Помоги проекту - поделись книгой:
Один современный теолог ввел термин «анонимные христиане» для обозначения всех людей, которые практически, в жизни осуществляют Евангелие, подчас не зная о нем. Идеологический ярлык мало что значит.
Моим молодым друзьям это не всегда понятно. Всем так хочется разделять на «свой» и «не–свой» по ярлыкам. Но, как видите, в натуре все сложнее…
По–прежнему Ваши письма самые насыщенные и живые. Прочие — большей частью стонут. Плохо люди прививаются на чужих местах. Хочется верить, что наш век принесет в будущем плоды, хотя, как поглядишь, то мы еще пещерные люди, питекантропы какие‑то.
«Волна» о себе мнила много, а оказалась мутной волной. Да и ждать иного было трудно. Главное осталось неизжитым, сменили только этикетку.
А Мексику Вы здорово описали: два слова — и все ясно. Смешно: вот когда и при каких обстоятельствах открыли в себе писательницу. Впрочем, читая письма, об этом можно догадаться.
А вот — другой вопрос: почему у мексиканцев так? Ведь рядом — другая жизнь. Порядки? Но ведь их создают люди. Раса? И ведь мексиканцы — наполовину тоже выходцы из Европы. Да и что такое Европа, чтобы все у нее было лучше? Быть может, дело в устоявшейся вере, вере в широком смысле как бессознательном жизнепонимании, которое проецируется на все — культуру, цивилизацию. А уж сама вера коренится в чем‑то внутреннем. И здесь тысячи вопросов. Почему у древних мексиканцев были такие жуткие культы? Ведь они не хуже других.
О себе мне трудно писать — мало внешних событий, достойных описания. Я живу, или стараюсь жить так, как кончил герой «Кандида». Но это лишь внешняя сторона. Копаюсь, собираю картошку на зиму, тружусь с народом, пишу.
Сейчас внучка уехала, а то весь дом стоял на голове (она «вождь краснокожих»), и дома опять относительная тишина. Я ее принимаю как драгоценный дар, потому что дни свободные редки, а дела берут все силы.
Часто о Вас думаю и желаю, чтобы солнце Вам светило.
Большой привет Якову, рад его успехам, а также юным американцам.
Храни Вас Бог.
Ваша открыточка пришла и нас порадовала — не все связи обрываются, хотя все труднее и труднее общаться. И как сохранить возможность иногда разговаривать с Вами?
Что же у нас происходило и происходит? Вы не поверите, я теперь — «американский физик»! Как Яша скажет мне это: «Дина — ты американский физик», — я начинаю хохотать. Оппенгеймер! Это, правда, смешно. Америка невероятно долго искала нового экспериментатора, чтоб не знал ни физики, ни английского. И вот нашли, наконец‑то! И более того, повышают, потому как все мои выводы из экспериментов всем понятны, без всяких там новшеств, идей; чем тривиальней вывод, тем он более перспективен для человека (под этим словом я себя сейчас имею в виду) и для всего человечества. С этого Нового года меня, после работы над прохождением акустических волн в разных средах, назначили на уникальный эксперимент. Институт приобрел сверхфантастический прибор — квантиметр — электронный микроскоп, связанный с компьютером, с Луной и с квантами… Этот прибор фиксирует тончайшие проникновения лучей: лучи, направленные на черные дырки, имеют одну скорость пробегания, а на светлые пятна — другую, и я должна определять насыщенность светом. Свет и тень мелькают, бегают, скачками, импульсами, и я гоняюсь за этими незримыми квантами. На фотографиях раскладывается и считается пористость, проницаемость всех пространств и Вселенных. Думали… искали… кто же в Америке на таком приборе может трудиться? И нашли (три года искали, правда) — Диночка, потому как ничего не знает и как бы все знает — и физику, и геологию, и компьютер видела… А дело обстоит так: у меня ведь, как я Вам писала, есть незримый институт, какого нет ни у одного сотрудника. Я не стесняюсь своего незнания, обращаюсь к самым блистательным ученым, и каждый может оставить руины своего ума на «моих квантах», и «незримый институт» мой состоит из самых изысканных специалистов. Яша — профессор всех наук, физику прекрасно знает наш один друг Леня Перловский[47], который тут работает, он блестящий физик, защищался в Дубне на элементарных частицах; Гоша Миркин — инженер–конструктор, автор моей экспериментальной установки и двадцати патентов, может сконструировать все на свете. Яшин старинный друг Толя…[48] А компьютера я просто не боюсь, на нем три программы сделала, и тоже есть друзья–специалисты, которые его знают лучше меня. И что в результате? — я оказалась уникальным специалистом, а самое уникальное — плохое знание английского скрывается за кивками и… ужимками. Думают: очень умная, все понимает. После этого шикарного предложения я два дня плакала, что, мол, работать‑то придется, а потом прикинула: где бывший советский показушник не пропадет? Я собрала весь свой незримый штат, всех заинтересовала, всем было любопытно и интересно, что же можно извлечь из такого прибора, и вечерами они во главе с Яшей будут приходить на установку и работать… Вот уже читаю литературу по этому невероятному случаю. Все в Америке бывает: с нуля — в миллионеры, с нуля — в физики, может, и Нобелевскую дадут, если буду очень стараться. Если посмотреть со стороны, то разве не смешно? А в то же время ничего и смешного нет — люди везде есть люди, и это так видно в Америке.
Я некоторые человеческие черты относила за счет социалистической обстановки, а нет, они присущи человеку вообще как таковому, — чем человек безыдейней (я имею в виду сейчас научные идеи), тем он более понятен, а уж сделать вид — всякие там слайды–шмайды, так уж нам всякий американец позавидует — наших знай! Вот так и работаем. Часто своего шефульку[49] университетского вспо–минаю, зав. кафедрой инженерной геологии в ЛГУ, где я работала. «Нету науки на Западе», — так решительно он говорил, когда приезжал из заграницы… И таки он был прав, нету науки, пришлось даже меня брать, чтобы американскую науку двигать. «Эксон» чувствовала, что я из хорошего дома, что у меня достойная школа. Моя близкая подруга[50], которая со мной работала на этой же кафедре, сейчас в Бостоне, она бросила геологию и занялась писательством, так сказала, узнав о моем новом предложении: «Месть судьбы, Дина», и еще: «Теряю близких друзей»… Мы с ней вместе работали на кафедре — проводили «эксперимент века» (так вполне серьезно называл наш шеф нашу работу): крутились около электронного микроскопа, который стоял в углу, мокнул и чахнул, и, чтобы совсем не промок, его забрали какие‑то люди с другой кафедры, чтоб он у них домокал. Весь мир един, и это удивительно!
Дети наши учатся, как я уже писала, в хорошей школе, аж завидно, всю мою зарплату туда отдаем, но ничего не поделаешь, бесплатное образование и правда ничего не стоит.
Старший, Илюша, кончает на будущий год школу, наверное, будет психологом или что‑то гуманитарное. Тут хорошо то, что первые четыре года человек может не выбирать себе окончательную профессию, только потом специализация.
Никак ничего не получается с отсылкой моей книжки Вам, но я все‑таки надеюсь, сейчас новую начала писать в перерывах между работами.
Яша много работает и дома, и на работе. Он просто заработался, «новый» вид искусства выдумал — что‑то смешанное между печатаньем и живописью. У него в мастерской есть присасывающий стол, крутящийся мольберт, разбрызгиватели красок — пистолеты, само рисуется, само печатается.
Скоро будет выставка Яшиных картин в Иерусалиме. Эти все выставки–шмыставки тут ничегошеньки не значат. Я никак не могу понять: что же тут происходит? Как‑то все обрывочно, дискретно, всего много, китайская перенасыщенность, и понять трудно — «кто правит бал?» и чего будет?
Одна из моих глав называется «Из мира нагана в мир чистогана». Тут денежки правят, и в то же время как бы и нет, вернее, не хочется в это упираться. Но власть денежного знака подавляет все, как Анри Волохонский говорит, что даже он не понимает, «что такое деньги?», на что я ему сказала: если нет ни копейки, то и не понять!
Свобода и несвобода одновременно.
Были летом в Израиле, теперь в Иерусалиме живет моя близкая подруга Наташа, и я, наконец‑то, Иерусалим увидела со стороны любви. И что нового сказала я Заратустре? «Гроб Господень — пуст».
Две недели не могла в себя прийти после приезда, но сейчас уже ничего, приспособилась, хотя и страдаю от дефицита друзей, хочется с кем‑то чувствовать солидарность в вещах, в словах, в пространстве. Я, по правде, скучаю по неразделенности моих приходящих мыслей. Нет того круга людей, с которыми бы похохотала, всех раскидало по миру, многие остались там, куда нет возврата. И как отыскивать тех, кто вдохновляет? Где находить друзей? Особенно Яше недостает очарования задумчивости, ему еще больше не хватает «философского общения», чем мне. Мне все‑таки проще — «ландыши, лютики, ласки любовные…»
Иногда гордыня одолевает, и я прошу Ваших молитв и прощения.
P. S. Яша Вас всегда приветствует.
Наконец‑то получил от Вас хоть несколько слов. Казалось, что Вы канули в неведомое… О всех превратностях и бедах узнал косвенными путями. И понимал, что бессмысленно писать по старому адресу. Безумно быстро бежит время. Но я рад, что Вы не пали духом вопреки всему и не утратили, кажется, своего яркого и светлого. Теперь жду от Вас рассказа, более подробного о детях и о своем житье–бытье.
Что касается меня, то в целом у меня жизнь идет в том же направлении и в том же духе. Правда, новые ветры перемен меня немного коснулись в том смысле, что сейчас берут в прессу некоторые мои работы и появилась возможность общаться с большими, в несколько сот человек, аудиториями (школы, вузы, институты, Дворцы и пр.) Но изменение это не качественное, а количественное. Борода стала белее, внучка, старшая, переходит в 6–й. Жена еще работает. Такие контуры…
Словом, жду. Привет мальчикам и мужу (хоть его не знаю). Может быть Вы когда‑нибудь соберетесь побывать здесь.
Будьте благополучны и Богом хранимы.
Очень был рад Вашему письму. Пока пишу краткую открытку. Жду от Вас — о Вашей жизни и обо всем. Как хорошо, что Вы вышли из всех испытаний, не потеряв своего духа, такого живого и искрящегося. Да, давно Вы уже погрузились в «инобытие», но все же. Главное остается вечным под любым небом.
Обнимаю.
Шлю Божие благословение.
Жду!
Приложение
Письма о. Александра Якову Виньковецкому
Дорогой Яков!
Очень Вы порадовали меня своим письмом, тем, что жизнь Ваша стала налаживаться. Я хорошо знаю, как трудно людям бывает осваиваться на новых местах, меняя судьбу и среду. Но к Вам, как вижу, Бог милостив, и особенно приятно, что Вы полны сил, бодрости и рабочего настроения. Пусть любимые Ваши занятия: живопись и умозрение — немного пострадают пока, но деятельная жизнь и работа могут неожиданно обогатить Вас новым опытом и помочь открыть новые грани бытия. Год–другой поизощряетесь в профессиональных делах, а там, может быть, и появится досуг для палитры и прочего. Замечательно, что и Дине удается врастать. Не у всех это получается психологически и практически.
Надеюсь, когда Вы будете посвободнее, мы сможем, как бывало, обмениваться с Вами проблемами и идеями.
У меня все по–старому. Боюсь, что Вы по доброте своей, несколько идеализируете мое существование. Во всяком случае, если что и получается, то я воспринимаю это как незаслуженный дар.
П. С.
Помните, что Вы из нашего теста, и невидимые узы связывают нас навсегда. Стопроцентным иноземцем мало кто становится.
Дорогой Яков!
Очень был рад узнать, что Вы живы–здоровы, работаете и бодры. Буду рад получить и от Дины несколько строк. Что же касается нашего диалога в сфере понерологии, то я всегда готов его продолжить. Эта тема меня, как и Вас, по–прежнему интересует. И до сих пор этой проблеме уделялось, по–моему, недостаточно внимания. Довольно сказать, что на русском языке работы по понерологии[51] исчисляются одним десятком, включая статьи, в том числе и зарубежные. На европейских языках тоже литература не слишком богата и чаще всего она посвящена лишь анализу библейских данных и старых церковных документов. В общекосмическом плане это изучали лишь немногие. Итак, жду.
Шлю Вам Божие благословение и приветы с Родины.
Обнимаю Вас всех.
П. С.
Пользуюсь Вашим любезным предложением: мне очень и очень хотелось бы иметь вышедшую недавно в Америке книгу некоего Муди о людях, переживших реанимацию. Об этой книге я слышал только по радио, и поэтому не могу дать точных выходных данных.
Дорогой Яков!
Большое спасибо за книгу. Она оказалась очень ценной для меня. Как здорово, что Вы нашли ее, хотя я и фамилию исказил и выходных данных не привел. Недавно видел Ваше фото и красочную репродукцию. Поражаюсь одному: как разнообразны Ваши дарования. И ученый, и художник, и мыслитель. Это все — таланты, которые нужно умножать, чтобы дать отчет за жизнь. Конечно, сейчас обстоятельства принуждают Вас много времени и сил уделять узко–профессиональным делам, но наши с Вами годы позволяют надеяться, что еще есть немного времени, чтобы потрудиться.
В общем‑то думаю, что мыслитель со временем возьмет в Вас верх. Хотя картины Ваши сильные, просто пишущих их больше, а думающих и умеющих излагать свои мысли — меньше. А людям везде нужны хорошие мысли.
Когда‑то Достоевский говорил, что красота спасет мир. Но в наши дни мы все больше убеждаемся, что без истины и добра она бессильна (хотя истина и добро могут быть понимаемы как формы красоты).
Книга Муди (говорят, есть уже продолжение ее) заинтересовала меня не случайно. Вопрос этот один из важнейших. И решение его может оказать огромное влияние. Все дело лишь в том, находимся ли мы здесь перед проблемой, которую может постигать наука или это лишь область веры. Я, как говорил Вам, придерживаюсь первой точки зрения. То, что принадлежит твари, может быть тварью и познано.
От души желаю Вам мирных и насыщенных трудами дней. Большой привет семейству, которому желаю скорейшей акклиматизации.
Храни Вас Бог.
Дорогой Яков!
Спасибо за книгу, которая благополучно прибыла. Очень интересная. Как всегда, радуюсь за Вас, за Вашу энергию в труде, Ваш оптимизм и всяческие успехи (в том числе и живописные, Дина мне писала). (Кстати сказать, Вы правы — Ваша жена пишет самые интересные письма из всех, которые я получаю из разных уголков земли.)
Каждую литургию Вы незримо присутствуете с нами. На днях видел Толю[52] и вспоминали Вас (у него вернисаж, он, наверное, писал).
А Амос[53] Ваш — там же, где был в день Вашего отъезда.
Сейчас наступает время Великого поста (на Западе на неделю раньше).
Это время возврата к себе, переоценки, осмысления, покаяния и углубления в центр периферии. У нас много служб.
Церковь после ремонта преобразилась (фото пошлю). В остатки времени по–прежнему работаю над своими темами.
Я очень люблю время поста. Живешь в эти дни как бы вблизи Вечности, меряешь все большими масштабами. Постоянно в уме эсхатологические притчи Евангелия (Мф 24, 32 сл.). Спрашиваешь себя: с чем приходишь к Нему?
От души желаю Вам светлых дней и всего прекрасного.
С любовью
Дорогой Яков!
Я тоже вспоминал Вас в эти пасхальные дни, вспоминал наши разговоры на лестнице, у меня дома. Очень хочется, чтобы со временем Ваша жизнь стала ритмичной и вошла в колею. Рад, что начали писать.
Спасибо за книгу, хотя не знаю, дойдет ли. Очень меня интересует эта тема.
Видел недавно Ваше прекрасное фото и репродукцию, хотя и в курьезном обрамлении[54]. И Анри было приятно увидеть. Может быть, пришлете свое семейное фото, чтобы не изучать с этой целью такие своеобразные альбомы? Пока еще помню хорошо Ваши черты. Но годы, годы! И немощная память…
Пусть будет над Вами незримый покров.
С Рождеством Христовым.
Поделиться книгой: