Помоги проекту - поделись книгой:
Яша тоже разразился красивой статьей про живопись. Он тоже умный. Статья называется «Живопись как процесс и результат». Она большая, и мы думали, что из‑за огромности ее не возьмут в журнал, но на днях парижский фешенебельный, снобистский журнал на английском языке «Леонардо» принял ее к печати. Яша рад. А тем временем другой американский журнал заказал статью про Яшу своему корреспонденту, который к нам приехал и беседовал четыре часа с Яшей, и осенью выйдет статья с фотографиями. Яшины картины стали ни на что не похожие — как абстрактные иконы.
Яша думает статьи про мир написать, про то, про се, хочет «музыку сфер» услышать — расшифровать земные слои, чтобы они запели. У него большие планы — про инфантильность, про происхождение нефти и людей. Он как‑то людей хочет с нефтью связать. Я могу связать их только деньгами: чем больше у человека нефти, тем он приятнее.
Сейчас Яша поехал покупать присасывающий стол для печатанья своих творений в большом количестве (и я тем временем пишу письмо на работе).
У меня тут, наконец‑то, подружка[44] нашлась — тоже очень умная, что большая редкость не только среди мужчин, но и среди женщин. Она с 18 лет жила в Израиле, приехала из Москвы, здесь ее муж работает после защиты докторской математической диссертации. Ее зовут Наташа, ей около тридцати лет, она журналистка и работала на израильском радио. Любит Израиль, Иерусалим и понимает про Страну. В ранней юности она была сионисткой — идеи ее захватили, а сейчас идеи прошли, а осталась только любовь. Тот, кто любит одну страну, он научается любить и другую. Таких людей, как Наташа, я встречала мало, которые бы так любили Израиль, и не презирали бы тех, кто проехал «мимо». Наш приехавший человек часто не может там приспособиться, страна оглушающая, горластая, можно сказать, антирелигиозная (Яша слово «Израиль» разрешает употреблять в редких случаях и сердится, когда я болтаю лишнее), и оттуда теперь больше уезжает, чем приезжает эмигранта. Люди мечутся по свету в поисках своих выдуманных идеалов, не понимая проблем внутри себя.
Я в свое время тоже была «большой сионист», прошла через сионистско–советско–комсомольские взгляды и даже была зачинщиком и лидером в Ленинградском университете, бушевала и за правду боролась, с «флагом» ходила, цветы носила и песни пела. Мой отец хотел, чтобы я власть захватила, чтобы в Смольном управляла. Но он плохо меня воспитал (так сказали), и я бросила хождение, флаги, цветы и теперь езжу по американским «фривеям» и смотрю на американские флаги.
Последнее время меня разволновали вопросы феминизма, правда, в обратную сторону — я стала считать (как аятолла Хомейни — всех под чадру): тут женщины много власти захватили. И командуют, и командуют, и я посочувствовала мужчинам, как все‑таки страшно попасть в оборот. Я смотрю и вижу, как изощренно женщины выращивают чувство вины у мужчин и как потом пользуются мужской виноватостью.
Мне хочется написать потом книжку про любовь, показать двойственность женской натуры: любовь — презрение. Наконец‑то я поняла слова: «Да убоится жена мужа своего! «Мне теперь кажется, что это слово «убоится» вмещает в себя не то, что муж жену побьет, а глубокое уважение к мужу, к таинству брака? К сожалению, я почти не встречала, чтоб жена мужа «убоялась», потому так все разгулялись на свободе (в данном контексте я имею в виду внутреннее презрение, а не панель). Здесь особенно это видно, женщинам проще приспосабливаться на жесткой платформе, они более жизненные, витальные, быстрее устраиваются на работу, и тут уж мужику не поздоровится. Теряется смысл женского существования — возвышать мужчину: возвышать, оказывается, нечего.
Многое высвечивается, или потому что повзрослела, или потому что пограничные ситуации, или в Америке все видней? Но чувствую, что прихожу в сознание.
Отец Александр, я Вас тоже боюсь, почти как Яшу, потому что Вы мне нравитесь. Я шучу и Вас обнимаю.
Пишите нам всегда.
Моя книжечка в печати, в середине апреля будет готов набор, а потом и рисунки.
Поздравляю Вас, Яшу и детей с праздником Пасхи.
Мы, конечно, от души посмеялись и повеселились над Вашим письмом. У нас нет таких забавников и нет материала, чтобы так все описать, но есть и свои юмористические стороны жизни. Особенно хорошо Вы описали бобруйских. Наташа моя не налюбуется на календарь. Вопреки Вашим ожиданиям он дошел по почте невредимый. Я, кажется, уже об этом писал, но, может быть, хотел, любуюсь и я. Приятно иметь перед глазами хорошие пейзажи, так снятые ловко.
Относительно умственных способностей буржуазных людей, то я давно имел подозрения, что, в общем, всюду похоже.
Надеюсь скоро поздравить Вас с книгой. Но так и не понял: она по–русски? Якову также желаю преуспевать в меланхолическом и поучительном занятии — отождествлении человека с нефтью. Только ее мало, а нас многовато. И если б она так легко воспроизводилась!
У вас тепло, а у меня еще много снега. Земля открывает свою плоть, ожидая, что я начну трудиться над ней в поте лица.
Жизнь течет быстро и бурно. Но жаловаться не приходится. Время у меня сейчас напряженное, как всегда перед Пасхой, когда много народа. Дома почти не бываю. Но это искупается красотой этих дней. Они как бы символизируют все наше духовное бытие. Как Он умирает и воскресает, так и Церковь время от времени идет к упадку, а потом снова возвращается к жизни. Не забывайте. Ваши письма для нас всегда радостны.
Обнимаю
Здравствуйте!
Не знаю даже с чего начать мой ответ на Ваше летнее письмо, то ли с Парижа, то ли с Израиля, то ли с впечатлений от Вашей книжки, которую только что прочла. Я люблю читать хорошие книги и списывать оттуда в свои.
Книжечку «Илюшины разговоры» уже прикончила и пустила по рукам. Первый вариант я давала Яше для прочтения, ему не понравилось мое сочинение, и он сказал, что я должна отдать Илюшины высказывания в архив Русского института, что в книге много соплей, что я еще не готова писать серьезные книги, а должна учиться писать — читать Гоголя, Достоевского, набираться опыта. Я так обиделась, что вправду начала учиться, читать серьезные книги, думать над фразами и словами и выбрасывать все ходячие истины, все, что обычно, не оригинально — «убирать сопли», становиться писателем. Долго я с ней возилась, переделывала, перекраивала и написала заново, и вот последний вариант Яша одобрил. Многим людям тоже нравится, и даже таким «партийным» товарищам как Максимов, который даже хотел пропечатать кое‑какие отрывки в своем журнале. Я пока не согласилась — журнал боюсь улучшить. Просто выпадает мое творение из общей направленности журнала — ругани Запада и Востока, крокодилов и носорогов. Думаю, что и Вам передам как‑нибудь.
Очень, правда, плохо обстоят дела с передачами. Мой хваленый потомок звонаря в «Колокол»[45] уклоняется от знакомств — связан работой. Американцы еще и больше наших запуганы. Даже шмотки не мог передать, и я уже не могу настаивать. Но что‑нибудь придумаю.
Париж в этот раз закрутил нас в своем очаровании, теплый, родной, дождливый, ночной, люди по улицам ходят, в кафе сидят с утра и до утра. Дорого там, правда, расплачиваться. Париж поразил своей дороговизной — раза в четыре все дороже, чем в Америке. И мы были несколько смущены подобной разницей. Жили мы в шикарном отеле «Хилтон», но за счет «акулы империализма», так как Яша, как я писала, пробился на международный конгресс. В первый вечер Володя Марамзин нас повел в ресторан «Козья нога» где‑то в два часа ночи. Подъезжаем, смотрим: Иосиф Бродский, небритый и замученный, тоже ночью кушает с «прощайте, мадмуазель Вероника», которая довольно быстро со всеми попрощалась и ушла. Надо сказать, что по стихам я ее покрасивее представляла. Но так всегда. Яша мне давно запретил говорить гадости о внешности других женщин (посмотри на себя!). Самое большее, что мне разрешается, — сказать: «своеобразная», так вот она оказалась довольно своеобразная лахудра. И мы всю ночь «ужинали» вчетвером под звездами Парижа. Я при поддержке Иосифа «прошлась» по Израилю (мы оставили там детей на простое у Яшиных родителей). Хоть Яша мне не разрешает ничего болтать про Израиль и про Солженицына, но я все‑таки сказала, как обидно на фиолетовой святой земле видеть социалистические призраки. Я еще раз убедилась, какой Иосиф свободный и умный, потому как мы с ним «слились в экстазе» и составили дуэт. Пили вино прямо на улице при месяце со звездами. Спать легли в семь утра.
В перерывах между обедами, встречами, ужинами сбегали на конгресс, где Яша успешно докладывал про поиски нефти, правда, нефть пока еще не нашел. Виделись с родными посланцами — делегацией из Союза, так навидались, что не захотели ехать в Москву на следующий конгресс в 1984 году. От страха и ужаса некоторые знакомые потеряли сознание. Директор института, где Яша работал, чуть не получил инфаркт, когда увидел Яшу. «Здравствуйте А. П. Я — Яков Виньковецкий! Вы меня узнаете?» Тот задрожал, глаза спрятал и, пятясь назад, стал бормотать: «Не очень… узнаю. Не… очень узнаю!» Я ему говорю вслед: «Мы хотим Вас поблагодарить, что мы здесь». «За… что?! За… что?…»— бессвязно бормотал директор и — бежать от нас, причем задом. Никакого подобия уважения себя. И хотя кое‑кто из русских геологов не терял достоинства и две–три минутки выдерживал, но мы внезапно поняли, что никогда мы не должны туда ехать — все, нельзя оглядываться, превратишься в соляной столб, что утеряно — то утеряно. Никакой сладости от общения не будет ни с друзьями, ни со знакомыми, ни с родными, и уже тем более с незнакомыми. Между нами океаны и континенты непонимания, раздражения, зависимости, восхищения, зависти — всего, чего хотите. Я так хотела приехать, повоображать, мол, как бы американка, и внезапно я увидела, что это глупость. Только слезы я увезу с собой и только слезы я там оставлю. Мы‑то уедем, а люди‑то останутся. Больше нам не войти в те улицы.
Даже с теми, кто живет в других странах, бывшими «нашими», и то трудно общаться, мы — как бы жирные американцы, и так неинтересно, что приходится «защищать» Америку. Кругом Аятоллы. Для многих Америка — символ зла, в этом есть что‑то для меня еще непонятное, но я чувствую, что это несправедливо. Может быть, американцы и не создали духовной культуры, но они создали самые лучшие жизненные условия и Декларацию прав человека. Принимают людей из всех стран, и никто себя тут не чувствует чужим. Видимо, есть какая‑то врожденная (?) склонность людей к тоталитаризму, отказ от свободы и ненависть к ней. Ой, простите меня, сама не знаю, что хочу сказать, тут тоже не рай. А где он? Я ведь сейчас книжку стала писать про Америку — хочу сказать ей «спасибо», что приняла нас Америка. Представляете, что будет за книжка, если автор ничего еще не понимает?! Мой сын Илюша назвал эту книгу: «Америка глазами слепого». Я полюбила Америку, и пока у меня есть любовь, я хочу написать. Особенно залюбливаешь Америку после других стран. Во Франции тоже балуются социализмом и всеми идущими отсюда последствиями. Там уже все национализировали, например, их авиалинию, и во французских самолетах теперь есть стюардессы не дают, а получаешь сухим пайком при входе в самолет… А уж про Израиль и говорить не приходится.
Повидались в Израиле с Анри, одиноко блистающем на Тивериадском озере. И он так в сердцах сказал: «Никогда не думал, что евреи такие глупые!» На что я ему ответила: «Что же тогда про русских думать, если на их фоне евреи умными казались?!» Покритиковали.
Анри от безобщения и, видимо, от гордыни (Яше не говорите) пишет совсем заумные книжки, просто ничего не понимаю в его умничании и даже не могу трех страниц прочесть в его новом романе «Покойничек»— неинтересно, хоть и «очень умно». А можно, я еще раз похвалю Ваше творенье? Я наслаждалась и кое‑что узнала про историю. Редкие книги мне доставляют столь огромное удовольствие. Ведь эту макулатуру, которая сейчас заполнила все журналы и прилавки, открыть не могу — тошнит. Сейчас столько писателей развелось, один одного бездарнее и глупее, что куда ни посмотришь — каждый мнит себя гением. Слова‑то даже обессмыслились, поблекли, обессилились от всеобщего употребления.
А уж как Солженицын набаловался?! Что же про народ‑то думать? Раз писатели‑то не отличаются ни блеском, ни глубиной.
И только Вы среди тех, кто спасает нашу человеческую и писательскую репутацию.
Я Вас обнимаю.
В который раз Ваше письмо заставляло нас грустить и смеяться. Из Вас бы вышел весьма ядовитый репортер (не все еще потеряно) или эссеист. Так и представил я себе все те многообразные, но однообразные в своей глупости круги, которые Вам пришлось обойти. Даже та основательность, которая обычно характеризует «конец века», исчезла. Один прах и пыль… Жалкие перерождения и порождения.
Но за Вас все равно рад, что вы оба и все вместе благополучны (это я вычитал между строк и, надеюсь, не ошибся). Кроме того, что выбитость из седла и среды болезненны, многие просто прятали свое убожество, и вот оно явилось во всей красе.
Анри я очень люблю, но признаюсь (тайно), что сам ничего не понимаю в его произведениях. Он недавно прислал мне на отзыв один свой очерк на интересующую меня библейскую тему, и я до сих пор не ответил. Просто в тупике. Впрочем, это его стиль: он и раньше так писал. Относительно же моих писаний, то, наверное, в Вас говорит больше дружеское расположение (и некая общность духа).
Наша жизнь, несмотря на все обстоятельства, идет по прежнему руслу.
Закончил последний том истории религии, написал комментарии к Новому Завету и т. д. К злобе дня это, кажется, не имеет отношения, но злоба дня пролетает, как сенсация на Западе. Неинтересно как‑то. И главное — все одно и то же. Та же глупость и нелепости и нежелание понять, учесть, осмыслить то, что было испытано. Видимо, во всех местах, под всеми звездами мудрость столь же редка, как золотые крупинки, как подснежники ранней весной. Но все‑таки дух делает свою работу, незаметно, чтобы медленно осуществлялся Замысел. Он есть и зреет — вопреки тупости людской.
Всегда рад буду Вашим письмам.
Привет Якову. И детям, которые, наверно, уже огромные (прислали бы Вашу семейную группу).
Храни Вас Бог.
Здравствуйте!
У нас наступила как бы осень, и пришло Ваше красивое письмо. Время во всей Америке перевели на зимнее, но растения в субтропиках Хьюстона всегда вечнозеленые и никаких зимних признаков. У нас во дворе есть «своя» нестройная пальма с веерными листьями, такая, как в России росли в кадушках в оранжереях, только намного больше. Пальма нашего двора прикрывает свои цветки кроющими листьями, а плоды блестящими чешуйками, и не понять, какое на дворе время года. Тут всегда избыток солнца, как на празднике.
Иногда вместо «жареных поросят» падает тропический дождь, но быстро–быстро выходит солнышко, небо всегда синее, и это создает праздничное настроение. Кроме пальмы, в нашем бэкярде–дворе есть одно большое разлапистое дерево, не знаю даже какой породы, кажется, эвкалипт, с мелкими бронзовыми листьями, в его кроне целое лето дребезжат цикады. Даничка на его ветках устроил гнездо и играет там со своими друзьями. В Америке при домашних садах часто попадаются уже встроенные детские «гнезда» на деревьях, чтоб люди не забывали о своем происхождении.
Дома в Хьюстоне возникают быстро и в самых неожиданных местах — никакого «ансамбля» нет, кто где хочет, тот там и строит, поэтому город похож на гигантскую строительную площадку, но не в российском смысле, а в американском, т. е. кругом чисто. Этот город странный: пространства с хрустальными небоскребами и жилыми домами. В этом космическом городе не увидишь ни трамвая, ни троллейбуса, ни пешехода. К такому образу неуютного и неочаровательного города нужно привыкнуть. Привыкаю ли я?
Поразительно устроен человек, «до какой чудовищной степени приживчив» — мне иногда кажется, что не было той жизни. Была ли и вправду та жизнь? Был какой‑то сон «бессознательного», а вот сейчас я живу, наверное, потому, что я себя здесь открываю, прихожу в сознание и поэтому я люблю Америку, Нью–Йорк, даже Хьюстон? У меня интимное отношение к Америке, где отыскала я свой приют. Но я не позабыла «той жизни», просто боль притихла. «У всего есть предел, в том числе у печали.» Мне кажется, что в России я так бы и осталась на закостенелом своем уровне — какие‑то застывшие связи, бессмысленные отношения, обязанности, в которые я была прочно вплетена. Почти невозможно строить новые отношения с теми людьми, которые тебя давно знают. Все реакции с ними механизированы, на тебя уже надет колпак, и весь ты в зависимости.
Два дня назад у меня были проводы голенького Аполлона — К. К. Кузьминского в Нью–Йорк. Он переезжает жить в Нью–Йорк. Костя работал в Остине в «Институте русской культуры» у Джона Боулта, но рассорившись с поэтами, которых он включил в свою «Антологию» без их согласия и разрешения, — подал в отставку. Отставку, к его неожиданности, Джон принял… и он уезжает.
Кузьминский уже выпустил первый том «Антологии» русской поэзии, многим людям очень нравится — Анри такой восторженновосхитительный отзыв написал — мол, эпос… и т. д. Мне же кажется, что мелкие пакости уже там просматриваются, ну, а во втором Костя развернулся уже большими гадостями, что даже издатель испугался (если можно так выразиться) и пока отложил издание. Костя разошелся в своем новом томе, «ахматули» назвал поклонников–поэтов А. А. Ахматовой, которые себя обозвали «Ахматовские сироты». (Бродский, Рейн, Найман, Бобышев). Я посмеялась над его стихами: " Гули, гули, четыре ахматули, играли в були–були…»Сорокалетние мальчики в коротеньких штанишках и в сопельках, которые им А. А. вытирает… и если бы на этом остановился, то было бы еще ничего, но он дальше пошел в своем злоязычии. Яша его старается остановить. Конечно, можешь ругать кого хочешь, но нужно знать, что получишь сдачу. Костю губит инфантильность. Яша давно собирается написать статью про инфантильность и всякие интересные мысли по этому поводу высказывает. Вдруг увиделось, что человек в своей жизни все время должен преодолевать инфантильность, иначе он не откроет мира. У женщин это качество менее заметно, видимо потому, что они рожают детей и изначально знают, что существуют и другие люди. С мужчинами это по–другому. Этот жесткий человеческий мир с множеством потерянных гениев требует еще больше сил и ума, чем казалось и чем было достаточно «там». Там — прошел в кожаных штанах и ты уже герой — все смотрят. А здесь — идешь голый и никто внимания не обращает, иди себе и иди…
Наш Костя изображает из себя жертву и ответственность за свою судьбу сваливает на обстоятельства. Ругает Америку и американцев почем зря. И это наша болезнь, в той или иной мере ею заражены многие иммигранты, это вообще общечеловеческая слабость, но в критической ситуации — переезда — это усиливается. Как трудно брать ответственность на себя! И хочется сказать, что… Америка плохая… А ведь Костя, как никто другой, был приглашен профессором преподавать русский язык почти сразу по приезде в Америку, но стал придуриваться и читать лекции о себе в русской литературе, и с ним контракт не продлили. Да еще в хитоне!
Ой, у нас таких много «мальчиков в коротких штанишках», бегают, суетятся, кричат, создают, издают… И пустота получается. Господин Глезер — яркий пример шебутного «искусствоведа». «Я и авангард». А сколько у нас газет развелось? «Новый американец» у нас расстроился, из него родились три газеты… «Новый свет», «Новая газета»… Каждый не хочет слушать, что другой говорит, а себя всем приятно выразить… Правда, есть среди нас умные и даже среди диссидентов, Буковский умным человеком мне показался. Читаю его записки про Запад, так хорошо написал о свободе, о ценностях там и тут. Когда его обменяли, то он, не зная про это, все свои «ценности» собрал в вещевой мешок — половую тряпку, кусочек карандаша, теплый шарф…, оказался в аэропорту в Западном Берлине… и все ценности в секунду потеряли ценность. Половая тряпка стала половой тряпкой.
Продолжаю
Вчера произошло неожиданное открытие: открываю книжку «Россия в фотографиях Сычева» и вижу: Ваш красивый портрет. Я сразу же купила эту книжку — довольно внушительное произведение — острое, красивое, злое. От ностальгии хорошо вылечивает.
А Вы просто неприлично там красивы, и мне теперь письмо трудно Вам писать — образ красивого мужчины затмевает все мои мысли. Я — хохотушка, и я, конечно, шучу, но я тоже решила послать Вам свою фотографию. Эта фотография будет на задней страничке обложки со смешной автобиографией, где я пишу, что главным жизненным достижением считаю свое замужество. И это истинная правда — иначе не было бы ни Илюши, ни Данилки, ни книжки, ни диссертации. Книжка серьезная, и на фотографии тоже задумчивый взгляд. Всех ввожу в заблуждение относительно себя. И на самом деле посмотрю на себя и удивлюсь: как уживается во мне хохотливость с серьезными мыслями? Я знаю, пожалуй, только Анри, у которого тоже это вместе. «Вы от скромности не умрете», — сказали мне наши обысканты, и они были правы. Я умру от хохота — ведь смех переживет меня. Вот как я развеселилась, глядя на Вашу фотографию в городе Хьюстоне в книжном магазине во время ланча, куда я случайно зашла, чтобы купить календари и послать своим знакомым в Россию.
Ваши письма меня вдохновляют — они такие красивые, просто как Вы на этой фотографии. Я опять хулиганю, шучу и радуюсь, что мир един и что здесь в магазине продается Ваша фотография. Вас должны в Голливуд позвать. Простите меня. Я Вас обнимаю.
Долго не писал Вам. Сначала был в больнице, но когда благополучно оттуда вышел, немного простыл, а потом умер отец Наташи (моей жены). И так одно за другим. Суета и пр.
Нравится мне, что Вы с таким восторгом говорите о климате и прочем. В сущности, мы чаще брюзжим, а потом, вспоминая, вздыхаем: как было хорошо! По банальной пословице: «Что имеем, не храним…»А жить‑то надо сегодня.
Непонимание этого — форма неблагодарности. Ни прошлое, ни будущее нам не принадлежат так, как настоящее. Как писал Пастернак: «Себя и свой жребий подарком бесценным твоим сознавать». Как бы причудливо ни складывались судьбы, во всем есть смысл, если только мы захотим его понять и найти. Жаль мне, что наши странники обнаруживают такую мелочность. Одно из главных правил жизни: не смотреть в микроскоп. Знаете: в микроскопе можно увидеть самых страшных бацилл, которые живут рядом с нами и до поры до времени — мирно. Жить крупно — единственное, что достойно человека. А тут такая вермишель… От этого и инфантильность мужчин, о которой Вы пишете. Зарылись в собственных мелочах, в собственном микроскопическом (по сути дела) самолюбии и пр. И самообмана — гора. Если бы… если бы… я бы… Близость к смерти должна отрезвлять. Я это не о том, что недавно хоронил. Я часто вижу покойников. Но и без этого ясно.
Нужно только целительное «мементо мори», которого западные, кажется, немного боятся.
Как Ваша книга? Как Яков и надменные потомки? Жду хоть краткого описания: Ваши «отчеты», как у Джерома.
Обнимаю вас всех.
Сто лет Вам не писала. Мы были в отпуске — путешествовали по Америке и даже на один день заехали в Мексику.
Сначала я расскажу Вам про одно событие, которое произошло перед нашим отъездом в отпуск. Как я Вам уже писала, тут в Хьюстоне есть капелла Родко — храм всех религий, увешанный полотнами художника Марка Родко, которые через пять минут смотрения начинают шевелиться, оживают, наверно, так йоги смотрят на стену и медитируют, а тут даже простой «не йог» тоже может «улететь в астрал», глядя на эти картины.
Денюжки на это сооружение дала Доменик де Миниль, тутошняя меценатка и, видимо, замечательная женщина, потому как она придумала выдавать «премию Родко» людям, которые борются за права человека и за добро. Нашла, куда деньги потратить — на уменьшение зла. (И среди миллионеров бывают хорошие люди!)
Нам внезапно позвонил Павел Литвинов, который приехал получать эту премию за Елену Великанову, и пригласил нас на торжественное вручение премий в этой капелле Родко. Я, кажется, первый раз в жизни видела такое скопление добрых, хороших и умных людей из всех стран. Первой выступила Доминик де Миниль (она вдова, француженка, наследница громадного состояния, коллекционерка живописи) и кратко представила тех людей, которым она выдает премию, и за что. Она задала теплый и дружественный тон. Первым награждался индейский вождь, величественный и гордый, просто как из фильмов про индейцев. Он окончил Гарвард и борется за права индейцев, у которых правительство отбирает землю. Этот индеец сказал: «Бабушка меня учила: «Мертвая рыба плывет по течению. Будь живым!» Таки он живой и восхитил меня. Вторым был награжден африканский царь — философ, мудрец. Он вышел в роскошной тоге, украшенной золотым орнаментом, под звуки тамтамов, бубнов и трещоток. Этот царь просвещает людей в своей Африке, чтобы они отдаленно напоминали человекообразных, проповедует идеалы добра. Был награжден человек, который организовал школу для одаренных детей в Гарлеме, сам белый, профессор, и вот…»директор школы для черных детей». Муж и жена — психологи, доктора наук, тоже получили эту награду. Они работают в тюрьме с особо опасными преступниками, из 18 убийц, которых они «воспитывали», только один снова попал в тюрьму, а остальные освобожденные стали им как братья.
Я сидела там, и мне казалось, что и на меня падают лучи этих замечательных людей. Далекие и прекрасные миры картин Марка Родко вступили во взаимодействие с духом, находящимся в этом пространстве, и показалось то, что стоит выше континентов, идеологий, наций… светящееся добро. Воздух был пронизан осознанием главных вещей, я увидела то, что объединяет людей. Никогда я не испытывала такого ощущения. Может, так было в раю?
Наградили аргентинских матерей, которые молча стоят перед президентским дворцом. Там исчезают их дети, родственники без суда и следствия. Людей хватают прямо на улице. Правый фашистский режим. Матери в темных траурных одеждах безмолвно требуют только, чтобы их детей открыто судили, а не таким террором. Наградили одного журналиста из Южной Африки, он сидит в тюрьме, за него говорил его представитель. Из наших наградили Елену Великанову и литовца Балиса Гаяускаса. Наши тоже по тюрьмам, и их представляли Павел Литвинов и Томас Венцлова[46]. Хорошая у наших компания — Южная Африка.
Даже сейчас, когда я описываю этот вечер, мне становится приятно, что есть в мире «крупицы добра», как Вы мне как‑то написали.
По Америке мы путешествовали на машине с палатками и спальными мешками. У нас громадная машина, и с нами ездили еще два наших друга — холостяки из Остина (думаю, что они долго теперь не женятся, посмотрев на нашу семью). Один, Илья Левин — наш друг еще по России, он учится в аспирантуре в Остине, другой — знакомый Вам по моим письмам Джон Боулт, профессор, специалист по русскому авангарду, и его собака Лорд Чернян. Мы перво–наперво поехали на границу Мексики, вернее, съездили в Мексику пообедать, оставив машину на границе. Мы взяли такси и через пять минут были в Мексике, где сразу же повеяло итальянским, израильским, ливантийским духом, ленью, смешанной с теплым воздухом. Мусор и люди на улицах, пыль и лавки — торговля. Машины несутся, как бешеные, люди бессмысленно слоняются, оглядываются, глазеют, пристают: купи, купи. Только переедешь через реку Рио–Гранде, и ты в другой цивилизации с другим запахом и другими звуками. Небольшой заезд в Мексику вызвал столько ассоциаций и нахлынувших воспоминаний. И почему так?
Потом мы вернулись в Америку и отправились в национальный заповедник Биг–Бэнд на границе с Мексикой. Ехали несколько часов через безлюдную пустыню с кактусами, стоящими, как колонны и как канделябры. Попадались даже летящие и цветущие кактусы, выглядевшие, как горящие факелы. После того как мы проехали этот своеобразно экзотический, но тоскливый ландшафт, застывший и неподвижный, то оказались в оазисе с бегущей водой, с шевелящимися соснами и живыми горами. Сразу нашли «кэмпграунд»— место, где ставятся машины, палатки, движущиеся дома. В этих кэмпингах есть все: еда, души, бассейны, грилы–печки для жарки и варки. В самом центре Биг–Бэнда был шикарный ресторан, со всех сторон стеклянный, с видом на горы, в этом ресторане мы завтракали. Два дня мы простояли в Биг–Бэнде, покупались в мутной–премутной воде Рио–Гранде, повалялись, распарившись, в грязи ее поймы и поехали на север к нашей конечной точке Гранд–Каньону — одному из десяти чудес света. К Гранд–Каньону мы приехали на закате, от страха я и пес не могли подойти и посмотреть вниз. Лорд Чернян стал так дрожать, выть, вцепляться Джону в штаны, что его пришлось отвести в машину, и я вместе с ним тоже отошла от чуда света. Это чудо поразило внезапностью: едешь, все гладко–гладко — плато, и вдруг — преисподняя, провал прямо до мантии. Голова кружится от чудо–представления и бесконечности. На следующий день я уже чуть ближе подошла к кромке, взглянула на мистические скалы, идущие вниз, но долго так и не могла смотреть на уходящую вниз перспективу. Мы поехали на Глен–Каньон — продолжение Большого Каньона в Юте, но заполненного водой, арендовали лодку и поплыли. Тут нам всем пришлось признаться, что ничего подобного в своей жизни никто из нас не видел и представить себе не мог такой неземной красоты. (Чуть–чуть сродни Хамардабан с озером Байкал, где я была в экспедиции.) Мистические холмы, фиолетовые, красные, малиновые, как храмы, то буддийские, то готические с арками, переходами куполами спускаются к синей–пресиней воде с рыбами. Как написал Иосиф Бродский Яше, «в Америке две достопримечательности: Нью–Йорк и природа. «Одну достопримечательность — Нью–Йорк — я Вам описывала, а вот и вторая. Вся страна Америка чистая, красивая, едешь — где‑нибудь в Тьму–Таракани стоит заправочная станция и в ней все необходимое есть и пить, и все чище, чем в центральных барах Парижа. В Париже такие же грязнули, как русские, в сравнение с американцами по чистоте никто не идет. Кто‑то в ненависти к американцам сказал: «от них даже ничем не пахнет.» Нам роднее, когда пахнет.
Наши дети наконец‑то пробились в ту лучшую школу города Хьюстона, о которой я Вам писала. Купили билет на образование, теперь только мы должны за них платить такие деньги, что говорить не хочется. Данилка стоял в очереди год, и теперь его «отобрали» во второй класс. Как определяли способности маленького ребенка? Ему дали текст для быстрого прочтения и быстрого ответа на вопросы по этому тексту: какого цвета ходила корова по лугу? с кем она прохаживалась и что делала? Был задан семилетнему Даничке и такой вопрос: что ты нашел в жизни? (Такие странные вопросы задают семилетним детям.) Он написал, что «в Йеллоустонском заповеднике я нашел череп», правильно написав «Yellowstone». Расшифровывал он еще и картинки, проверяли разные способности и агрессивные инстинкты. Даничка получил сто процентов отвечаемости «интеллектуальности». Илюша, старший, наш философ, не мог вспомнить из прочитанного текста ничего — ни коровы, ни верблюда, и «по интеллекту» приблизился к макаке, получив двадцать баллов «коэффициента интеллектуальности» и вежливый отказ никогда больше и не пытаться подходить к этой школе. Исстрадались мы вместе с Илюшей и решили, что Яша встретится с директором по приему и расскажет, какой Илюша удивительный, что у него другой способ мышления и что про него мать книгу пишет. Так и сделали. Директор предложил, выслушав Яшины доводы, определить Илюшу в летнюю школу на просмотр и оценку. При личном общении Илюша очаровал учительницу, через две недели она позвонила и сказала, что безусловно будет рекомендовать Илью. Особенно ее поразило его сочинение про Отелло. Послушайте, что написал мальчик в тринадцать лет: «Отелло не любил Дездемону, потому что любовь — это вера. А он ей не верил и не любил.» Одним словом, вера с любовью помогли Илюше войти в эту школу, которая из «вонючей» превратилась в самую желанную для Илюши.
Яша из Анн Арбора привез книжку старца Силуана, которая мне понравилась. Слышали ли Вы что‑нибудь о ней? Я Вам пришлю копию в конце сентября.
Помолитесь за нас.
Наконец‑то снова мы получили удовольствие, читая Ваше письмо. Впрочем, интуиция подсказывала, что молчите не потому, что что‑то не в порядке. То, что Вы описали о премии, меня поразило. Действительно, какая это сейчас (да и всегда) редкость! И как хорошо, что такие оазисы существуют и что «свет во тьме светит».
Поделиться книгой: