Горячая точка

— Все, приехали, — мрачно выдохнул спецназовец. — Если у этих подонков есть телевизор, они убьют заложников.

— Я же говорил, — поддержал его Четвертаков. — Надо было положить главаря, пока он стоял внизу. Остальные бы мигом обделались.

Приоткрылась дверца, и в салон заглянул милиционер из оцепления, козырнул:

— Товарищ генерал, «бэтээры» прибыли.

— Да уж видел, вашу мать! — рявкнул тот, указывая на телеэкран. — Чтобы через минуту этого не было! Иначе вы у меня все под суд пойдете! Ясно?

— Так точно, — испуганно вытянулся тот.

— Выполнять!

— Есть!

Дверца захлопнулась. Ледянский вздохнул тяжело, подумал, сказал уже спокойнее:

— Не думаю, что они станут стрелять в заложников.

— Почему вы так считаете?— Чесноков, неотрывно наблюдавший за башней, повернулся.

— Заложники — их последнее прикрытие. Они должны быть полными идиотами, чтобы пойти на такое.

— А я-то, признаться, думал, что вы купились на болтовню этого ублюдка, .- улыбнулся Чесноков.

— Я ему не верю ни на грош, — покачал головой Ледянский. — Этот выродок может говорить все, что угодно, но полковник Епишев был расстрелян только за то, что вступился за избиваемого без всякой причины парня. Будь их главарь таким, как говорит, — солдатом — он бы этого не допустил. Да и остальные не стали бы совершать ничего подобного. Кстати, по свидетельству одной из заложниц, парня буквально насмерть забили прикладом. Это что, солдатская доблесть? Ну, и наконец, насилие над... над женщиной. Я звонил в больницу. У нее сломаны почти все ребра, левая рука, бедро, многочисленные ушибы внутренних органов и мягких тканей, сотрясение мозга. Их главарь — просто-напросто хитрый, лживый ублюдок.

— Зачем в таком случае они отпустили детей? — спросил озадаченно Седнев. — Это самый надежный щит. Стопроцентный.

— Элементарно, — ответил Четвертаков. — Террористы, понимая, что рано или поздно штурм состоится, решили подстраховаться на случай, если их все- таки схватят. Это абсолютно очевидно. У меня не возникает ни малейших сомнений в том, что дело обстоит именно таким образом.

— А как быть с выкупом? — продолжал допытываться Седнев. — Деньги-то они не взяли.

— Жест, безусловно, эффектный, — сказал Третьяков размеренно. — Раз уж вас, профессионала, это зацепило, что уж говорить о простых людях, куда более восприимчивых. Тех же телевизионных и газетных репортерах, например. Они вцепятся в эту «утку» обеими руками. Я уже даже вижу заголовки на первых полосах столичных газет: «Новые Робин Гуды!» или «Солдаты без удачи». Нас выставят в роли этаких злодеев, убийц. Репортеры ведь не знают ни о полковнике Епишеве, ни о забитом прикладами парне, ни о вашей дочери. Лично мне в бескорыстие бандитов верится с большим трудом. Думаю, что террористы просто решили выручить приличную сумму за бумаги, о которых я говорил раньше. Секретные документы до сих пор ценятся достаточно высоко, а на этих как раз стоит гриф «Секретно». Террористам ведь невдомек, что это «пустышка», — Третьяков обвел взглядом остальных штабистов. — Впрочем, я не претендую на истину в высшей инстанции. В принципе, мой голос здесь вообще ничего не стоит. Я только высказал сугубо личное мнение.

Ледянский сидел в кресле, сцепив руки на коленях, и молчал. Лицо его приобрело странное отсутствующее выражение. Казалось, он где-то далеко.

Внезапно репортаж прервался. Вместо кадров толпы и «бэтээров» возникла заставка.

— Слава богу, наконец-то, — вздохнул с облегчением Четвертаков. — Будем надеяться, что террористы не успели посмотреть новости.

— Снайперы уже прибыли? — глухо, по-прежнему глядя в пол, вдруг спросил Ледянский.

— С минуты на минуту прибудут, — ответил Чесноков. — Их уже вызвали.

— А прожектора?

— Как раз начали устанавливать. Двадцать пять штук.

— Хорошо. Что с вертолетами?

— Через полчаса они будут на базовых точках.

— Что отвечает штаб Гражданской обороны? — Ледянский поднял взгляд на Третьякова. — Вы им звонили?

— Конечно. В принципе, они согласны помочь, но окончательный ответ смогут дать не раньше чем через час. У них там возникли какие-то технические неполадки.

— Все в этой стране через задницу! — неожиданно яростно выдохнул Ледянский. — Все. Обязательно, как доходит до дела, так что-то случается. Одни какого-то крючкотвора найти не могут, у других технические неполадки.

18.02. Смотровая площадка

Капитан перехватил поудобнее автомат. После произошедшего внизу он вдруг уверился в мысли, что штурма не миновать. Подготовка к нему уже началась. Значит, предстояло разгадать план действий штурмовых групп и попытаться дезорганизовать их, задушить первую атаку в самом начале. Как правило, после этого наступает долгий перерыв. Понадобится уточнить число потерь, выработать новую тактику, перегруппировать людей. За это-то время капитан и рассчитывал вывести солдат из башни. Возможно, им удастся вырваться еще до штурма, но не раньше, чем они завершат начатое. Доделают то, ради чего пришли сюда. Иначе зачем вообще все затевалось?

— Остров, — прозвучал в динамике передатчика голос Моцарта. — У нас плохие новости.

— Сейчас спущусь, — отозвался он и, повернувшись к сержанту, добавил: — Собери чужаков и пересчитай заложников.

— Хорошо, — ответил тот, крикнул: — Волк! Поднимайся наверх. Останешься караулить заложников.

— Понял.

Капитан вошел в лифт, спустился до пятого этажа.

Аппаратчики окончательно освоились в новой компании. Сидели на корточках у стойки, курили, рассказывали что-то Минаю. Тот слушал, открыв рот. Мерцающие в полумраке огоньки сигарет выхватывали лица, глаза, губы. Время от времени вспыхивал смех. Телевизор мерцал у них под ногами. Невнятно что-то бубнил диктор. Моцарт, как и раньше, стоял у окна, задумчиво смотрел вниз, на площадку, на улицу Королева, на дома напротив. Автомат он положил на скрещенные руки, стволом вниз, как младенца.

Услышав звук открывающихся лифтовых дверей, аппаратчики принялись лихорадочно гасить сигареты, разгонять руками дым. Минай вскочил поспешно, отступил на пару шагов.

Моцарт обернулся. Капитан, сделав вид, что не замечает столбиков пепла на полу и густой дымовой завесы, прошел к нему, остановился рядом, спросил тихо:

— В чем дело?

— Командир, — Моцарт понизил голос, указал пальцем за окно, — минуту назад подошло звено «броников». Четыре штуки.

-Где?

— Вон у того дома. Сейчас их не видно, под стенами стоят. Мне показалось, они разделились. Два ушли влево, а два остались. Я тут прошвырнулся по кругу, поглядел. Не могу ручаться, но, по-моему, еще одна машина с противоположной стороны. У телецентра. Прямо за углом. Они что-то затевают, командир.

Моцарт говорил размеренно и ровно, абсолютно спокойно, не глядя на капитана.

— Волнуешься? — спросил тот.

— Все, наверное, волнуются, — ответил уклончиво Моцарт.

— Минаев! — позвал капитан. — За телевизором кто будет следить? Папа римский?

— Я слежу, товарищ капитан.

— Сообщения были?

— Разные. Уехали из Кремля, приехали в Кремль. Конкретное местоположение пока не называлось.

— Заканчивай лясы точить, — не оборачиваясь, скомандовал капитан. — Смотри внимательно на экран. Задача ясна?

— Так точно!

— Выполняй.

— Есть!

Капитан замолчал, вглядываясь в оцепление, в толпу, кажущуюся в сумерках огромным волнующимся озером. В дома, по стенам которых прыгали блики «маячков» пожарных и милицейских машин, автомобилей «Скорой помощи». Окна в домах черные, пустые. Как в войну. Только на войне нет зевак. Там не стоят на месте. Там бегут. Пригнувшись, озираясь, прижимая к себе кто ребенка, кто автомат, кто добытую еду. Небо в кровавых полосах заката. Низкое, темно-синее. Прохладно-красивое. В невесомой электрической вуали. Черное пятно опустевшего парка ВВЦ. Правее — глянцевая поверхность пруда и парк Дзержинского. Все переименовали, его, бедолагу, почему-то оставили. Руки, что ли, у властей не дошли? Вой ветра в огромной бетонной трубе. Щемяще-тоскливый, как древний плач по погибшему. Пой, ветер, пой. Поминай еще не умерших.

Капитан резко повернулся на каблуках, зашагал к лифту, бросив на ходу:

— Минаев, проворонишь новости — голову откручу.

— Понял, товарищ капитан, — отозвался тот.

На смотровой площадке уже собрались трое оставшихся семеруковских «посланцев» — Губа, Лесик и Гулкий. Разговаривали между собой. Чуть в стороне стоял сержант. Привалившись плечом к стене, он наблюдал за «чужаками».

— Слышь, начальник, — обратился к нему Губа. — А Герыч где? Чего-то его не видать.

— И не увидишь. Нет больше твоего Герыча, — спокойно ответил тот. — Был да весь вышел.

— Как это? — повернулся к нему Гулкий.

— А вот так.

— Ты, я тя серьезно спрашиваю, — напрягся Губа.

— А я тебе серьезно и отвечаю, — отлепился от стены сержант. — Нету. Кончился.

— Помер, что ли?

— Ага. Пулей подавился.

Лицо у Губы сперва вытянулось, затем стало злым, но спустя секунду выражение злобы сменилось напряженной ухмылкой.

— Ну и х...й с ним.

— Да гонит он, — предположил Гулкий. — Гонишь, начальник?

— Хочешь убедиться? Иди посмотри. На лестнице ваш Герыч валяется, — сержант, словно невзначай, положил палец на курок.

Насмешливо-спокойный, он казался на голову выше бандитов. И стократ сильнее.

Из лифта показался капитан, подошел, взглянул на «чужаков», сказал спокойно, сухо, чуть отстраненно:

— Значит, так. Денег нет. И не будет. Когда окончательно стемнеет, вы сможете уйти. Все.

— Кончай лепить, — подал голос Гулкий- Он злился все больше. — Бабки тебе принесли. Я видел.

— Как принесли, так и унесли. Скажете своему начальнику, что денег нет.

— Ты че, пес? — Губа отступил к стене. — Пацаны, эта крыса решил себе бабки притырить. Нас шеф в ж...у вы...т, а эти падлы будут за наш счет по кабакам с телками оттягиваться.

Капитан поднял на него взгляд:

— Я сказал, денег мы не получили.

— Да вас, падлы, найдут, ясно? Вы не жильцы теперь. А тебе, начальник, я лично кишки выпущу.

— Угу. Если жив еще будешь к тому времени, — буркнул Гусь.

— Э, браток, ты и правда пасть поосторожнее открывай, — поддержал его Март. — А то ведь и схлопотать недолго.

— Знаете, че с вами со всеми будет, козлы? — продолжал скалиться Губа. — Вы трупяки уже. — Он покосился на «своих». — Дотямкали, пацаны? Сперва эти суки Герыча завалили, теперь за нас принялись. Они спецом разбор затеяли, чтобы «мочилово» начать, — Губа прижался спиной к стене, вскинул оружие, целясь в капитана. Сержант тоже поднял автомат. И Гусь развернулся, и Март. — Смотри, Бугор, — продолжал Губа, — мы, может, и «фуфели», что на такую дешевую подляну влетели, но тебя я успею прихватить. Понял?

— Ваш Герыч расстрелян за убийство и изнасилование, — коротко и жестко пояснил капитан.

— Хорош гнать. Он хочет сказать, что замочил Герку из-за какой-то мокрощелки, — прояснил Губа приятелям.

— Не из-за мокрощелки, а за изнасилование, — подвел черту капитан. — Когда стемнеет, мы вас отправим.

— Нет уж, Бугор, — в тон ему ответил Гулкий. — Сперва ты отдашь нам наши деньги. Без них мы не уйдем.

Капитан пожал плечами:

— Хотите остаться — оставайтесь. Дело ваше. Разговор окончен.

— Слушай, — зашипел Губа, — я тут с тобой базары разводить не собираюсь. И под пули ментовские лезть мы не договаривались. Последний раз говорю, отдай наши бабки — и мы отвалим по-тихому. Я даже за тебя «мазу» перед бугром за Герку подержу.

Капитан не обратил на него внимания. Подошел к окну, посмотрел вниз, на Королева, но и отсюда БТРов не увидел. Поднял передатчик:

— Восьмой, видишь что-нибудь?

— Чисто, — отозвался Кокс.

— Посмотри хорошенько.

— Нет. Ничего.

— Маяк, что у тебя?

— Чисто.

— Черт!

Капитан предпочел бы знать, что бронемашины здесь, убедиться в достоверности своих опасений относительно штурма, чем мучиться неизвестностью.