Товарищ Анна (сборник)

3

Когда они с Максом познакомились, была такая же осень. Она оказалась со своей институтской группой в новом доме отдыха под Москвой. Они тогда были на втором курсе, и их неожиданно сняли с занятий на неделю и отправили туда досрочно отрабатывать летнюю практику: они должны были расписывать свежевыкрашенные стены. Они были молодыми архитекторами, и им поручили даже разработать свое оформление для всех помещений. Позже выяснилось, что хозяин базы – какой-то родственник деканши, студенты были бесплатной рабсилой, но им тогда это было неважно, все с восторгом принялись за проект. Посетителей не было, в номерах для гостей шел ремонт, они жили в комнатах для персонала – узких двухместках с белыми стенами.

Макс тоже был там. Владельцы дома отдыха пригласили его в качестве фотографа. Он ходил с двумя камерами – цифровой и пленочной. На цифровую снимал в здании, в том числе измазанных в краске студенток на стремянках. Как он объяснил – для Интернета. На пленку шли виды вокруг – лес и скучная коричневая речка. Для рамки, как сказал он.

Макс не держался особняком, но и не лез к студентам. Он относился к ним как к коллегам, любил обсуждать цветовые гаммы и орнамент, но не приходил на их вечерние гитарные посиделки. В итоге девчонки признали его кем-то вроде вожатого в пионерском лагере: подбрасывали анонимные стихи на клетчатых бумажках, приносили под дверь его комнаты букеты кленовых листьев и грустных последних астр, зазывали к себе после ужина и просили рассказать что-нибудь интересное «на ночь», шептались о нем и сочиняли сплетни.

Маха с напарницей очень долго рисовали белые античные колонны по лазурному фону в спортивном зале. Зал находился в дальнем корпусе, и поэтому она почти не была знакома с Максом. Видела его в столовой, но до их корпуса он так и не дошел со своей цифровухой, а встречаться после смены с ним не приходилось. Да ей и не хотелось: все свободное время она старалась проводить вдали от пропахших растворителем стен, гуляла вокруг здания, ходила в лес.

Так она пошла туда однажды и заблудилась. Лес был хилый, и ей казалось, что заблудиться в нем может только слепой: две грунтовые дороги с размытыми колеями пересекали его; куча троп, поменьше и побольше, вели к перекрестку. Одна из дорог выходила на асфальт – до ближайшей деревни. Другая – в поле. В таком лесу прятаться негде, не то что теряться. Маха за пару дней успела обежать его весь по этим тропкам и дорожкам, выйти во все возможные стороны – и всегда возвращалась в дом отдыха до темноты.

Но ее соблазнил мох между деревьев, и она ушла с тропы. Мох был плотным, упругим. Нога уходила при каждом шаге во влажную темноту, которая пропадала, как только убираешь ногу, и в этом было что-то захватывающее, первобытное, чему Маха не могла сопротивляться и шла по мху, или плыла во мхе, глядя только в появляющуюся темноту своего следа и на то, как мох потом ее сглатывает.

Были сумерки, когда она поняла, что не знает, куда идет. Прошла немного вперед, думая, что просвет между деревьев – тропа или одна из грунтовок. Но там опять был мох. Тогда прошла назад. Ничего не менялось. Мох был все такой же манящий, как миллионы лет назад.

Махе всегда казалось, что заблудиться в лесу невозможно. Так хорошо она себя чувствовала между деревьев, так, казалось ей, хорошо чувствовала каждое дерево. И ни капли они не одинаковые, все разные. Как можно запутаться в них? А тут – запуталась. Оглядывалась и не видела выхода. Всматривалась в мох – и не видела своих следов. Он давно сожрал все следы, этот первобытный мох. Деревья стали сплошным серым фоном. Как говорится в таких случаях, стемнело быстро. Это слишком красиво так говорится…

Маха поняла, что не может даже закричать, такая тишина вокруг. Не может по-настоящему испугаться, чтобы по-настоящему захотеть себя спасать. Слишком все казалось ей сказочным – и лес, и мох, и то, что она тут одна, и даже то, что искать-то ее не будут, это она знала: в комнате ей посчастливилось жить одной, близких подруг в группе не было, из-за своей нелюдимости она никому никогда не говорила, что ходит в лес.

Это то, что я сама себе выбрала, думала Маха, чувствуя, что от сумерек странно слепнет. То, что я сама себе всю жизнь выбираю.

Она пошла вперед наугад. Глаза стали привыкать к темноте. Пыталась запоминать деревья. В какой-то момент ей казалось, что она что-то узнает – может, где-то здесь свернула с тропы? Но никакой тропы не было. Задумалась, тепло ли будет спать во мху. Но мох стал неприятно сырой. Маха подумала, не идет ли она уже по болоту, стала решать, повернуть ли назад, но тут услышала звук воды и вышла к ручью.

В темноте он казался жидким оловом. У него было очень удобное глубокое русло, и он тек почти молча, взблескивая глянцево-белым. Маха присела и попила, черпая вкусную воду одной ладонью. Когда подняла голову, на секунду показалось, что смотрит в зеркало: напротив был человек. Или не было человека, а была ночь, собравшаяся в человеческий образ. Она испугалась смертно, тело стало тяжелым и холодным, будто отлитым из железа, ничего сказать или сделать не могла. Но в следующее мгновение уже и не нужно было: из ночи проступило лицо, и она узнала Макса.

Маха никогда не увидела, что же нафотографировал он тогда, в сумерках. Когда выходили из леса вдвоем, ей было даже немного жалко, что ее приключение так быстро и обычно кончилось. На следующее утро она нашла у себя на тумбочке разбитое зеркало, в тарелке с кашей – десяток английских булавок, а у их с напарницей стремянки была подломана верхняя ступенька. Зеркало она выбросила, кашу отнесла обратно на кухню и сама положила себе новую, поломанную ступеньку они заметили сразу и красили уровнем ниже. Больше в лесу они с Максом не встречались, и террор прекратился.

Он стал другом, хорошим знакомым, приятелем всей их группы. Как это произошло, Маха не заметила. Были какие-то активисты у этого, наверняка были. Они звали его на все их посиделки, Макс стал приходить в институт, у кого-то были с ним общие дела и интересы, его стали заранее звать на защиты дипломов. Маха общалась с ним, как все, не больше, не меньше, но она все время помнила тот застывший взгляд, каким он глядел на нее в ту ночь, с противоположного берега ручья. Она помнила это и пыталась поймать в живых и теплых глазах Макса, когда он был в их компании, когда говорил, смеялся. Получалось, что она следила за ним, вцеплялась глазами. Макс это чувствовал, знал, постепенно привык и уже почти не оборачивался, когда она вот так вот, долго и пристально, выслеживала его.

Когда у нее появился сотовый телефон, дала ему свой номер. Он поблагодарил, записал, а через неделю позвонил и сказал:

– Когда ты видишь что-то, что не можешь понять, самое смелое – позволить этому остаться таким, как есть, – непознанным.

Маха не узнала его. Она похолодела и молчала долго. Потом голос связался в ее сознании с образом Макса, и, совершенно как тогда, на ручье, страх тут же прошел.

– А, привет, – сказала она. – Я рада, что ты позвонил.

– Вот видишь, – ответил он. – Ты снова превратила меня в то, что способна узнавать, – и засмеялся.

За выходные она сделала уборку на всей доступной ей территории и подольше посидела в форумах. Почты было немного, она отвечала на письма сразу, Надя не писала, форумы стали единственным развлечением. Скоро она уже получала удовольствие от чтения. Она не оставляла сообщений, но постояльцы форума узнавали о присутствии Макса, и в личку стали приходить сообщения типа здорово, как дела, чего молчишь и т. д. Маха игнорировала с легкой совестью, решив, что Макс тоже не был склонен к трепу. Но ощутила некоторую гордость оттого, что его ждут. Прошлась по ссылкам, обучающим и профессиональным. Стала ощущать, что какие-то знания в голове откладываются.

Скоро я буду отвечать на письма не хуже Макса, думала она. Скоро я буду отвечать на письма с таким же знанием дела, как Макс.

Выходные кончились, ящик снова стал разрываться. Приходили новые клиенты, возвращались старые. Теперь Маха не только называла цены, но и позволяла себе вдаваться в детали, обсуждать подробности. Стали всплывать в письмах такие вещи, которые она не знала, тогда она лезла в Интернет и выясняла все, что могла. Информация не укладывалась в голове аккуратно, вылезала, путалась, комкалась. Голова распухла. Маха чувствовала ее как какой-то пузырь с глазами. Все это знать просто невозможно, ужасалась она. Потом оборачивалась на Макса, думала – а как же знает все это он? – и смиренно продолжала отвечать на письма. Время снова уплотнилось и ускорилось. Из-за компьютера она не вставала.

Когда пришло письмо от Нади, Маха не сразу поняла, что в этом письме ее ни о чем не просят:

«Если бы я всегда понимала тебя, – писала она , – давно бы просветлела (смайлик). Но у тебя всегда все слишком просто. Наверное, ты старше, ты все это пережил и даже не помнишь уже, каково это». Дальше она рассказывала, как ей тоскливо жить в этом городишке, где никто никому не нужен, как ей надоела ее мать, которая вся погружена в быт и совсем ее не понимает, как ей не хватает родной души в этой глуши… Ну, может быть, Надя не совсем так писала, но Маха не смогла читать все внимательно – ей стало скучно и противно.

Она меня не поняла, думала с негодованием. Она совсем не понимает, что я ей хочу сказать. Что Макс ей хочет сказать. Она продолжает надеяться, что ей кто-то поможет. Ну да, конечно, сейчас я приеду к ней, женюсь и увезу ее из этой дыры! Ну почему все бабы такие дуры!

Маха встала и нервно заходила перед окном. Она подумала, что, если б она курила, сейчас наверняка закурила бы. Или если бы Макс курил… Хотя какая разница: ни она, ни Макс не курили, и думать об этом глупо. Но какие же все бабы дуры… какие бабы… Стоп!

Нет, Макс не стал бы так думать. Так думает она. Макс наверняка нашел бы, что написать. Он написал бы что-то отстраненное и мудрое. Ведь они затем к нему и тянутся. Они затем ему и пишут, эти девочки… Сначала тянутся, потом потихоньку влюбляются. Потому что он не раздражается и не хочет ничего для себя. Потому что он может их понять. Или если не понять, то увидеть в них большее, чем женщину с проблемой, и показать – вот, смотри, ты есть большее, ты можешь больше, зачем тебе плакаться и вешаться кому-то на шею… Он может так написать, Макс. А почему?

Она как-то спросила его об этом. Да, Маха вспомнила: она как-то уже спросила его об этом. И он ответил, он сразу дал ответ на все ее вопросы: почему он такой, что всех к нему притягивает, – но Маха тогда его не поняла, она думала о другом.

– Ты со всеми общаешься совершенно одинаково, – сказала ему тогда Маха. – Для тебя как будто нет разницы, кто перед тобой: мужчина, женщина, какого человек возраста, чего он хочет от жизни или от тебя… Это так странно. Почему?

– А неужели есть разница? – удивился Макс. – Мужчина, женщина… Есть только ты – и вот это небо. Разве ты не поняла это, когда была там, на болотах?

Когда они говорили, был май, они стояли на балконе их общежития и смотрели на краснеющий край неба. Болото тогда было далеко от Махи. А сейчас стало близко. Очень-очень близко. Она посмотрела себе под ноги, как будто линолеум на кухне у Макса порос мхом. Ноги утопают по щиколотку, но сделаешь шаг – и следа твоего уже нет. Ты пройдешь, но от тебя ничего не останется – мох закроет твои следы, твои мысли, твои мечты. Ничего не останется. Какая же разница, кто ты, о чем ты думаешь, чего ты хочешь… Мужчина или женщина – есть только ты и этот мох, который не знает различий.

Научиться видеть себя и это небо. Научиться видеть, что все равны. Стать выше и мудрее себя самой. Стать Максом. Что останется тогда от меня?

«Если все равны для тебя, ты никого, никого не любишь», – хотела сказать Маха там, на балконе, но не сказала. Не сказала никогда. Она просто отпустила его, непонятого, неразгаданного, а через месяц уехала на каникулы к родителям, оставив Макса в душе теплой, приятной московской загадкой.

Она успокоилась, словно глотнула свежего воздуха. Села за компьютер и внимательно прочла письмо заново. Увидеть за проблемами человека. Не самого себя со своими собственными проблемами – а заблудшего Человека. Увидеть – и вывести его из этого леса. Так, как сделал это на болотах Макс. Она не знала, чем Макс добился, заслужил, выстрадал для себя такое право – вести, но оно было за ним. Это единственное, что она о нем твердо знала. Это было то, что притягивало к нему людей. И сейчас она не могла подвести Надю.

Маха нажала на кнопку «ответить», закрыла глаза, собираясь с мыслями, и застучала по клавиатуре. Письмо получилось сжатое, простое и ясное. Такое, какое она хотела бы получить от Макса – оттуда, из несуществования, в котором он исчез:

«Чем больше мы знаем о человеке, тем больше это его от нас отдаляет. Человек становится биографией, набором фактов, номером в телефоне, привычками, воспоминанием. Суть пропадает.

То же с нами самими. Чем законченней становится наше знание о самих себе, тем меньше мы знаем, чем являемся на самом деле. Младенец, не имеющий представлений ни о себе, ни о мире, ближе к настоящему знанию о себе, чем тот, кому кажется все давно понятным.

Позволь себе меняться, как течет вода. Позволь себе роскошь не знать о себе ничего. Ты увидишь, как мир вокруг станет столько же непознанным – и прекрасным».

4

Больше Надя никогда не писала. Маха не удивилась, скоро забыла о ней. Она уже не просто отвечала на письма – она училась делать работу Макса. Что-то давалось легко – особенно дизайн всяких постеров, календарей, наружки, чем, как оказалось, он тоже занимался. Маха умела это и сама и скоро с гордостью получила первую плату за труд. Правда, в виде электронных денег. А картошка в шкафу кончалась, и это могло означать, что скоро придется встречаться с клиентами, чтобы получать деньги реальные. Маха хихикнула, представив, как обалдеют клиенты, когда вместо Макса явится она. Впрочем, не факт, что кто-нибудь из них знал Макса в реале.

Она уже смирилась, что не разгадает Макса. Что-то безошибочно подсказало ей, что это невозможно. Что все личное он унес с собой, если оно было, и в этой квартире его не осталось. Она даже не заметила, как это ее перестало волновать.

Маха больше не оглядывалась на него, расслабилась и стала появляться на форумах под его именем. И никто ничего не заметил. Она включалась в дискуссии, давала советы; к ней прислушивались, ей были рады. Ведущий конференции предложил дату онлайн-семинара («Что-то мы забросили это дело, пора бы восстановить»), Маха подумала и согласилась.

Она провела его с легкостью, которой сама от себя не ожидала. Не без легкого волнения, но это только придавало вкус. Отвечала на вопросы с ленцой профессионала. Когда один неофит принялся распространяться о том, что в любой работе должно быть творчество и вдохновение, особенно в такой, как их, что все зависит от таланта и т. д., Маха посмеялась и ответила: «Ты ошибаешься. Незаменимых людей нет. Только опыт и знание дела. Твои личные характеристики давно никого не волнуют. За это не платят». Макса слушали, как нового гуру.

А когда, ближе к полуночи, семинар кончился, Маха почувствовала себя другим человеком. Свет не включала, белесого монитора вполне было достаточно, чтобы осветить кухню, чтобы сидеть, поджав ноги на диване, смотреть в пустоту, прислушиваться к себе и пытаться понять, что же произошло.

И вдруг с какой-то болезненной отчетливостью Маха осознала: Макс никогда не приедет. Он исчез. Если он вообще был когда-либо, этот загадочный Макс.

Маха оцепенела. Она почувствовала себя так, словно бы подменила его. Словно бы заняла эту нишу, и никто, кроме нее самой, не заметил, что это произошло. В этом мире совершенно неважно, кто ты, что за душа обитает в тебе, слышишь ли ты джаз в капающем кране или видишь космос в луже дождевой воды. В мире, в котором жил Макс и куда она теперь попала, никому вообще не важно, что ты из себя представляешь. Никому, кроме того, кто любит тебя. Но Макс не понял этого. Он испугался. Он испугался потерять себя – того настоящего, которого так долго боялся раскрыть. И просто растворился. Так было проще.

Маха решительно встала с дивана и отправилась в комнату. Теперь можно. Она открыла дверь и зажгла там свет. Она не знала, что собирается делать. Включать компьютер, чтобы искать личные письма Макса? Заглянуть в шкаф, найти фотографии семьи, записные книжки, личные вещи, сухие цветы между пожелтевшими страничками блокнотов? Хоть что-то, что доказало бы, что Макс существовал.

Она и правда открыла шкаф, и на нее ворохом вывалились фотографии. Большого формата, на прекрасной бумаге, пейзажи и неожиданные зарисовки, портреты толпы, текстура мокрого камня, простые грустные цветы, лужи и отраженные в них фары – все то, что делалось на пленку и о чем Макс говорил «для рамки». Они упали к ногам, Маха смотрела на них сверху в оторопи, как на мертвых птиц.

Все это, настоящее, оказалось ненужно. То, где был Макс больше, чем в любой другой его работе, что не хотел делать ни фоном для сайта, ни постером, ни рекламой, ни перекидным календарем, – это стало не нужно и сухим ворохом лежало на полу. И если до этого момента оставалась хоть какая-то надежда, что Макс где-нибудь в Турции или Египте, лежит на пляже, потягивает коктейль из трубочки и перешучивается с девицами в бикини, глядит на теплое, радостного цвета море и старается забыть о Москве и работе, – если до этого момента Маха могла обманывать себя так, то теперь все осыпалось. Она никогда не разгадает его, не будет знать лучше, а он не вернется. Он никогда не вернется. Его место заняла теперь она, и этому миру нет дела, кто выполняет ту или иную работу. Мужчина или женщина. Старше или младше. Универсум.

Она вернулась на кухню, притворив дверь в комнату, и несколько минут тупо, без мыслей, смотрела в черноту за окном. Потом что-то колыхнулось в ней, как бы в последней судороге:

– Нет, я уеду отсюда. Завтра же уеду! И к черту! Я – не ты. Я не хочу быть тобой, не буду, нет! Этого не может быть, не должно, не должно!

Она вырвала из розетки шнур компьютера. Сиплое его гудение, никогда не умолкавшее на кухне, сдулось, как воздушный шарик. Это было так непривычно, что Маха с отчаяньем стала вслушиваться в ночь. Где-то далеко-далеко, на пределе слышимости, плакала сигнализацией чья-то машина.

Маха легла и стала глядеть на белый потолок с ярким пятном фонаря. Она чувствовала, что почти ненавидит эту квартиру, хотя почти стала ею. Она чувствовала, что почти ненавидит эту машину, хотя рада ей, как единственному живому в пустом мире.

Может, его никогда не было Я всегда жила здесь. Я всегда была им. И ничего другого не было.

Одиночество, слепое и грустное, окружило ее. Бессонница окружила. Больше не было вопроса, как раньше здесь жил Макс.

Может быть, потому, что слишком сильно тебя любила. Так, что мечтала стать твоей тенью. Слиться с тобой. Все за тебя делать. Чтоб ты не знал ни проблем, ни грусти. Чтобы жил легко и никогда не смотрел теми страшными глазами, как на болоте… Иначе не понимаю, отчего все так произошло.

Маха вскрыла свой молчащий все эти дни сотовый и смыла симку в унитаз. Потом спустилась к почтовому ящику в подъезде, выгребла бумажный спам, нашла квиток на оплату квартиры и Интернета и не удивилась, что там стояла ее фамилия. Вернувшись, она ушла в комнату и долго, с особым удовольствием, разбиралась в устройстве прекрасного дорогого Canon ’а.

Утром, когда старшие дети, еще не ушедшие в школу, включили наверху рэп, Маха позвонила клиенту, для которого ночью закончила работу. Она не удивилась бы, если бы тишина в трубке не разродилась гудками и если бы ей не ответили. Она так давно не выходила из дома, что ей казалось уже, что мира за стенами квартиры нет. Но ей ответили. Клиент не удивился женскому голосу, был рад и тут же назначил встречу, готовый все принять и сразу же оплатить.

Когда Маха описывала себя, чтобы клиент узнал, ее так и подмывало сказать: я маленькая и уставшая, у меня ввалились глаза от бессонницы, я схожу с ума от html -языка и компьютерной графики… Но она так не сказала. Макс никогда бы так не сказал. Она назначила встречу и положила трубку.

Выход

1

Отправляясь, он думал: обычная экскурсионная; три страны, три ночных, двадцать человек, детей нет (сверялся со списком). Детей нет, думал опять, какие дети в такую погоду: начало марта, в Копенгагене дождь, в Хельсинки снег еще не стаял, будет ветер всю дорогу и солнца не увидишь. Впрочем, они-то об этом не знают. Двадцать человек, а у меня пятнадцатый пошел год.

Так он думал, когда автобус выплывал из освещенного Питера в кромешную ночь трассы на Выборг. Салон за его спиной еще был в движении, устраивал свой маленький, тесный временный быт. Он проверял бумаги, брал микрофон и говорил им о предстоящем маршруте, о границе и таможне, сам себя не слушал, только отмечал: микрофон исправен, голос уверенный, громкий и спокойный, такой и должен быть.

Все нормально, все как обычно, думал, отправляясь.

Теперь же он не знал, что думать.

Когда Алла Демидовна (бойкая старушня, Б4) спросила, бывает ли ему что-то за тех, кого он забыл, он, конечно же, рассмеялся:

– Да что вы, я столько народа за границей оставил за свои пятнадцать лет!

А теперь вспоминал и думал: да, но разве он кого-нибудь вот так забывал ?

Этих девушек он отметил сразу. Лет восемнадцать-двадцать, одна полноватая, другая нет, одна бойкая, другая нет, одна лучше знает английский, другая хуже. Бывало, он так своих туристов и отличал. Имена запоминал редко. Они для него – набор признаков и место, на котором сидят.

Буква – ряд вдоль (считая от кресла водителя), цифра – ряд поперек (считая от окна). Инвентарный список. Проверяя его, он заглядывал в каждого, как заглядывают за мутные стекла бутылок с вином, пытаясь предугадать вкус.

А1 – мать: не молодая, не старая, не худая, не толстая. Неглупая. Будет покупать одежду мужу и сыну-подростку, но в какой-то момент схватит безделицу, сначала покажет всем, потом застыдится и не сразу достанет даже дома. Семья рядом, А2, А3 – угловатый сутулый сын и муж, на много лет жены старше, с гладкой лысиной, отчего голова кажется слишком большой и как будто к телу прикрученной.

Б4 – бойкая старушня, сморщенное личико с розовыми румянами на щеках, как гнилой персик:

– Прошлым летом я ездила автобусом по Европе. Шестнадцать дней, восемь стран. Это было потрясающе! А как, вы сказали, вас зовут? – к соседке.

– Рая. Вы у окна сели, вам не будет дуть? (…шарф? – взяла… лишь бы она не забывала заходить к Люсеньке. Что, если забудет? Курочка в холодильнике, и никаких конфет, я ей сказала, никаких конфет, а что, если забудет? По вечерам гулять обещала, а утром? Будет она сутки терпеть? Не молодая же уже…)

– Если задует, я уйду, не переживайте. Свободных мест много, людей не очень, я вам скажу. Вы знаете, вот когда я ездила в Прагу…

Так странно, ведь могли когда угодно раньше поехать, раньше, почему же теперь? Именно теперь? Савва, а? – В1, женщина с большими глазами. За тридцать, уже полнеет, но еще не ушли тонкие, почти юные черты грустного лица. Без улыбки. Смотрит на мужа, В2. Он рослый, русый, строгий, и его ветхозаветное имя гид запомнит навсегда.

В2:

…

Гид удивился. Заглянул снова за это стекло – ничего. Пожал плечами, пошел дальше по салону.

– Ну что ты делаешь? Неужели нельзя это туда, наверх! Господи, ну зачем я с ней поехала? Всю дорогу будет так! – Г4, взрослая дочь, высокая и полная, с сильным голосом и руками, Г3 – ее мать, в возрасте. Они очень похожи.

– Ничего, не мешает, пусть так!

Опять бросил взгляд на В2 – тихо.

А вот и они, те девушки.

Е4: Матери напишу позже, недели через две после. Тогда уже все будет, она ничего делать не станет. Это легко, лишь бы Светка не струсила в последний момент, – быстрый взгляд на подругу: – Может, я зря согласилась? Она сказала, ничего, никто ничего… Никто? А вдруг он уже догадался? Вон как смотрит, чего смотрит? На границе назад отправит? Может. Но ведь мы еще ничего не сделали! Господи… Еще в паспортах что-нибудь поставят, чтобы больше никогда не выпускали… Это ужасно!

Он отметил их. Только отметил, выделил из числа остальных. Понял про них все и остался этим доволен. Но ведь делать ничего не станет. Вольному воля. А ему просто нравилось знать заранее, от кого чего ждать.

Снова В2. Пустота. Не просто мутное, а глухое, непроницаемое стекло. Легкое беспокойство колыхнулось где-то на дне желудка. Но вольному воля.

Пересчитал всех. Девятнадцать. Кто еще?

Вон: у дальнего окна – худой потертый мужик лежит. Шапку подложил под голову. Обнял пустую дорожную сумку. Обычно на те места никто не садится, потому он называл их Я – вроде как они самые последние.

Я – господин Корнев. Его фамилию он тоже запомнит. Это станет своего рода развлечением: смотреть, как он везде таскает за собой эту тертую сумку, на дне которой (теперь-то он знает) катается советская электробритва и пакет с щеткой и пастой. Он будет всегда последним приходить на автобус, забывать все названия и переспрашивать, заблудится в каждой гостинице (но обязательно вечерами будет ходить гулять), потеряет ключ от своей каюты на пароме (потом найдет его в сумке), в Эльсиноре уйдет по берегу моря так далеко, что за ним придется бежать.

Туристы – те же овцы: даже самые смелые, если и гуляют поодаль, все равно косятся на других. В них есть благоразумие. В этом – нет. В автобусе он всякий раз будет занимать новое место, благо свободных много, и буква к нему не прилепится. Он просто Корнев. По документам – В. А.

2

Паром – это огромное здание. Осознать его размеры возможно только на берегу. Но паром еще больше, чем видится – часть под водой. Здание-айсберг.

Подхваченные разноязыким валом туристов, они поднимались по тесным коридорам-трапам на главную палубу, пышную, с бордовыми ковровыми дорожками, блестящей стойкой-регистрацией, стеклянными дверями в ресторан и фонтаном. Там собрались все вместе – русскоговорящий остров, гид выдал ключи-карточки, и они стали спускаться на свою палубу. По узкой металлической лестнице – все вниз и вниз, бухая по ступенькам багажом на колесиках.

– Может, тут? нет? дальше?

– Мама, смотри: мы ниже машин будем!

– Почему ты так решил?

– Ну вот же: здесь гараж!

Гид заглянул в лестничный пролет, как в колодец, и прислушался. Они уже все знают, подумал, все-таки второй раз. Ничего объяснять не надо: ни как вставить ключ, ни где будет обед. Сегодня я отдыхаю. Все заканчивается благополучно. Подумал и пошел к себе в каюту.

Палуба их была запутанной системой тесных – рука об руку не пройтись – коридоров со множеством одинаковых дверей-кают. Русские быстро разбрелись и потеряли друг друга.

Савва открыл дверь каюты, и они попали внутрь белого кубика с металлическими крашеными стенами. Сразу у входа был теснейший закуток – туалет и душ. Две койки друг напротив друга, почти вплотную – двоим не разойтись. Две над ними откинуты, прижаты к стенам. Подобие уюта – столик и большое зеркало в тяжелой, лаком блестящей раме. Иллюминатора нет.

– Мне здесь не нравится, – неуверенно сказала Мила и присела на краешек койки.

– Господа, – объявило невидимое радио по-английски. – Наш паром отправляется. Желаем вам приятного пути.

Стены завибрировали и заурчали. Потом что-то громко, металлически застучало совсем рядом, заработало, все здание дернулось, мягко, но ощутимо. Мила вцепилась пальцами в край постели, глазами – в Савву. Он слушал. Через какое-то время фырканье и стук прекратились, осталось только ровное потрескивание всего кубика.

– Ты слышишь? – сказала вдруг шепотом.

Плеск. Не легко, как о борт лодки, а утробно, сакрально. Вода обтекала здание, сжимала их белый кубик, терла обшивку колотым льдом, ныряла волной. Пенилась. Пузырилась. Она была черная, зимняя, ледяная. Ночная вода за стеной.

– Я пойду приму душ, – сказал Савва и ушел в закуток.

А ведь так это просто все, жутко… И не выбраться отсюда ни за что. Она посмотрела на мобильный – связи не было. По коридору промчалась молодежь. Финны, судя по голосам. Хлопнула дверь. Потом открылась, из каюты пошла громкая музыка. Другая хлопнула. Где-то одна группа подростков встретилась с другой, такой же пьяной. Голоса гремели в лабиринте коридоров.

– Как здесь все слышно! – раздалось рядом по-русски. Открылась дверь. Выглянула мать Варламовых.

– А у вас тот же беспредел, да? – По коридору шла Алла Демидовна. Рая семенила следом. – У вас-то что! А у нас! Мы прямо с ними соседи, представляете! Никогда еще со мной такого не бывало. А что им скажешь? Я и не знаю как. Сказала – они не поняли. Иду гида звать.

Шаркая, они ушли к лифту. «Ма, мы идем ужинать?» – услышала Мила прежде, чем соседняя каюта закрылась. В ду́ше вода текла тихо.

Я-то хоть с мамой жить буду, а он как? Один?

3

Три страны, три ночных, шестьсот километров пути, два парома (туда и обратно). Финляндия – обзорная, музей, храм; Швеция – обзорная, музей, свободное время; Дания – обзорная, Русалочка, Эльсинор; да – не забыть сказать им, что Копенгаген по-датски звучит совсем иначе.

Он заранее знает, что всех их ждет. И чего ждать от каждого из них. Момент личного любопытства полностью исключен. Это удел салона (двадцать человек, детей нет). Они робеют или же, наоборот, вдруг наглеют, стоит только проехать границу, а для него все это музей. Адреса и названия – импульс к тому, что говорить в микрофон. Велосипедисты, молодые пары с двухместными колясками, пенсионеры с лыжными палками, занимающиеся спортивной ходьбой, хиппующее старичье из копенгагенской Кристиании – все то, на что его туристы реагируют очень живо, всякий раз возникало в одних и тех же местах. Он не был уверен, что они не замирают, подобно восковым фигурам, стоит их автобусу свернуть на другую улицу. В музее ничто не может меняться, разве что погода. Но и ее он разучился замечать.

Вне автобуса – бутафория, для него реален только салон. Двадцать человек со своими интересами и потребностями, духовными, покупательскими, физиологическими. Он для них творец того, что их ждет . Чтобы каждый получил именно то, что хочет. И ему нравилось, что все двадцать за его спиной – разные, но он знает их – всех и заранее.

«Заранее?» – думал он теперь, на обратном пути, касаясь в кармане чужой зубной щетки.

Это было своего рода развлечением. Он наблюдал, как они каждый раз чуть отстают, идут нарочито медленно, разговаривают. Он ни разу не окликнул их, но всегда делал так, чтобы они знали: он их видит. Только они ни разу не смутились от этого. Та, что пополней, могла подолгу разговаривать с продавцами в магазинах, выбирая одежду, сувениры и просто так. Потоньше – обычно держалась в стороне, носила пакеты с покупками.

Однажды полная спросила, как она может позвонить из гостиницы по городу (это было в Стокгольме). Он объяснил и ничего не спросил у нее.

В Копенгагене у них было свободное время. Много свободного времени – почти целый вечер. Он видел их последний раз в одном из магазинчиков на бульваре Андерсена, а потом они не пришли на автобус, чтобы ехать в гостиницу на окраине, почти за город.

Он все равно подтвердил их регистрацию и взял себе ключи. Они пришли в половине первого. Доехали сами. На городском транспорте, сказала полная. И поблагодарила за то, что предупредил заранее: Копенгаген по-датски и правда звучит совсем иначе.

Именно тогда, на следующее утро после этого, Алла Демидовна, Б4, спросила его, часто ли бывает так, что кто-то отстает от автобуса.

– Да каждый раз! – оптимистично заявил гид в микрофон. – Иногда люди сами догоняют, была у меня такая дама, всю Швецию за нами ехала. Другие звонят, и я объясняю им, как нас найти. Но ведь бывают такие, которые хотят отстать, вы меня понимаете? – он сделал паузу. – Я не против, поймите. У нас давно не советское время, и я вам не нянька. Мне, единственное, было бы удобно, если бы вы подошли и заранее сказали – так, мол, и так. Неужели я бы стал кого-то держать за руку? Но меня, по всей вероятности, боятся.

И он усмехнулся в микрофон. Вроде чего нас бояться?

«Да уж, чего нас бояться», – подумал теперь, ощупывая в кармане зубную щетку. Выцветше-рыжую. Без надписей.

4

За огромными полукруглыми окнами на носу корабля со всей его исполинской высоты острова появлялись фантастически, нереально. Они будто выныривали из моря, проплывали рядом и вновь уходили под воду. На них были сосны, редкий снег, мокрый песок и большие, почти круглые камни. Черные птицы крутились над соснами, строгими, мачтовыми. Черная вода была в белом вареве крошеного льда. Когда навстречу проплыл другой паром, он тоже походил на остров, но оставил после себя эбонитовый след.

В большом ресторане русские затерялись. Народу много, выходные. Семьи, дети, пожилые, молодые люди. Все приветливые и говорливые. Без национальных различий. Просто люди с тарелками, бродящие между столов с предлагаемой едой.

Но когда русские расселись, стало заметно, что сели они в один ряд, за самый большой стол, сели так, чтобы быть лицом к окну, разве что не по порядку, как в автобусе. Только гида и водителя не было. И Корневу не досталось места. Он попал за небольшой круглый стол, где сидели еще восемь человек. Он взял себе все возможные виды селедки, самого черного хлеба и постоянно поднимался, чтобы подлить красного вина.

Э-э , подумал старший Варламов, проследив за ним, и пригубил своего белого, налитого женой. Она покачала головой.

Почему он всю дорогу молчит? Только молчит. Вот так живешь с человеком, думаешь, что знаешь его, а на самом деле – нет. Саввушка, а? Мила подняла взгляд с тарелки на мужа. Он ловил глазами всплывающие острова.

– Товарищи, надо пойти гиду сказать, ведь может выйти международный скандал, – сказала Алла Демидовна. – Смотрите-ка, как набирается!

Она поднялась.

– Да оставьте вы его, – тихо сказала вдруг обычно кроткая Рая.

– Что вы сказали? – изумилась Алла Демидовна.

– Оставьте вы его. Может, человеку плохо. Вы же не знаете.

– Ну, знаете ли, – обиженно произнесла Алла Демидовна, но села на место.

Не скажет ничего. Я его не понимаю. Если разводимся – зачем поездка? Смеркается, не видно же почти уже ничего. Если поездка – зачем разводимся? Мы тут самая странная пара.

Корнев встал в очередной раз, вернулся, сел и мрачно осмотрел своих соседей.

– Раша? – спросил его толстый человек и взял зачем-то за локоть. Улыбнулся, аж щеки заблестели.

– Раша, – кивнул Корнев незлобно и рукой не двинул. – А что?

– Олрайт, олрайт, – закивал тот дружелюбно и похлопал Корнева по руке.

– Суоми? – спросил Корнев.

– Но, – замотали синхронно головами все восемь улыбающихся человек.

– А, неважно, – сказал Корнев. – Вы не обижайтесь, что я так, ага? – Он вопросительно показал на свои бокалы и тарелку с селедкой.

– Олрайт, олрайт, – закивали и заулыбались они опять.

– А мне вот интересно, что вы на самом деле сейчас обо мне думаете, – сказал Корнев задумчиво, глядя на толстого. – Молчишь? Ну ладно. Я только одно тебе скажу. Вы вот думай… – он икнул, – те, зачем русский человек за границу едет? А? Вы думаете – за этим? – Он кивнул на бокал, и столик опять синхронно закивал. – А ни фига. – Он тоже расплылся в улыбке, приблизился к толстому и сказал ему в самое лицо: – За тоской он сюда едет. За тоской. – Восемь человек вокруг послушно закивали и подняли бокалы, будто Корнев сказал тост. Он чокнулся с ними со всеми, выпил, вытянул из-под стола свою сумку и ушел.

– Ты все? – спросил Савва у Милы. – Пойдем спать.

Радио объявило, что на верхней палубе будет дискотека. Перед стойкой регистрации на бортике фонтана сидел Корнев и бил плашмя ладонью по воде. Чуть дальше, за шахтой с лифтом, был коридорчик и стеклянная дверь на внешнюю палубу. Небольшая, служебная. Она оказалась незаперта, подростки стайками выпрыгивали наружу покурить. Им было зябко и радостно.

Exit – было написано зеленым над этой дверью – и выбегающий человечек.

Выход – прочли Корнев и Савва вместе. Каждый про себя. Но заметили друг друга и отвернулись.

5

В Эльсиноре была в тот день такая погода… Впрочем, нечего о ней сказать, кроме того, что была, это место он при другой погоде не помнил: пасмурно, высокая влажность, сильный ветер с моря. Холодно. Женщины надели шапки, мужчины подняли воротники.

Эльсинор – замок за стенами средневековой крепости, пушки на береговой ее части по привычке опущены в сторону Швеции. Вон она, видно ее, всего три километра пролив, он им об этом уже сказал. Влажный песок. Вдоль моря – огромные серо-зеленые валуны. Он видел, как одна из его туристок перелезла через них – поближе к воде – и скрылась из виду.

В замок их пустили, хотя не ждали. Большая женщина-сторож, с тяжелым взглядом и тяжелой челюстью, со связкой ключей в полкило и в темно-синей униформе, улыбнулась им с приветливостью лошади.

Он сказал по-датски:

– Это туристы из России. Вы были бы очень добры, разрешив нам осмотреть замок изнутри.

Лошадь была очень добра. Он заметил, что русские оробели от ее улыбки настолько же, насколько от всего колорита этого места.

Они получили историю, Шекспира и пятнадцать минут свободного времени на прогулку и фотографирование.

– Где стоит автобус, вы знаете, – сказал он им и медленно зашагал по валу к стене: хотел потрогать ее камни. Камни были влажные, у земли покрыты мхом. Местами стена была реставрирована свежим кирпичом. В небе кричали огромные чайки.

Он видел, что почти все потянулись к автобусу, подгоняемые в спину ветром с Балтийского моря.

Он видел, что Савва вернулся обратно на территорию замка. Позже увидел его на стене. Савва смотрел на море, в сторону Швеции, поверх одной из опущенных пушек. Его жена стояла внизу и кричала ему что-то, смеялась и стирала тыльной стороной ладони слезинки от ветра.

Он видел, как Корнев ушел по берегу направо. Позже он пошлет подростка, А2, в ту сторону, сказать Корневу, что уже уезжаем.

Девочек он не видел во время всей экскурсии. Внутренне он с ними уже попрощался. И был отчасти удивлен, когда встретил их, зябко курящих рядом с автобусом.

6

Если б эти стены могли прыгать, они бы прыгали . Мила слушала ритм дискотеки, как будто это было ее сердце. Лежала в темноте с открытыми глазами. Темнота такая, что хоть закрывай глаза, хоть нет. Музыка дискотеки сочилась в их кубик с верхней палубы по стенам. Она сама была их стенами.

А ведь он тоже не спит.

– Не против, если я почитаю? – спросил Савва.

– Читай.

Он зажег свет у кровати. Над Милой появился белый потолок. По коридору с криком и топотом пробежали подростки. Хлопнуло подряд три двери. Потом в одну, совсем рядом, шарахнули с ноги. За ней завизжали девицы. Парни в коридоре смеялись и что-то кричали. Мила подумала, что в джунглях должно быть хотя бы тепло.

– Ты мерзнешь? Давай включу обогрев.

Он поднялся и повернул регулятор кондиционера на плюс. Лег. Через некоторое время стало теплеть. Мила расслабилась и достала руки из-под одеяла.

А я помню – выпускной, что ли? Или так просто. В кабинете… русского… да. Музыка, а в коридоре так сумрачно, в школе нет никого больше, только наш класс, гулко, и шаги в коридоре громче, чем музыка. Шорк, шорк. Возле зеркала. Там еще цветы были, я все листья оборвала тогда. Костя… у них с Наташей сейчас двое. Позвал, идем, говорит, там места больше. Мы танцевали вальс. Господи, смешно вспомнить! Светка потом: чего ушли, целовались, что ли? А мы вальс танцевали…

Музыка вдруг отдалилась, и стало слышно, как булькает, шипит, крошится море за обшивкой. Она слушала его и плыла. Мягко, тихо. Пенно. Долго. Вдруг поняла, что Саввы нет, потом будто хлопнула дверь, и она открыла глаза.

7

«Если бы я вернулся в салон с этой сумкой, что бы я им сказал?» – думал гид. Никто не остается, не взяв с собой вещи. Это первый признак, что человек именно остался. Сам. Если вещей нет.

Впрочем, они же об этом не знают. А он не знал, что ему теперь делать.

Только в первый момент, когда, пересчитавшись после парома, салон сказал, что не все, он был спокоен. Он ли этого не ждал?

Пошел по проходу, считая по головам, с таким чувством, что выполняет формальность. Он даже искать их не будет. Зайдет за здание, покурит, подышит, вернется в автобус, скажет, что на пароме ничего не знают. Ведь так оно и есть: что там знают? А они молодые, не пропадут, да и вольному воля.

Но он дошел до конца, произнес вслух девятнадцать и остановился, глядя на девушек.

Так, будто это обман зрения. Бутафория. Восковые фигуры.

Они смотрели на него, не понимая.

– Кого у нас нет? – спросил у салона.

– Корнева, – услышал ответ.

Ему стало тревожно. Он подумал: это ничего, что Корнева нет, Корнев найдется. Но девушки на месте. Он понял, что не знает теперь, чего ожидать. Чего от них, этих людей, ожидать. А ведь казалось, что он всех их сразу прочел.

Вернулся к водителю, наклонился и сказал ему:

– Ты посмотри тут вокруг, я схожу на паром. – И к салону: – Я попрошу вас не расходиться. Долго мы не задержимся.

8

Савва вышел, как был, в халате, переодеваться не стал, боялся ее разбудить. Если она не будет спать, он уже не уйдет. Он знал это. Ему просто не захочется этого делать. Поднялся на верхнюю палубу на лифте. Холл перед регистратурой был пуст. Выше гремела дискотека. Савва обогнул фонтан и свернул налево, в узкий коридор, туда, где он заметил Выход .

У стеклянной двери стоял Корнев, ощупывал ее по периметру, отгибая пальцами резиновую прокладку. Обернулся и не удивился, увидев Савву.

– Заперли, видите? – сказал он и дернул ручку в подтверждение своих слов. – Ночь, – добавил он, – вот и заперли. Чтобы пьяные не шлялись.

Савва подошел к Корневу, и они стали вместе, прижавшись лбами к прохладному стеклу, смотреть. Снаружи была металлическая, серого цвета мокрая палуба, за ней – совершенная ночь.

– Ничего не видно, вот ведь как, – сказал Корнев. – Есть там чего, нет ли – не видно.

Свет с парома вырвал еще полметра воздуха за бортом, и в нем блестели, пролетая слева направо, мокрые хлопья, ядовито-белые на фоне абсолютной черноты. Так становилось понятно, что за стеклом ветер. Что паром движется, чувствовалось только по вибрации.

– Знаешь, что я здесь каждый день вспоминаю? – вдруг спросил Корнев, не отводя все так же взгляда от зияющей черноты. – Как меня дед косить учил. Он меня брал с собою, и мы там с утра – до обеда. Я помню это – идешь с косой, в голове уже ни одной мысли, краем глаза ловишь деда, далеко ли ушел – впереди и справа. И все за косой следишь.

– Идти надо ровно, чисто, ритмично. Чирк. Чирк. Чирк. Мягко, как в масло. И над землей чуть-чуть только, – продолжил Савва.

Они обернулись друг к другу. Корнев был трезв, Савва это запомнил.

– Потом в тень шли, – сказал Корнев. – И пили квас. Он лежал в лопухах под березой.

– Ели бутерброды и зеленый лук.

– Жареную курицу и вареную картошку. Холодную, скользкую.

– С солью.

– Потом лежали. Ни о чем не говорили, в небо глядели.

– Тело ныло. Я о речке мечтал.

– Это очень заманчиво, о чем ты говоришь, – услышали они у фонтана женский голос, по-английски. Из лифта вышли два молодых человека – и две девушки из их автобуса. – Но я боюсь, что завтра мы будем уже в другой стране. Но ведь мы подумаем, правда, Света?

– Правда, подумаем, – сказала та, и обе засмеялись. Поднялись по лестнице и скрылись за дверью в дискозал.

Савва рассеянно похлопал по карманам своего халата. Корнев тронул его за плечо и протянул сигареты. Курили молча, друг на друга не смотрели.

– Она правда закрыта, Савва. Или, может, это не тот выход, что мы искали.

– Тот.

– Значит, не для нас. – Корнев отчего-то усмехнулся. Бросил окурок в урну, стоящую в пяти шагах. Попал. – Иди к жене. Все еще наладится.

Заходя в лифт, Савва подумал, что все еще действительно может быть по-другому.

9

Ему сказали: если человек пропал, давайте обращаться в полицию. Если это его вещи. Гид смотрел на электробритву, бледно-рыжую зубную щетку и пасту. На щетке и пасте ни слова по-русски. Только бритва старая, сразу видно, что советская. Впрочем, откуда им это знать.

Я не знаю, его ли это вещи, ответил он.

Если он объявится и вы узнаете, что это его вещи, имейте в виду, они будут храниться у нас в отделе пропаж.

Хорошо, сказал он по-фински и вышел с твердой уверенностью, что Корнева не увидит больше никогда. Что-то подсказывало, что он не просто отстал от автобуса. Исчез с парома. Что это было задумано заранее. Вот только зачем – и зачем так сложно? Чужая душа – потемки, подумал гид. Он хоть бы вещи с собой прихватил. Чтобы совсем чисто было. Впрочем, он же не знал…

А на том свете зачем ему бритва.

И, уже спускаясь с парома, положил руку в карман и обнаружил там зубную щетку.

На которой ни слова по-русски. На которой вообще ни слова.

10

– Ты выходил? Я, кажется, задремала, – сказала Мила. Савва промолчал. Он сидел на своей кровати в халате канареечного цвета. Его купили в прошлом году, он был ему чуть ниже колен. Очень смешной.

Музыка все еще звучала. Только тише и медленней . У нас это называлось медляк. Обняться и медленно так, медленно танцевать. Если пригласят. А все стеснялись и не приглашали. Море было слышно тоже. Музыка с морем. С крошащимся льдом, пеной вдоль борта. Музыка в глубине черноты.

Давай танцевать.

Может быть, он это и сказал вслух, но она задремала и услышала как-то иначе, будто бы в собственной голове. Очнулась. Он протягивал ей руку.

Встали вплотную, она – ладони ему на плечи, он – ей на талию. Покачиваясь, переступая с ноги на ногу, стали вращаться в тесном проходе между кроватями. Он – в тапочках, в канареечном халате, который чуть ниже колен, она – босая, на сером ковролине, шершавом и колком, просвечивая белым телом через длиннополую ночную рубашку. Спрятав лицо у него на плече.

Как давно, как давно… Уже и не вспомнить когда.

– Ты что, плачешь?

– Я? Нет. Это на халате у тебя вода. Откуда – вода?

Холодное море качалось рядом с ними, невидимое, в такт.

11

Туристы по очереди подходили к нему прощаться, гид отвечал и улыбался всем. В Питер прибыли как штык – в половине пятого, несмотря на полуторачасовую задержку после парома. Бледные, очень уставшие после ночной дороги, они выходили из автобуса, забирали вещи и медленно растворялись во мраке, желтом вязком свете фонарей, среди таксистов, крутившихся рядом. Другие шли через дорогу, на Московский вокзал. Он видел, как они потянулись туда друг за другом так же, как ходили за границей. Это синдром. Это пройдет.

– Всего доброго, – подошла к нему Мила. – Спасибо вам.

– Удачи. – Савва пожал руку. – Была отличная поездка. Мы получили все, что хотели.

Добрые пустые слова. Полная формальность. Гид улыбнулся, сказал «спасибо» и подумал: конечно, ведь все это делалось только для вас.

Да, я так и понял, – ответил Савва одними глазами.

Приступ

Это было где-то в смутных просторах нашей безграничной родины. Я продвигалась по ней автостопом из пункта А в пункт Б. Продвигалась не одна, с напарником, задумчивым худощавым мальчиком, предложенным мне в качестве попутчика добросердечными хозяевами квартиры, где была моя последняя остановка. Нам было по пути. Мы ехали медленно, лето выдалось жарким, асфальт плавился и проминался под гружеными фурами, радиаторы закипали. Как загнанных лошадей, мы оставили в один день две закипевшие машины, бросив их на произвол их собственной дорожной судьбы: дело было в поволжских степях, никакой воды близко от трассы, надо было ждать, пока остынет, а мы очень спешили – что еще было делать? Мы оставляли их и ехали дальше, но дорога не прощает эгоизма: в конце концов подбирать нас перестали совсем.

Чтобы стать мобильней, мы разделились. Отошли друг от друга и стали голосовать порознь. Почти сразу меня подобрал МАЗ, который ехал в пригород пункта Б. Я подумала, что мы правильно разделились: в МАЗ все равно вдвоем не берут. Только через два дня я узнала, что приятеля подобрал джип с кондиционером, мы влезли бы в него и вдвоем, и с рюкзаками, он доехал с ветерком и уже к ночи был на месте, ждал меня сутки на условленной вписке.

А я неторопливо поехала с разговорчивым мазистом.

Его звали Владик. Он был не только разговорчив, но и любвеобилен. Через час езды он сообщил мне, что хочет со мной покувыркаться . Я немало удивилась и даже не поверила, что он не шутит. Я была к тому моменту уже пять дней на трассе и месяц как в вольном путешествии по стране. Не скажу, чтоб от меня воняло, но костром прокоптиться успела порядочно. На дорогу я всегда одевалась так, что сразу и не поймешь, кто голосует – парень или девица. А главное, в мытарствах я сама всегда забывала, какого я пола и вообще что такое женская привлекательность. Лето – это дороги, походы, горы, солнце, дикость, одиночество и автостоп. Я – бесполое лохматое чудище под рюкзаком с себя ростом. Секса – ноль. Мой драйвер заставил меня пять минут истерически хохотать.

Но он был серьезен, и мне пришлось включить все свое красноречие, чтобы убедить его, что он ошибся во мне как в объекте сладострастия. Мысль о том, чтобы попробовать покинуть машину, меня не посетила: коней на переправе, как известно, стараются не менять. А мой драйвер оказался упрямым тяжеловозом. Упорно он доказывал, что я не прогадаю.

– У меня парень есть, – пыталась я найти человечески ясные аргументы.

– Кто? Тот хлыщ, что перед тобой стоял? Да какой он парень, он же ничего не может! Ты не знаешь настоящей любви, деточка. Тебе настоящий мужик нужен.

– У меня принцип – в дороге нельзя.

– Да я что, дурной сам, чтобы в дороге! Вот вечером свернем куда-нибудь и покувыркаемся.

У него было огромное брюхо, хотя сам он был далеко не стар. Я смотрела на него все с большим изумлением: он был очень настойчив.

– Плечовки перевелись хорошие, – сетовал он. – На всей трассе от Нижнего ни одной не встретишь нормальной. Или девчонки-школьницы, или, наоборот, старухи ходят, лет под полтинник. Куда нормальные делись, а? Замуж повыскакивали, что ли? А я что, извращенец на этих вестись?

Я смотрела на себя украдкой в боковое зеркало. Оттуда выглядывала веснушчатая и курносая, почти мультяшная физиономия с безумными глазами. Волосы грязные и спутанные, лохматые. От силы физиономия тянула на двадцать, хотя я была старше. Что он во мне нашел? Отворачиваясь от зеркала, я вздыхала.

– Я тебе что, не нравлюсь? – спрашивал Владик, не поворачиваясь ко мне.

– Нравишься. По-человечески.

– И что же тогда? Поваляемся.

– Нет. Именно потому, что нравишься, не поваляемся.

– Не понял.

– Не хочу тебе жизнь портить.

– В смысле?

– В прямом. Я ведьма, со мной спать очень опасно, – брякнула я.

Теперь хохотал он, как будто его черти под мышками щекотали. Чуть на встречку не выехал, руль не держал. Я сидела с тоскливой и серьезной миной.

– Деточка, заливать-то не надо! Не первый день за баранкой.

– Я тоже не первый, дедушка.

– Чем докажешь?

– А чем хочешь?

– Ну что ты умеешь, ведьма?

– Так, ерунду всякую, по мелочи: лечу кое-что, простуды, семейные расстройства… разное… нетрудное. – Я замялась. Думала, так сойдет. И конечно же, о том, что угнетало меня всю жизнь, что приносило кошмары, головную боль и делало характер дурным и психованным, – о странном своем, жестоком даре я не упомянула совсем.

– А сглазить можешь? – спросил он.

– Не будешь приставать – не сглажу.

– Нет, я не верю. Херня какая-то. Ну покажи что-нибудь.

– Что тебе показать?

– Ну не стриптиз же! Покажи, что умеешь.

Я вгляделась в него пристальней, и тут Остапа понесло. Я стала рассказывать ему о том, как он живет. Что у него ревнивая жена, и он ее не любит, а она пилит его за низкую зарплату. Что у него геморрой и гастрит, а еще хронический насморк. Что его сыну пять лет, и сына он очень любит, берет иногда с собой в недалекие рейсы. Что у него два года назад погиб старший брат – пьяным врезался во встречную машину… Что начальник базы, где он работает сейчас, хочет его уволить, но пусть он не боится этого: если уволят, не пройдет двух недель, как он найдет работу лучше и дороже, и жизнь его наладится. Если, конечно, не тронет меня сейчас.

Не знаю, что его поразило сильнее всего, но через полчаса он сидел бледный, и с него катило больше, чем от жары. Он повторял только одно неприличное слово, часто, распевно, задумчиво. Я заметила это, испугалась и замолчала: все-таки за рулем он, а Кондратий, как говорят, у всех за левым плечом.

Хотя, собственно, что такого я ему сказала? Все болячки – стандартный набор дальнобойщика. Не хватало ревматизма и еще чего-нибудь суставного, но я в тот момент все равно все названия позабыла. Про жену он рассказал мне сам, а то, что бросался на все, что в юбке, говорило о сложностях дома. В кабине лежали игрушечный камаз и бейсболочка, заткнутая за солнцезащитный козырек, – возраст я определила по размеру. На сложности с начальством он сам жаловался, а перспективы на будущее приплела, чтобы хоть как-то разбавить все предыдущее – и дать положительную установку, как говорил в моем детстве экстрасенс в телевизоре. И только про брата ляпнула по своему собственному, врожденному, жестокому своему дару.

– Ну, ля, я просто… Трындец какой-то, короче. Ты эта… объявления в газету не даешь? Я б к тебе друзей возил.

– Ой, да ладно тебе. Это же семечки…

Мне было приятно. Казалось, можно успокоиться: о «покувыркаться» он теперь не заговорит. Но его сексуальные фантазии нашли новый выход.

– Слушай, а говорят, если с ведьмой переспать, никаких проблем в жизни не будет. Правда?

– Вот еще! Кто тебе фигню такую в мозги капнул? Владик, все должно быть добровольно, иначе…

– Да я понял, понял, молчу уже… Слушай, а ведьмы у меня никогда не было. С ведьмой – это как?

О добрые духи! Мне предстояло ехать весь день и полночи, усмиряя разыгравшееся либидо моего драйвера. Дорога стала болотом. Время расплывалось мягким будильником с картины психа Дали. Я с тоской вспоминала напарника и мечтала о вписке, душе, теплом, родном спальнике…

В конце концов мне стало моего Владика жалко. Он уже мечтал, как увезет меня в деревню, где живут его родители, поселит в новом, пахнущем стружкой доме, мы будем ходить по субботам в баню, а потом голышом прыгать в речку и скакать через костер все лето. Как я избавлю его от всех болезней и с ним никогда не случится ничего плохого. Как он станет первым парнем на деревне, и все мочалки из юбок повыскакивают – прямо к нему в кровать. В его эротически-языческих фантазиях я представала чем-то вроде русалки, его личной золотой рыбки, огневушки-поскакушки и девицы-лесовухи, дающей всем охотникам, кто с ней разделит ароматное, хвойное, таежное ложе, верный след и несгибаемую потенцию. По его подсознанию, находившему неожиданный выход, можно было изучать весь мировой фольклор – кто бы мог подумать такое, глядя на его пивное брюхо.

Ведь на деле это был толстый, потливый, добрый, недолюбленный мужик. Его презирала жена. Ни образования, ни воспитания не хватало ему, чтобы подняться над жизнью, осознать ее хоть в каком-то изломе своего бытия. Вся сила его личной любви была сосредоточена на сыне, которого жена настраивала, что папка плохой. Он ненавидел жену – и боялся. Он мечтал о любви, внутри него жил обиженный мальчик, и я не могла помочь ему ничем – хотя бы потому, что во мне он видел что угодно, кроме человека. Его погибший брат размытым силуэтом маячил для меня за боковым стеклом. Он шептал мне историю своей жизни, желая освободиться от плена смерти, – жизни такой же смутной и бестолковой. От двух этих жалостливых несмолкавших голосов голова моя шла кругом и болела. Я посмотрела за окно, в глаза призраку, и бессильно, устало приказала: «Отпускаю. Свободен». Это все, что ему было нужно, это все, ради чего они лезут ко мне, – и я привыкла уже делать так, не вдаваясь в подробности.

Призрака смело, как тучу мошкары разгоняет ветром.

И тут Владику стало дурно. Это произошло как-то резко, я не успела ничего сообразить. Его лицо покраснело и исказилось, глаза выпучились. Он принялся падать вперед, на баранку. Машину повело налево, я схватила тугой руль и крутанула на себя. МАЗ вильнул. Вадик инстинктивно пнул тормоз, мы встали на обочине, носом в кювет. Хорошо, дорога была пустая.

– Вода у тебя где? – Я полезла назад, у дальников на койке обычно все вещи. Он махнул рукой. Глаза его были испуганные и большие. Носом шла кровь – не то разбил о руль, не то давление.

Я нашла все – и воду, и аптечку, – смочила бинт, сделала холодный компресс на переносицу и лоб. Открыла двери. С улицы потянуло чуть прохладным в сумерках, но главное – свежим воздухом. Когда он пришел в себя, мы вылезли и сели с ним на обочине.

– Это у брата было, – говорил Владик, уже оклемавшись. Он был теперь тихий, маленький, жалкий. – Припадки. Ему пить совсем нельзя было. И машину водить – нельзя. Но он водил все равно, осторожно и только «девятку» свою. А пить – ни-ни. Он тогда в первый раз выпил. От него жена ушла, вот он и выпил. Да разве это выпил – так, хлебнул пива, мужики в цеху налили, пятница была, они удивились еще, а он ничего не сказал и поехал. Он ко мне ехал тогда… Я думаю, с ним так же вот вышло.

Я молчала. Все то же самое совсем недавно шептал мне его брат, оправдываясь и прощаясь, но я не запоминала, мне было мутно. Теперь, от повторения ли, от живого ли грустного голоса, мне стало тоскливо и холодно. Мы сидели рядом, спиной к дороге. Машины ездили редко. Местность была холмистая, перед нами под уклон шло заброшенное поле, чуть дальше загорался в косых лучах вечернего солнца перелесок и бросал на дорогу длинную сильную тень.

– У тебя часто это?

– Что? А, это? Нет. Вообще до того, как брат погиб, не было. Он старше был. Гены, говорят. Но так, нечасто. Совсем… Не знаю, с чего сейчас. Фигня какая-то, не пил ведь. Может, от тебя перенервничал. Горячая ты девчонка. – Он усмехнулся криво.

– Болит сейчас что-нибудь?

– Нет. Хотя да. Башка. Вот тут.

Я поднялась, встала позади него и стала лечить, как умела – руками, легким массажем. Он расслабился, забалдел. Откинулся и уткнулся макушкой мне в колени. Через десять минут я спросила:

– Ну как?

– Ништяк, – протянул он, потом открыл глаза и посмотрел снизу, лукаво: – Кайф, как будто мы с тобой уже переспали.

Я шлепнула его по лбу и ушла в машину. Думала забрать рюкзак и распрощаться. Но в сумерках трасса опустела, а палатки у меня не было. Голосовать ночью одной – это хуже, чем ехать с озабоченным драйвером. Ведь дорога – как рулетка, никогда не знаешь, что подсунет она тебе в следующий раз. Здесь же я хоть как-то владею ситуацией.