело стекло: На полатях палач Пал Палыч Доедает калач Под плач Русалоч. * * * Ты колдуешь туманом ползучим В заповедном, дремучем лесу. Бродит месяц холодный по тучам, По лугам расстилает росу. В челноке, обомшелом и древнем, Я по заводям тинным скользил. Я тянулся к нависшим деревьям, Метил путь, пробираясь сквозь ил. А в лесу, точно серые тряпки, Висли клочья измокшие мхов, И я шел, наступая на шляпки Ядовитых белесых грибов. И теперь я потерян в трясинах, – Нет из чащи болотной пути… И я слышу: ты криком совиным Манишь в гиблые топи идти. ВЕДОГОНЬ [2] Нехороший наш край, гниловатый: По болотам комар да слепень. Зарастает, как пухлою ватой. Белой цвелью березовый пень. Подосиновик с тонкой ногою Да багульная одурь от трав. Солнце пухнет за вербой нагою, На закате в калину запав. А зайдет – всё как будто как было: Та же ель и поленница дров. Только темень муругой кобылой Заезжает понуро на двор. А посмотришь – почмокав устами, Закачался уже, как туман, Растекаясь внизу под кустами, Головастый болотный губан. Вот смотри на такое в окошко. – Вам-то что, а мне с ними тут жить… Я и сам уже начал немножко Ведогонью по лесу кружить.
