Горячая точка

— Оставь парня в покое, — прозвучал вдруг чей-то напряженный голос. — Слышишь меня?

Гера не слышал. Он продолжал наносить удар за ударом по уже бесчувственному телу. И тогда из толпы заложников поднялся полковник. Тот самый медик, с которым капитан разговаривал на смотровой площадке.

— На место! — крикнул Губа, поднимая автомат.

Не обращая внимания на окрик, полковник начал быстро пробираться к обезумевшему от ярости террористу.

— Я сказал, сесть! — повторил Губа, передергивая затвор.

Полковник подобрался к Гере вплотную, перехватил того за руку и коротко, но сильно ударил в челюсть. Гера рухнул плашмя, прямо в кучу заложников. Люди испуганно посторонились. Они вообще были в стороне. Вот пришел герой. Если он справится  с убийцами — хорошо. Честь ему и хвала. Нет — плохо, но главное — не злить. Главное — сидеть тихо, как мышки. Главное — выжить.

— Сядь, б..., на место! — продолжал орать Губа, а полковник, наклонившись над Герой, сгреб его за шиворот и ударил еще раз. Прямо в раскровавленную лепешку лица. Гера подавился кровью, выплюнул бурые сгустки, оскалился, обнажив кровоточащую рану на месте выбитого зуба, и потянул автомат.

Полковник выпрямился, глядя на убийцу сверху вниз:

— Ты никого больше не тронешь, шакал. Ясно тебе? Никого. Иначе я тебя убью.

Гера поднял «вал» и нажал на курок. Однако вместо жирного плевка выстрела послышался лишь сухой металлический щелчок. Убийца рывком отстегнул обойму и... увидел пустое гнездо.

— Гады! — заорал он и вскочил.

— У него нет патронов, — изумленно проговорил полковник. — У него нет патронов в обойме!

Гера, пригнувшись, расталкивая заложников, метнулся к Губе и, ухватившись за автомат, потянул на себя:

— Дай!

Тем временем полковник торопливо начал пробираться через толпу к террористам. Эх, знай он раньше, что эти сопляки не вооружены, разве стал бы ждать? Навалял бы обоим, скрутил да оттащил вниз.

— Дай автомат, — Гера рванул оружие с такой силой, что Губа потерял равновесие и грохнулся на пол.

— Сволочи, — полковник быстро шагнул вперед. — Ну-ка, положите оба пушки! Я приказываю.

— Щас, сука, положу, — Гера поднял оружие к плечу, прицелился и...

В этот момент полковник понял, что во втором автомате патроны есть. Это было интуитивное понимание. Несмотря на это, предпринять он уже ничего не успел. Хлопок. Из ствола «вала» вырвался короткий язычок пламени. Пуля попала полковнику чуть выше правой брови, пробила голову насквозь и вонзилась в стену. Труп упал на руки заложникам, и не меньше трех секунд те ошарашенно молчали. Это было первое убийство, произошедшее на их глазах, и основная реакция оказалась у всех одинаковой — шок. А затем кто-то завизжал. Тело полковника мелко дрожало в агонии, кричали женщины, а над всем этим стоял торжествующий Гера. Он добился своего. Заставил их трястись от страха.

— Молчать! — рявкнул убийца, обводя взглядом зал.

Визг тут же оборвался, перешел в сдавленные рыдания. Всхлипы да стон избитого до полусмерти амбала — вот и. все звуки.

Гера обвел взглядом толпу, кивнул:

— Ты и ты, оттащите эту падаль в угол.

Губа медленно поднялся, посмотрел на мертвого полковника, на изувеченного амбала и спросил с отчетливой нотой тревоги:

— Че делать-то будем, Герыч? За «полкана» этого «сапог» нас обоих завалит.

— Я его сам завалю, — сказал Гера, и по тону его Губа понял: приятель не бравирует. — Зае...л он меня.

— Да? А бабки? За бабки Толь Толич нас обоих закопает живьем.

— Ладно, не баклань, — отмахнулся Гера. — Придумаем что-нибудь.

На стоянке, в фургоне акустиков, Олег Юрьевич торопливо записал в блокноте: «Гера» — «Толь Толич». Деньги (часть?) для него». Затем он направился в штаб, чтобы сообщить первую неприятную новость: несмотря на договоренность, террориеты только что убили одного из заложников.

16.06 Пятый этаж. Телеаппаратная

Капитан посмотрел на часы. Время истекло. Из «рафика» никто не вышел. Ну что же, именно этого он и ожидал.

Подняв рацию, капитан нажал кнопку вызова.

— Остров — Первому, готовьтесь. Через пять минут мы выходим в эфир. Как поняли, прием?

— Понял вас, Остров. Передатчик готов.

— Хорошо. Я сейчас спущусь.

Капитан в последний раз посмотрел в сторону стоянки. Никого. Интересно, почему они не пришли на переговоры? Отказались власти или какой-то умник решился на штурм? Неужели отыскался в многочисленных пыльных коридорах министерств и ведомств отчаянный человек?

Капитан вошел в лифт и спустился на пятый этаж. Здесь все было как и раньше, с той лишь разницей, что аппаратчики не стояли, сбившись испуганной кучей, а работали. Тянули провода, подсоединяли штекеры, переходники, включали аппаратуру, что-то налаживали, прилаживали, отлаживали.

Моцарт стоял у окна, привалившись плечом к стене, поглядывая попеременно то вниз, то на заложников. В маске он смотрелся весьма сурово. Этакий гладиатор конца двадцатого века.

Посреди зала на стальной черной треноге была установлена видеокамера. Напротив, метрах в трех, старенький стул, обтянутый бордовым, вытертым кое-где до розового дерматином.

Сержант возился с камерой. Он приникал к видоискателю, нажимал какие-то кнопки, что-то поправлял, снова всматривался в крохотный экранчик и в этот момент был похож на опытного оператора, тщательно выверяющего сложнейший кадр. Наконец он хмыкнул, довольней своей работой, и выпрямился.

— Все готово. Можно начинать.

Капитан подошел к стулу, коснулся пальцами прохладной стальной спинки и замер.

Ему еще никогда не доводилось выступать перед телекамерой, не считая момента, когда однажды, в самый разгар боя, за их спинами вдруг выросли две фигуры: оператор с камерой и репортер с микрофоном. Тогда он не смущался и очень быстро подобрал нужные слова. Теперь же осознание факта, что эго начиненное электроникой устройство олицетворяет собой миллионы людей, повергло капитана в трепет. Он словно касался плахи, на которую спустя несколько мгновений ему предстоит положить голову. Десятки миллионов зрителей услышат каждое его слово, увидят каждый жест. Заготовленная заранее речь показалась капитану глупой, косноязычной, лишенной каких-либо эмоций. Но если он начнет придумывать новую, на ходу, получится еще хуже. Ему придется жалеть о каждом слове. Впрочем, это произойдет в любом случае. Потом покажется, что самое важное так и осталось несказанным. У него просто не хватит слов, чтобы описать все то, что произошло с ним и с его взводом. Все, что им довелось пережить вместе и по отдельности. Он не сможет рассказать об этом так, чтобы другие увидели.

— Все готово, — напомнил сержант.

— Я слышал, — капитан медленно опустился на стул.

Его худое, иссеченное морщинами и морщинками лицо стало еще угловатее, костлявее, и от этого глаза обрели жуткую выразительность. В них, больших и темных, застыла растерянность и отчаяние.

— Внимание, Шестой — всем, — неожиданно ожила рация. — Активность со стороны противника! Ориентир — главные ворота.

И тут же динамик затараторил десятком голосов, повторяя одно и то же: «Вижу!»

Техники переглянулись. Пришипились. Напряглись, как перед штыковой атакой. Очевидно, ими овладел загадочный героический порыв: а ну-ка, парни, с гранатой под танк, с шашками на пулеметы, грудью на амбразуру, вперед! Ура-а-а!

Сержант ловко выхватил из кобуры пистолет, наставил на одного из заложников и лаконично сообщил:

— Хоть один дернется — положу всех.

Стоящий за спинами техников Минай протянул миролюбиво:

— Кончайте, мужики. Вас же не трогают, вот и не нарывайтесь.

Капитан, продолжая смотреть в радужный объектив видеокамеры, спросил отрывисто:

— Кто?

Моцарт, все еще стоявший лицом к окну, повернулся:

— Парламентер.

— Он опоздал, — последовал короткий комментарий.

В самом деле, разве не этого они добивались? Не к этому готовились? Не на это рассчитывали? Разве не по этой причине отвели так мало времени на согласование? Разве не на этом строился их план? Почему же теперь, когда дело, можно считать, почти удалось, он, капитан, так нервничает?

— Вошел под галерею, — сообщил Моцарт.

Капитан еще раз посмотрел в объектив и поднялся.

— Я могу поговорить с ним, — предложил сержант.

— Не стоит. — Капитан пошел к лифту, бросив на ходу: — Не выключайте камеру. Вернусь — продолжим.

Он спустился на первый этаж, посмотрел на троих автоматчиков, укрывшихся в разных концах холла, и толкнул дверь, ведущую на улицу.

Парламентер остановился у КПП.

Капитан подошел ближе.

— Вы опоздали.

— Вас об этом предупреждали с самого начала, — парировал тот.

— Мы сказали: через час.

— Это был нереальный срок, и вы это понимали.

— Оставим. У вас есть что сказать мне?

— Да. Деньги будут готовы примерно через час. Максимум через полтора.

— Через час или через полтора?

— Возьмем для верности полтора.

— Возьмем, — согласился капитан. — Сейчас 16.09. Если в 17.40 на вашем месте не будет стоять человек с деньгами, в 17.41 мы расстреляем первого заложника. Как насчет второго требования?

— Названные вами лица согласны провести телемост. Но не раньше, чем в 22.00. До этого они заняты. У них, как вы понимаете, есть дела и помимо вас.

— Вы хотите сказать, помимо двухсот двадцати заложников? — тускло усмехнулся капитан. — Охотно верю. Если уж они бросили на произвол судьбы полторы тысячи человек, что для них еще двести.

— Каковы дальнейшие требования?

— Узнаете после телемоста.

— Лишняя трата времени. Какая разница, сейчас или пятью часами позже?

— Хорошо. Возможно, вы правы. Требование первое: вертолет с полным баком горючего. Он должен сесть на площадку перед башней. Сразу за КПП. Внутри — никого. Двое пилотов. Оба без оружия. Предупреждаю: обыщем обоих и осмотрим машину. Если у нас возникнут какие-то подозрения — погибнет десяток заложников, а вам придется подогнать новый вертолет. Понятно?

— Вполне. Дальше?

— Вы очистите площадь от солдат, милиции и уберете снайперов. Всех. И снизу, и с крыш.

— Договорились.

— Беспрепятственный перелет до Северного Кавказа.

— Дальше?

— Дозаправка на аэродроме Воронежского военного училища. Знаете такое?

— Предположим.

— На дозаправку пятнадцать минут. Там мы выпустим половину оставшихся заложников. Вторую половину отпустим, как-только окажемся в точке назначения. Если вы сделаете все, что от вас требуется, и не станете совершать глупостей, заложники будут живы и здоровы.

— Почему я должен вам верить?

— А почему я должен верить вам? Может быть, вы блефуете? Что, если Президент и иже с ним до сих пор слыхом не слыхивали о телемосте? Откуда мне знать, может быть, вы обманываете нас, рассчитывая захватить башню прежде, чем наступит время телемоста?

Генерал внимательно посмотрел в темные глаза капитана. Но тот не отвел взгляд. Стоял спокойно, даже безразлично. Похоже, ему было плевать на возможность штурма.

— Я говорю только то, что уполномочен сказать, — наконец промолвил Ледянский. — Не больше.

— Вы можете дать мне слово офицера, что разговаривали с Президентом и он дал согласие на телемост? — спросил требовательно капитан, и впервые в его глазах промелькнул странный проблеск. — Если вы говорите правду, поклянитесь честью офицера, и я отпущу пятерых заложников. Даю слово. Любых, которых вы назовете.

Ледянский на секунду потерялся. Возможно, его нельзя было упрекнуть в абсолютной честности, но сейчас вдруг, неожиданно для него самого, возникло понимание, что врать нельзя. Соврав, нарушив СЛОВО ОФИЦЕРА, он навсегда потеряет уважение к самому себе. Но кто бы в такой ситуации не соврал? Пятеро заложников — это пять спасенных людей. Допустим, он сейчас скажет правду, что, если террорист взбесится и перестреляет полсотни детей? Или расстреляют его дочь? Убьют Наташку? Как тогда?

-Ну же? — требовательно сказал капитан. — Правду.

— Даю слово, — ответил Ледянский. И что-то в нем оборвалось. — Даю слово офицера, что мы разговаривали с Президентом и он дал согласие на телемост.

Капитан несколько секунд смотрел на него. Губы в прорези маски кривила улыбка, но глаза были абсолютно серьезны.

— Пятерых заложников, — потребовал Ледянский. — Вы обещали.

— Конечно. Называйте.