Горячая точка

— Почему вы так думаете?

— Психология. Как правило, люди, мнящие себя солдатами, выдвигают жесткие патриотические требования, лежащие в основном в области политики. Они не опускаются до меркантильных интересов, а если и опускаются, то опять же глобально. «Немедленно выплатить пособия всем солдатам, участникам...» Что-нибудь в таком духе. Эти же в первую очередь потребовали деньги и только во вторую — телемост. Думаю, что второе условие не так уж для них и важно. Террористы выдвинули данное требование скорее в качестве самооправдания. Они хотят доказать другим, что для них важны не деньги, а политика. Поэтому и добиваются телемоста. Деньги-то уже практически у них в руках. Их главарь —.человек умный. Он все рассчитал и поставил заведомо невыполнимые условия. Неужели хоть один из них всерьез полагал, что высшие лица страны согласятся на телемост? Конечно, нет. Это-то и требовалось террористам. Если бы передача все-таки состоялась, им было бы нечего сказать.

— Это ваши личные умозаключения, не подкрепленные доказательствами, — возразил Ледянский.

— Их поведение — лучшее доказательство моим словам. Избиение одного из экскурсантов, убийство полковника Епишева, расстрел двоих охранников со второго КПП. Они убивают ради развлечения, а это, согласитесь, как-то плохо увязывается с имиджем мужественных борцов за справедливость.

— Но если главная цель террористов — деньги, то, может быть, попытаться договориться об обмене оставшихся заложников на вертолет и безопасный перелет в любую точку, которую они укажут? — предложил Ледянский.

— Террористы не согласятся, — спокойно ответил Третьяков. — Они понимают, что заложники так и так у них. Значит, можно диктовать условия. Но если они договорятся о телемосте, а потом попадутся, у них будет хорошее оправдание для суда и общественности: «Наша цель — политический телемост, а деньги мы попросили для того, чтобы убраться из страны, затеряться, сделать пластическую операцию» и тому подобная чушь. Можно и политического убежища попросить. Уход же с деньгами, но без телемоста — это грабеж чистой воды. Значит, они автоматически переходят в категорию уголовников. А это означает, что их в лучшем случае осудят по законам страны, в которую они прибудут. В худшем — выдадут и здесь поставят к стенке. На этот случай террористы запаслись секретными документами, которые выкрали из броневика при захвате заложников. Документы в обмен на убежище. Имея эти бумаги, уже можно претендовать на жительство в цивилизованной стране. В США, например.

— А что это за бумаги? — поинтересовался Ледянский.

— Документация, из которой можно получить представление о системах военной связи на случай чрезвычайной ситуации.

— Ничего себе, — присвистнул Трошин.

— Будем откровенны, — ответил Третьяков. — Я лично склонен полагать, что данные бумаги имеют информационную ценность только внутри нашей страны. Поэтому и политическое убежище им вряд ли где-нибудь предоставят. Скорее скопируют документы, а затем выдадут террористов нам.

— Поэтому вы настаиваете на штурме? — жестко поинтересовался Ледянский.

— На штурме я бы настаивал в любом случае. Мое решение продиктовано исключительно здравым смыслом. Но, естественно, я гораздо охотнее получил бы назад документы, чем поит ел бы под суд.

— Все ясно,— Ледянский снова посмотрел на схему и решительно приказал: — Свяжитесь со штабом Гражданской обороны, с командованием Кантемировской дивизии насчет вертолетов, подготовьте снайперов. Что у нас с наземными командами? Разбейте людей на группы. Вызовите бронетехнику. Распорядитесь насчет прожекторов. Максимум к половине девятого все должно быть готово.

17.00. Каширское шоссе

— Итак, что мы имеем на данный момент? — спросил Беклемешев Сергеева, когда «Волга», набирая скорость, понеслась по шоссе в сторону центра. — Давай-ка пройдемся по фактам с самого начала.

— Давай попробуем, — согласился Сергеев. — Некая группа солдат, отмеченная в документах как погибшая во время августовского штурма, оказалась в плену. Каким-то образом им удалось освободиться и вернуться в Москву. Спустя полгода они нападают на колонну Министерства обороны, захватывают некий груз и заложников из числа генералитета. Затем группа едет в «Останкино», где берет под контроль телебашню. Так?

— Так.

— Дальше. Офицер из хозуправления министерства, перед которым полковники и генералы почему-то пляшут, как собачки перед дрессировщиком, подменяет броневики и рассказывает нам сказку о похищенных документах. Затем выясняется, что еще два офицера того же министерства за несколько месяцев до захвата «Останкино» трижды встречались с охранником той самой колонны и о чем-то с ним разговаривали. Причем по секрету, прикрываясь райвоенкоматовскими повестками. Вывод: Министерство обороны в доле с террористами. Ну, может, и не все министерство, но одно-то управление точно.

Сергеев засмеялся.

Беклемешев посмотрел на него искоса.

— Боря, чему ты смеешься?

— Да фигня какая-то получается, товарищ майор. Что, хозуправление Министерства обороны решило вышибать бюджетные деньги посредством терроризма?

Беклемешев вздохнул.

— Первый вопрос: зачем было террористам захватывать колонну? Какой в этом смысл? А смысл в этом несомненно был.

— Ну не знаю, Зиновий. Может, заложников побольше хотели захватить? Для гарантии.

— Ты как дитя малое, ей-богу. Если бы террористам были нужны дополнительные заложники, они бы просто-напросто запустили в башню несколько лишних групп. Гораздо меньше риска. Двести человек и так немало. Еще версии?

— Груз?

— Правильно. Колонну захватили именно ради груза. И только ради груза. Генералитет же взяли затем, чтобы тревога не поднялась раньше времени. Лично я склонен думать, что этим солдатам плевать на деньги. Выкуп они требуют для отвода глаз. Истинная суть захвата в чем-то другом.

— Телемост?

— Вряд ли. Если террористы не дураки, то должны понимать: шансы на то, что телемост состоится, ничтожны.

— Может быть, они рассчитывали использовать для давления заложников?

— Боря, перестань говорить глупости. У нас нет на это времени. Вопрос второй: зачем понадобился взрыв на площади Тверской Заставы? В этом тоже был железный смысл. Только не надо говорить о серьезности намерений, — предупредил он. — Это байка для тупиц. Серьезней захвата башни и двухсот с лишним заложников ничего быть не может. Террористам понадобилось устроить взрыв именно в это время и именно в этом месте. Почему? Что есть на площади Тверской Заставы такого, из-за чего понадобилось ее взрывать?

— Вокзал, — принялся перечислять Сергеев.

— Если бы им понадобилось взорвать вокзал, они бы взорвали вокзал, а не площадь, — возразил Беклемешев.

— Стоянка машин.

— Что было на стоянке?

— Кто ж ее знает. Машины были. Автобусы. Собачка еще, помнится, была. Черненькая такай.

— Я серьезно.

— Я тоже. Ничего там не было, кроме машин.

 — Что-то тут не клеится, — раздумчиво пробормотал Беклемещев. — Свою машину взрывать смысла нет. Ее можно было уничтожить в любое время в любом месте. Устраивать взрыв, чтобы уничтожить чужую, тоже бессмысленно. Слишком много натяжек. Машина могла уехать или не приехать.

— Ее вообще могли запарковать в другом месте, — поддержал Сергеев.

— Вот именно. Значит, было там что-то еще. Нечто такое, что всегда находится именно там. Что нельзя сдвинуть или увезти. Объект взрыва всегда на одном и том же месте.

— Ничего на ум не приходит.

— Ладно, отложим пока. Наконец, вопрос третий: какую взрывчатку использовали террористы? Третьяков утверждает, что это была боевая часть вакуумной бомбы, сдетонировавшая от тротилового заряда. Он пытался убедить меня, что шерсть на собаке сгорела. Но это не так. Я видел. Третьяков что-то скрывает. К тому же совершенно очевидно, что он не тот, за кого себя выдает. К хозуправлению этот полковник имеет такое же отношение, как я к Ватикану.

— А ты имеешь какое-то отношение к Ватикану? — изумился Сергеев.

Беклемешев пропустил остроту мимо ушей.

— Однако Министерство обороны охотно подтверждает его полномочия. Какие-нибудь соображения есть?

— ГРУ. Эти парни могут организовать любое прикрытие.

— Возможно. Ну и, наконец, четвертое: странный, даже более чем странный, батальон, из которого выехала захваченная колонна.

— Тут уже, как говорится, пока своими глазами не увидишь — не поймешь.

— Вот именно. Значит, так, Боря. Времени у нас всего ничего. Посему я буду дальше работать террористов, а ты бери машину и смотайся-ка в этот батальон. Посмотри, что там к чему.

— А ты?

— А я пока своим ходом. В крайнем случае, такси возьму.

— Лады, — согласился Сергеев. — Все одно лучше, чем в кабинете торчать или с этими компьютерными фанатами общаться. Хоть воздухом подышу.

— Высади меня у метро и поезжай.

«Волга» притормозила у «Тульской», напротив длинного и узкого, как корабль, дома. Беклемешев спустился в метро и поехал на Лубянку. Благо, что недалеко.

Машина же, отъехав от тротуара, мгновенно слилась с пестрым автомобильным потоком.

В ту же минуту из припарковавшихся поодаль неприметных «Жигулей» выбрался молодой парень в джинсах и кожаной куртке. Выглядел он спортивно-подтянуто, пострижен коротко. Быстро оглядевшись и отсалютовав водителю, парень побежал к метро.

Водитель же, серьезный, седоватый, с мясистым носом и пронзительными глазами, достал из кармана скремблер, набрал код:

— Крепость, вызывает Путник-1. Аварийная группа срочно нужна в «Первом доме». Повторяю, аварийную группу срочно в «Первый дом».

Ответил искаженный эфиром голос:

— Путник-1, я — Крепость. Понял тебя. Высылаю аварийную группу в «Первый дом». Характер поломки?

— Проникновение.

— Понял тебя, Путник.

Парень торопливо скатился по лестнице в вестибюль и почти сразу увидел того, кого искал. Беклемешев как раз проходил через турникет. Парень рванул за майором, нагнал без особого труда у эскалатора и пристроился метрах в пяти позади. Благо в вечерний час народу хватало.

Они спустились на платформу. Здесь парень постарался оказаться как можно ближе к объекту своего внимания. Со стороны все выглядело вполне естественно. Притерли. Толпа. Ничего не поделаешь.

Подошел поезд. Беклемешев пропустил объемистую даму бальзаковского возраста, сзади поднажали желающие уехать, и майора буквально вдавили в вагон, зажав с трех сторон. Кожано-джинсовый парень оказался справа. Он «притерся» к майору, словно ненароком толкнул плечом и на недоуменный взгляд улыбнулся:

— Извини, старик, сзади нажимают.

— Ничего, — Беклемешев улыбнулся в ответ.

На следующей остановке парень вышел из вагона и пересел в другой. Через два от того, в котором ехал Беклемешев.

17.01. Конференц-зал

— Ты.

Наташа вздрогнула. За последние полчаса уверенности в ней значительно поубавилось. Да и не только в ней.

Остальные тоже сидели молча, потупясь. Смотрели в пол, предаваясь пессимистичным мыслям. На окрики ежились и озирались быстро, исподволь. Не меня ли? Каждый — хотя и стыдно в этом признаваться — малодушно желал смерти соседу, ибо смерть соседа означала, что он сам еще некоторое время будет жить. Пусть недолго, всего пять минут, но ведь это не просто пять минут! Это целых пять минут! Почти вечность.

Тишина была гнетущей. Только стонал, протяжно и страшно, умирающий громила. Он давно уже потерял сознание, чему, вероятно, завидовали многие. Умирающий уже не боялся смерти.

Террористы устроились на полу у двери, разговаривали о чем-то между собой. Изредка кого-то окликали, поглядывали искоса на заложников. Несколько раз Наташа ловила на себе взгляд тонколицего. Неприятный, «плавающий». Он нервничал, заставляя нервничать остальных.

По позам террористов, по их жестам Наташа догадалась, что между ними идет спор. Тонколицый на чем-то настаивал, второй отговаривал.

А заложники ждали, прислушивались напряженно. О чем они говорят? Не обо мне ли? А может быть, хотят расстрелять всех? Когда? Их напряжение было по-кроличьи покорным и от этого особенно жутким, неестественным. Наташа впервые в жизни поняла, что должны были переживать люди в годы массовых репрессий, вслушиваясь в уверенные, всевластные шаги на лестнице. Это не просто ожидание смерти, а ощущение ее неминуемости. Ожидание становилось невыносимым. Оно достигло точки наивысшего накала. Казалось, еще секунда — и все, кто есть в зале, сойдут с ума от напряжения, закричат истошно и бросятся на стволы, под пули, радуясь смерти, ликуя по поводу избавления от собственного страха.

— Герыч, — вдруг громко и отчетливо сказал тот, что с рассеченной губой, — я тебе говорю, не об этом сейчас надо думать. Прикинь лучше, куда «полкана» девать.

— Отвали, — ответил тот, поднимаясь. Взгляд у тонколицего был отсутствующе-пустым, абсолютно невыразительным.

— Ну, как знаешь, братан, — пробурчал второй.

Глаза тонколицего ни о чем не говорили. По ним невозможно было понять, что сейчас произойдет. Однако он встал, и уже одно это было знаком смерти.

По рядам заложников словно ветер прошел. Какое-то совершенно невнятное волнение. Они будто съежились, вжались друг в друга. Их тела, позы кричали беззвучно: «Не меня! Умоляю, только не меня!»

Гера подошел ближе, остановился, уставился на Наташу:

— Ты. — Девушка подняла взгляд. — Пошли.

— Куда?

— Пошли, сука, пока я те башку не разнес.

Наташа поднялась, оглянулась на остальных заложников, надеясь, что сейчас кто-нибудь что-нибудь скажет и все закончится. Террорист одумается и снова отойдет к двери. А может быть, она проснется дома, в своей постели, и, проснувшись, поймет наконец, что это был всего лишь кошмар. Удивительно похожий на реальность, оставивший в ее душе нестираемый отпечаток, но все-таки сон.

— Кто шевельнется — замочу, — предупредил Губа.

Никто ничего не сказал. Заложники молчали, продолжая смотреть в пол. Некоторые переглядывались между собой, и на их лицах девушка отчетливо видела облегчение.

Гера быстро шагнул вперед и схватил Наташу за волосы, потянул, запрокидывая ей голову. Девушка застонала.

— Пошла, тварь! — На губах террориста появилась холодная змеиная улыбка. Бесстрастно-жестокая. Он передвинул автомат за спину, достал из кармана нож, выщелкнул длинное, серебристо-блестящее лезвие. — Шевелись, сука.

Он потащил девушку к двери.

Наташа все еще на что-то надеялась. Она ждала чуда.

— Наверх, — скомандовал террорист, проводя ей острием лезвия по шее. — И чтобы тихо. Иначе я тебя так изуродую — родная мама не узнает. Уши отрежу и губы. И нос тоже. Поняла?

Наташа промолчала и тут же получила резкий, невероятно болезненный удар по почкам. Она упала на колени, но Гера рывком снова поднял ее на ноги.

— Ты че, сука, язык проглотила? А когда «полкаш» полез — орала громче всех.

Еще один удар. У Наташи поплыло перед глазами. Конференц-зал закачался, начал опрокидываться вправо. Во рту появился солоноватый, вязкий привкус крови. Девушка потеряла бы сознание, если бы не новая вспышка боли в голове. Гера опять тянул ее вверх.

— Поняла или нет?

— Поняла, — едва слышно выдохнула она, понимая с ужасом, что это не смерть. Это хуже смерти.