Горячая точка

— Обязательно.

— Секаев и Ремизов. Из допризывников. Их вообще не должны были призывать. У первого всей семьи — бабка одна. Но, — подполковник развел руками, — недобор. Тут не до церемоний.

— Это который?

— Секаев. А Ремизова отсеяли.

— Почему?

— Он как раз свадьбу играл. Невеста малолетняя, беременная к тому же. С разрешения родителей оформлялись. Старая песня. Все пробуют «откосить», извините, кто во что горазд. Родители приходили, скандалили даже. Папаша кричал тут, — военком усмехнулся. — «Мы свои права знаем! Мы свои права знаем!» Все умные, едрена мать. Только у них права, а у нас одни обязанности.

— Секаева тоже вызывали?

— Да. Два раза. Потом забрали личное дело. Сказали: у нас будет службу проходить. Я так понимаю, в спецвойска его. Или в спецсвязь. Странно, правда. Мальчик-то того... — подполковник покрутил у виска, — не очень, в смысле. Нервный слишком.

— Как имя-отчество Секаева?

— Игорь Игоревич. Семьдесят восьмого года рождения.

— Понятно. Теперь расскажите, что с Полесовым.

— Да откуда мне знать. Я не спрашивал. Месяцев пять назад этот Зубов, полковник, приехал снова. Интересовался вашим Полесовым, чтоб ему... Вызывал трижды. Я спросил тогда: он же «запасник», а полковник усмехнулся так... и говорит: «Много будете знать — на Севере состаритесь».

— Как они выглядели?

— Эти двое-то? Середа — молодой, худощавый, но такой, знаете... такой...

— Жилистый? — подсказал Беклемешев. — Подтянутый?

— Вот-вот, подтянутый. Точно. Сила в нем чувствуется. А Зубов, он в летах уже, с сединой, на Шукшина немного похож. Глаза у него такие... колючие, одним словом. Неприятный тип.

— Сколько длились встречи?

— Час. Полтора от силы.

В кабинет проскользнула секретарша:

— Товарищ подполковник. Тут просили личные дела...

— Просили, просили, — кивнул Беклемешев. — Давайте-ка их сюда.

Секретарша вопросительно взглянула на военкома. Тот буркнул хмуро:

— Ну давай, раз уж принесла.

Девушка подошла к столу, положила папки перед майором, похлопала длинными ресницами.

— Можно идти?

— Иди уж. Глаза б мои на тебя не глядели, — проворчал подполковник и тут же снова переключился на гостя.

Секретарша, почувствовав, что дело неладно, заторопилась к выходу и столкнулась нос к носу с Сергеевым. Ойкнула, непроизвольно отступила на шаг.

— Прошу, — оперативник галантно отошел в сторону, пропуская девушку. Та скользнула змейкой мимо, прикрыла за собой дверь.

— Заходи, Боря, — пригласил Беклемешев, раскрывая папки с личными делами. — Интересненькое что-нибудь есть?

— Есть кое-что, — Сергеев выразительно взглянул на военкома. — Эти орлы какую штуку придумали. Они погибших для родни как «С.О.Ч.» оформляли, а компенсацию клали себе в карман. Я так понимаю, если список прошерстить как следует, в нем таких вот «мертвых душ» с полсотни наберется. И за Полесова с Олейниковым кто-то автографы поставил. Очень удобно, скажу тебе. Вернется такой, можно в деле пометочку сделать: живой, мол. Кто ж станет компенсацию обратно требовать. На учет снова поставили, и шито-крыто. А коли права станет качать, то, как Олейникова, — в кутузку.

— Подписи фальшивые, конечно.

— Да уж ясно, не подлинные. Представь себе, Зиновий, Олейников почти полгода как в Лефортове, а по ведомостям родня до сих пор компенсационные выплаты получает. Ни стыда у людей, ни совести.

— Ты документацию изъял?

— Конечно, изъял, — Сергеев похлопал себя по карману и повернулся к военкому. — Им оставь. Они там, в бухгалтерии, все такие забывчивые-забывчи- вые, рассеянные-рассеянные. Того и гляди, потерялись бы документики. В трамвае сгорели бы. Или ураган бы унес. Тропическим ливнем опять-таки могло бы смыть. Да мало ли какая еще напасть на родной московский военкомат обрушиться может. Верно, товарищ подполковник? — Тот промолчал, только насупился еще больше. — Пришлось бы ночи не спать, восстанавливать. Вот так. Звоните жене, пусть сушит сухарики, носочки шерстяные довязывает. Экспер- тизку графологическую проведем и... Прощай, Москва. Здравствуй, родной Магадан, — Сергеев посмотрел на майора. — Ну что, Зиновий, оформлять гражданина будем?

Беклемешев перелистал личные дела. В каждом из них на последней странице красовалась твердая четкая надпись: «Сдать в архив в связи с гибелью».

— Ясно, — сказал майор, отодвигая папки. — Звони, Боря, в прокуратуру. Пусть выписывают ордер и подъезжают.

16.51. Кутузовский проспект

Чем ближе к вечеру, тем больше Евгений Павлович Семеруков волновался. Он вдруг увидел последний разговор с партнерами в совершенно новом свете. А что, если отторжение — признак вовсе не занятости, а его, Семерукова, ненужности?

Он сидел перед телевизором и обдумывал сложившуюся ситуацию. Полчаса назад капитан вышел в эфир. Это означало, что все идет по плану. Во всяком случае пока. Максимум через двадцать минут телевизионщики сориентируются в происходящем, похватают камеры и начнут «прямую трансляцию» с места происшествия. Семеруков слепо смотрел в экран. В голове у него роились тысячи мыслей. Они складывались в длинные цепочки умозаключений, каждая из которых в результате сводилась к одному и тому же. Он в гораздо большей опасности, чем ему казалось раньше. Душевное состояние Евгения Павловича можно было охарактеризовать одним словом — смятение. Деньги, деньги и еще раз деньги. Вот в чем заключалось его спасение.

Теперь он думал о куче случайностей, которые капитан Воробьев не мог учесть, разрабатывая план. В самой лучшей схеме зачастую возникают непредусмотренные «если». «Провальные» моменты, справиться с которыми весьма и весьма непросто. А ведь капитан, точнее, выкуп, который тот должен получить, необходим Евгению Павловичу, как воздух.

За прошедшие два с лишним часа он тщательно обдумал ситуацию и пришел к выводу, что ловить ему здесь нечего. Как бы ни повернулась ситуация, существует опасность, что благодетели решат избавиться от балласта. Евгений Павлович приносит им немало пользы, но ведь в его кресло вполне могут посадить и кого-нибудь другого. Анатолия, например. Партнерам все равно, кто будет править кораблем. Значит, для подстраховки ему следует на время исчезнуть. Если все пройдет гладко, вернуться он сможет в любой момент. Если же выяснится, что благодетели открыли на него охотничий сезон, то с такими-то деньгами он, Евгений Павлович Семеруков, не пропадет. Любая страна мира примет его. По фальшивому паспорту, зато с настоящей визой. Около четырех миллионов у него есть. Это не считая недвижимости... но до нее ли сейчас? Если повезет, он еще вернется, продаст все это барахло. Пару вилл — под Москвой и в Крыму, собственное судно, прочую ерунду. Плюс десять миллионов «воробьевских». При мысли об этих деньгах у него в груди вновь шевельнулся неприятный осадок волнения.

«Давай посмотрим на проблему серьезно, — подумал он. — С чего ты вообще взял, что Воробьев такой бессребреник, как говорит? А что, если капитан, получив деньги, решит не отдавать их, а оставит себе? Подобный поступок вполне вписывается в его имидж «крутого» мужика. Воробьев будет поступать так, как считает нужным, не заботясь о последствиях. Ему, конечно, плевать на то, что случится потом. Он «разгребает» проблемы по мере их возникновения. Ему было нужно оружие — он достал оружие. Люди — получил людей. Понадобятся деньги — возьмет деньги. Возникнут неприятности — будет разбираться с ними. Воробьев из той породы людей, которые не строят длинных последовательных цепочек. Им важно только то, что уже случилось или случится в следующую минуту. Максимум — в следующие полчаса. Именно поэтому благодетели-покровители и остановили свой выбор на нем. Конечно, пока нет стопроцентных оснований полагать, что капитан поведет себя именно таким образом, но... Страховка никогда и никому не мешала».

Евгений Павлович закурил и снова вперился в экран телевизора. Чтобы понять душевное состояние, в котором он пребывал, надо получить в подарок жизненно необходимые вам десять миллионов долларов, пересчитать их, перекреститься с облегчением, а затем внезапно узнать, что вышла ошибка. Денежки предназначены вовсе не вам.

Правда, он, в отличие от Воробьева, точно знал, чем все закончится. А ведь есть древняя мудрая поговорка: предупрежден — значит, вооружен.

Ну что же... Евгений Павлович резко вытолкнул тело из кресла. Телевизор есть и в машине. Передатчик тоже имеется. Мощный бинокль — и вовсе не проблема.

Qui pro quo. Услуга за услугу. Если даже что-то пойдет не так, он поможет Воробьеву избежать гибели. Капитан, конечно, вынесет деньги. Он, Евгений Павлович, заберет свои десять миллионов. Таким образом они спасут друг другу жизнь. Равноценный обмен.

Евгений Павлович подошел к стене, запустил руку за пазуху и извлек из-под рубашки изящную золотую цепочку, на которой висел золотой же нательный крестик и небольшой, но тяжелый ключ. Этот ключ он вложил в замочную скважину, расположенную между стеновыми панелями красного дерева. Послышался сухой щелчок, и одна из панелей мягко приоткрылась.

За ней располагался сейф. В нем-то Евгений Павлович и держал свои сбережения. Он мог бы положить деньги в любой банк, будучи абсолютно уверенным, что никакая налоговая инспекция к нему и близко не посмеет подойти, но... Свое Семеруков предпочитал держать при себе. На всякий случай.

Достав из сейфа тяжелый пузатенький «дипломат» и короткий пятизарядный «бульдог», Евгений Павлович вновь запер дверцу, спрятал ключ и вышел в гостиную.

Охранники смотрели телевизор, живо обсуждая происходящее на экране. Анатолий сидел в уголке, отстраненно от всех, щелкал что-то в своем «ноутбуке», подключенном через модем к телефонной сети. Время от времени он прерывался, чтобы сделать необходимый телефонный звонок, а затем снова принимался клацать клавишами.

При появлении Евгения Павловича все разговоры моментально смолкли. Охранники уставились на «хозяина», словно верные псы в ожидании приказа. Анатолий Анатольевич поспешно завершил работу и закрыл «ноутбук».

Семеруков остановился посреди комнаты, едва заметно кивнул в сторону одного из охранников:

— Ты. Выведи машину из гаража и жди у подъезда.

— Понял. — Охранник моментально исчез за дверью.

— Анатолий, поедешь со мной.

— Хорошо, — тот послушно поднялся.

— По дороге закажешь билет на самолет. Ночной рейс. Куда-нибудь в Европу. На «новую» фамилию. Экономичный класс. Подойдет любая авиакомпания, кроме российских.

— Ясно, — ответил Анатолий Анатольевич.

Евгений Павлович вновь повернулся к охранникам:

— И передатчик захватите. Мне нужно будет кое с кем поговорить.

16.54. Стоянка перед главными воротами радиотелевизионной передающей станции

Ледянский смотрел в сторону башни, слушая, как Третьяков, Чесноков и капитан-спецназовец обсуждают план будущего штурма. Дело наконец сдвинулось с мертвой точки, пошло. Говорили они оживленно, быстро, какие-то варианты откидывая и тут же предлагая новые.

Трошин участия в разговоре не принимал, только изредка  заглядывал в схему и с умным видом качал головой. Для него все эти «группа Альфа», «два борта с группой «Дельта», «три борта по направлению» звучало не яснее, чем китайская грамота. В плане звучных прокурорских речей и юридической казуистики генерал мог дать сто очков вперед любому, но в остальном...

Седнев инструктировал штурмовиков в автобусе. Делалось это опять-таки по настоянию Ледянского. Он хотел, чтобы каждый омоновец, спецназовец, «альфовец» понял, с кем ему придется иметь дело. Несомненно, штурмовики и так относились к задаче серьезно, но Ледянский считал, что этого мало. Они должны не просто относиться. Необходимо, чтобы каждый пропитался опасностью до самых костей. Не страхом, нет, но чувством максимальной опасности. Тогда и только тогда жертвы среди штурмовиков можно свести к минимуму.

Ледянский понимал, что совсем избежать потерь не удастся, но, может быть, впервые он взглянул на неизбежные жертвы не как профессионал, а как человек. Ему очень хотелось сказать: «Все, ребята. Вам придется обойтись без меня. Я не могу отдать приказ о штурме, и не только потому, что там, в башне, среди заложников моя дочь». Однако Ледянский знал, что никогда не сможет произнести ничего подобного. Весь груз ответственности за каждого погибшего в этом бою ляжет на него. И до конца своих дней ему придется сожалеть о своем поступке, о несказанных словах, о команде к началу операции. До последнего вздоха ему будет казаться, что существовало еще какое-то решение, лучшее, оптимальное, позволявшее сохранить жизнь, может быть, всего одному человеку, но разве этого мало? И он будет искать это решение всю жизнь, боясь найти, потому что, если оно все- таки отыщется, это будет означать конец всего.

— Товарищ генерал, — окликнул Ледянского капитан-спецназовец.

— Да? — Тот повернулся.

Он и сам не знал, чего ему больше хочется — получить приемлемую схему штурма или же услышать: «Штурм невозможен».

— Товарищ генерал, мы разработали план, — Чесноков придвинул вычерченную на бумаге схему, испещренную стрелками и пометками. — Вам необходимо взглянуть.

— Давайте взглянем, — улыбнулся Ледянский через силу. — Что у нас тут?

— В принципе эта схема не слишком отличается от предыдущей, — заметил Третьяков. — С той лишь разницей, что атака наземными силами будет проводиться не с двух, а с четырех сторон, под прикрытием бронетехники. Внимание террористов рассеется, а значит, им будет сложнее вести сосредоточенный огонь. Второе. Вертолетная атака также начнется не с одного, а с трех направлений. Точки взлета: группа 1 — три машины — пересечение Королева и Цандера, группа 2 — еще три борта — перекресток Аргуновской улицы и Звездного бульвара и, наконец, группа 3 — четыре борта — пересечение улицы Добролюбова и Огородного проезда. Вертолетный десант с группой «Дельта» взлетает, как и оговаривалось раньше, с перекрестка Королева и Ботанической. В этом варианте террористам будет сложно выделить десантные вертолеты, а значит, у «Дельты» больше шансов на удачную высадку. Плюс к тому, поднимутся два дополнительных борта с базовой площадки группы 1. На них мы посадим снайперов. Необходимо подобрать самых лучших стрелков, но это лишь вопрос времени.

— Которого, кстати, у нас не так много, — заметил Ледянский.

— Да, — согласился Третьяков. — Мы постараемся уложиться в минимально короткие сроки. Так вот, снайперы по команде к началу штурма снимут наблюдателя, расположившегося на шестой площадке, и главаря террористов. Насколько я понимаю, именно он держит палец на кнопке. Если мы убьем его одним выстрелом, некому будет взорвать башню. Остальным террористам, уверяю вас, придется настолько туго, что они забудут и о заложниках, и уж тем более о тротиловых зарядах.

— С какого расстояния придется стрелять?

— Чуть больше километра. Точнее — километр и сто метров.

— Это слишком далеко, — покачал головой Ледянский. — И потом, разве не вы говорили, что вертолеты будет качать? Какова вероятность того, что ваши люди убьют главаря с первого же выстрела? Я думаю, что ничтожно мала. А раз так, то не стоит и пробовать. Раненый этот человек даже более опасен, чем когда цел.

— Именно поэтому мы и берем двух стрелков, а не одного, — пояснил Третьяков. — Винтовка «ллайт фифти», которой вооружены снайперы из отряда спецназа, позволяет поразить цель с расстояния до полутора километров.

— Вы знаете не хуже меня, что подобные выстрелы практически нереальны. Они готовятся месяцами. И стрелок должен находиться в нормальных, а не экстремальных условиях. Снайперу необходимо сделать кучу расчетов, прежде чем он сможет произвести удачный выстрел. Вы же предлагаете им стрелять практически навскидку. Эти люди все-таки снайперы, а не ковбои.

— Скорость и направление ветра им сообщат пилоты, — возразил Третьяков. — Это существенно облегчит задачу стрелков. А стандартный баллистический обсчет они могут произвести и на земле. Им останется только произвести корректировку, но на это у опытного снайпера уходит всего пара секунд. Согласен, предложение несколько авантюрное, но оно полностью соответствует сложившейся ситуации.

— Можно попробовать сократить расстояние, — предложил Чесноков. — Если провести машины у самой земли вот до этой точки, — он ткнул в пересечение Королева и Аргуновской, — то расстояние от стрелка до цели составит не более пятисот метров. Под прикрытием домов можно даже подойти еще немного ближе. Метров до четырехсот. Расстояние для прямого выстрела более чем приемлемое. «Ллайт фифти» — очень мощная винтовка.

Ледянский внимательно изучал схему.

— Предположим. Как вы планируете доставить вертолеты на базовые точки?

— Понятно, что по воздуху перегонять их нельзя,— ответил Третьяков. — Придется везти по земле. Очевидно, понадобятся большегрузные тягачи.

— Нужно связаться с авиационными заводами,— предложил Чесноков. — У них должны быть такие.

— Хорошо. Свяжитесь и сразу же доложите, — закрыл тему Ледянский. — Пойдем дальше. Как вы решили проблему с освещенностью?

— Мощные встречные прожектора ослепят террористов и создадут световую завесу, под прикрытием которой наземные группы и начнут штурм, — объяснил Чесноков и улыбнулся. Это была его идея.

— Они увидят, что мы устанавливаем прожектора, и сообразят насчет штурма, — сказал Ледянский.

— Конечно, если ставить их в открытую, на улице, — согласился Чесноков. — Но мы этого делать не станем. Прожектора будут установлены в квартирах жилого дома, вот этого, — он указал на дом 23, — и в кабинетах ГЦУМС. Вот здесь. Плюс, как и говорилось раньше, дымовая завеса. Входы в оба здания — со двора. Террористы их видеть не могут. Мы подвезем юпитеры на обычных грузовиках, поднимем в квартиры, установим и подключим. Как только транспортные вертолеты войдут в освещенную зону, мы вырубим свет по всему кварталу. Террористы еще с полминуты не смогут ничего увидеть. Этого времени будет достаточно, чтобы группа «Дельта» высадилась на шестую площадку.

— В башне имеется собственный генератор, — возразил Ледянский. — Террористы наверняка включат его с наступлением сумерек и будут освещать прилегающую территорию. У них нет причин стопроцентно нам доверять. А даже если и так, они — профессионалы и не станут полагаться на случай. По крайней мере, их главарь производит впечатление человека, привыкшего держать ситуацию под контролем в любых обстоятельствах.

— Мы это учли, — снова улыбнулся Чесноков. — Необходимо связаться с Главным командным пунктом Гражданской обороны. В их систему экстренного оповещения на случай чрезвычайной ситуации входит не только аппаратура, позволяющая осуществить перехват всех телевизионных и радиоканалов, но и рубильник, полностью блокирующий энергоснабжение башни, включая и этот самый генератор. В бункере постоянно дежурят два офицера. Мы будем поддерживать с ними связь. В нужный момент они обесточат «Останкино», прожектора погаснут и террористы окажутся в темноте. Их предусмотрительность сослужит им дурную службу. После яркого света они не смогут различить даже собственного носа, не говоря уж о наших парнях. Более того, обесточив башню, мы лишим террористов возможности перемещаться с этажа на этаж. А нейтрализовать блокированные отдельные группы куда проще, чем единый боевой отряд.

Ледянский посмотрел на Третьякова:

— Ну, что скажете? Кажется, вы у нас выступаете в роли «адвоката дьявола»?

Тот пожал плечами:

— Мне нравится. Во всяком случае, этот вариант куда более реален, чем первый.

— Каков, на ваш взгляд, предполагаемый процент потерь среди личного состава и заложников?

— Ну, учитывая, что мы все-таки имеем дело с профессионалами... Двадцать на двадцать, соответственно.

— А ваш прогноз? — Ледянский посмотрел на Чеснокова.

— Я согласен с полковником.

— Уменьшить нельзя?

— Не думаю. Все-таки эти парни не зэки беглые, не алкоголики взбесившиеся, не наркоманы бытовые. Давить им на психику бесполезно. Это очевидно. Посмотрим правде в глаза. Мы имеем дело с убийцами. С хорошо подготовленными убийцами. У них неплохая реакция на стрессовые ситуации. С момента начала штурма до момента полной нейтрализации террористов, по нашим расчетам, пройдет от семи до десяти минут. За это время они могут успеть перестрелять всех заложников. Мы надеемся только на то, что им некогда будет поднять голову. Опыт показывает: террористы в первую очередь заботятся о собственных жизнях. Эти — не исключение.