Помоги проекту - поделись книгой:
С этого момента до середины сентября наступает золотое время советников и прочих представителей исполнительной власти. Экономику добивают. Указ о банкротстве, об инвестициях и о вывозе капитала за рубеж. Третье повышение цен — на энергоносители. Конвертация рубля по безумно низкому курсу (перед этим рубль еще больше могут опустить, чтобы потом все смирились). Сознательный выпуск из-под контроля безработицы, сознательный биржевой и банковский крах. 20 сентября — сдача Курил во время поездки в Японию.
Парламент выйдет из отпуска лишь в конце сентября. И… либо окажется перед закрытыми дверями, либо будет втянут в долгие, вплоть до ноября-декабря, «дискуссии» о некоем референдуме.
Одно ясно — по этому плану с демократией, ребята, распроститесь надолго. Ну хотя бы до конца 1993 года. Да-да, не удивляйтесь. Впрочем, и то, что возникнет к середине 90-х годов по этому плану, к демократии должно иметь отношение весьма и весьма приблизительное.
Нам-то что, Бог бы с ней, с демократией, была бы Россия. Но ее-то как раз-таки и не будет. Потому что все это, увы, химеры, прожекты очень неглупых, достаточно решительных (в отличие от бедолаг из ГКЧП), но — вы уж не обижайтесь, пожалуйста, — не слишком осведомленных и компетентных людей.
Что же касается нас, следящих за всей это бесовщиной, то нам-то важно, чтобы Россия была.
2.4. «Мы не просто вернемся туда, где были. Мы будем лучше!»
Первое и самое главное — это невозможность сослаться на измену, локализованную где-то. Она, безусловно, существовала и существует. И есть лица, которым уже сегодня можно предъявить счет в национальной измене. И мы называли и называем эти лица. И им уже можно предъявить счет в преступлениях против человечества. Думаю, что если когда-нибудь состоится международный трибунал, то на нем ряд поступков маршала Шапошникова, например, будет квалифицирован именно так. И никогда те люди, которые исполняли чьи-то преступные приказы, не смогут уйти от ответственности, объясняя, что выполняли чью-то волю свыше. Ибо честь офицера, генерала, честь военного не позволяла дать приказ о передаче, например, молдавской полиции установок типа «Ураган». Ибо такие установки в условиях существующего сейчас конфликта означают просто борьбу против мирного населения. Ибо это оружие массового уничтожения.
Один человек в Азербайджане, когда я приехал туда в 1988 году в тот момент, когда там творились страшные вещи, близко пододвинувшись ко мне, сказал: «Ты пойми только главное: мы живем в обществе „ням-ням“, которое может зарезать один волк… И до тех пор, пока мы не перестанем быть обществом „ням-ням“, с нами можно делать все что угодно». Вот это и происходит.
Я не снимаю при этом ответственности прежде всего с интеллигенции. Эта ответственность велика.
Нынешняя русская интеллигенция наследовала от своих предшествующих поколений и нигилизм. Этот нигилизм нынче возобладал над разумом. И то, что она сделала сегодня, тоже может быть отнесено к коллективным преступлениям против народа. Ибо, взяв заказ на дискредитацию каких-то там консервативных сил и всяких ортодоксов, она фактически устроила народу социокультурный шок. Она расстреляла его короткими информационными очередями. Я даже знаю компоненты этого расстрела. Это прежде всего выпадение из истории под видом покаяния. И сделано было это, в частности, с помощью известного грузинского фильма. Я люблю авангард в искусстве, сам режиссер-авангардист, но почему его нужно было демонстрировать по всей стране? И почему грузинским крестьянам в ряде клубов готовы были говорить: возьми труп своего отца и выбрось его за ноги на свалку. За этим стояло нагнетание эдипова комплекса вины в русской и советской истории, и это означало фактически выбрасывание целого периода из истории народа. Кто мог позволить себе сделать такую вещь — невежа или преступник? Какая другая интеллигенция могла позволить такую штуку в таких условиях?
Далее было разгосударствление сознания под видом борьбы с административно-командной системой. Я — специалист по теории управления, защищал кандидатскую по этой теории — до сих пор не понимаю, что такое «административно-командная система». Это миф? Вот у меня мозг, вот нервы, вот рука… Мозг создает образ действия, нервы проводят его к руке, рука делает. И вот это есть административно-командная система. Так что — против мозга своего я должен бороться?
Огосударствление сознания для России было не просто идеологией. Дело не в Марксе, Энгельсе и Ленине. Эта идеология — канва всей тысячелетней истории России, и за нее было пролито немало крови. Так это нужно было уничтожить? Нужно было разжечь национализм? Нужно было только розовыми красками расцветить Запад?
И что же, после этого вставание с колен будет простым? Нет, оно не будет легким. Я отчасти понимаю, что те люди, которые дрожат сейчас от испуга и которые не могут пересилить даже у последней черты этот огромный страх, еще долго будут находиться в этом состоянии.
Теперь об экономической ситуации в стране. Нет никакого прогресса. Есть непрерывное наступление реакции худшего свойства по всему фронту. Ибо фактически раскручивается социальный регресс с забрасыванием нашего общества на столетие назад — к родоплеменным отношениям и экономике натурального обмена. И это называется экономической реформой.
Ни один человек в мире не может объяснить, что такое конвертируемый рубль при неконвертируемом продукте. Если товары неконвертируемы, а рубль вдруг становится конвертируемым, то что это такое? Это означает, что конвертируемым он будет по сырью. Они объявят в июле-августе мировые цены на сырье. Они уже это решили и ждут только одного, когда парламент, состоящий из такого же «ням-ням», уйдет в отпуск. И что после этого будет делать вся промышленность? Они говорят: ничего, начнем с сырья, как в Бразилии, Перу… Но в Бразилии, Перу не было авиакосмоса. В Бразилии, Перу не было промышленного Урала. В Бразилии, Перу десятки миллионов людей не участвовали в индустриальном производстве. Вы что, говорю им, хотите сначала здесь сделать Бразилию, Перу, а потом пойти вверх? А вы, продолжаю, понимаете, что произойдет, когда вы вот так опустите промышленность?
Франко приступил к либеральным реформам, уже имея национальный капитализм. Он начал реформы с пакта о перемирии всех политических сил. С чего они начали свои либеральные реформы? С лозунга «Долой красно-коричневых!». Они показали обществу, что гражданского согласия в обществе не хотят.
Любое правительство начинает свои реформы с того, что говорит народу правду. Они же несут тотальную ложь. Куда худшую ложь, чем была при Брежневе! Эти обещания через шесть месяцев и через год улучшить качество жизни — наглая ложь. Они прекрасно понимают, что 1992 год будет хуже, чем 1991-й, а 1993 год хуже, чем 1992-й. Они не могут не знать об этом, ибо читают прогнозы Лондонского фонда стратегических исследований, прогнозы ряда американских политологических центров (я видел их у них на столе). Так что же, после этого я должен считать, что они не заведомо и не с сознанием лгут и что они — этакие наивные рыцари? Не надо! Мы знаем, кто перед нами, и знаем, что и как надо делать.
Общество сегодня существует в страшной ситуации, когда фактически занято самопоеданием. Кое-кто склонен утверждать: мы отлично живем. Говорю им: пока вы едите среду собственного обитания, вы живете отлично, но когда вы ее съедите, что будет? Понимания этого нет, потому что общество — «ням-ням», потому что надеется на «а. вдруг», «авось»..
А вызов нам бросается за вызовом. Недавно мы из передач американского телевидения узнали, что вместо 24 миллиардов долларов Гайдар получит полтора миллиарда, причем целевым кредитованием под нефтедобычу, как я предупреждал об этом два года назад. За эти полтора миллиарда нужно будет отдать Международному валютному фонду в 1995–1996 годах 5,5 миллиарда. 300 процентов в год — такова ставка кредита. Такой ставки кредита мировая экономическая система не знала. Это беспрецедентная ставка. Это означает только одно: американцы начинают осваивать нефтересурсы бывшего СССР, а мы уже начинаем сдавать эти ресурсы. Вот практически чем оборачивается вступление в Международный валютный фонд.
Я предвижу четыре возможных варианта состояния, в каком они оставят страну. Первый: они добьют экономику страны так, что в течение минимум десятилетия ее нужно будет восстанавливать. Второй: они введут псевдототалитарное правление Ельцина, все регионы отпрыгнут, территории развалятся, так они добьют Россию, добьют экономику и уйдут. Третий: они постараются с помощью репрессий кое-что вычистить и после этого уйдут. Четвертый: они постараются еще вводить войска ООН, которые утонут на этой территории, а потом с ними или с частями бундесвера уйдут. В любом случае они планируют только одно — глубочайшее опускание, а после этого какой-нибудь псевдорусский режим правления, который будет обеспечивать здесь сырьевое и аграрное развитие при полном падении темпов.
Что может этому противостоять? Парламент, национально-предпринимательский корпус, промышленники, интеллигенция. Надо постоянно говорить о том, что будет с нами происходить, чтобы все понимали. Но самый главный, кто этому может противостоять, — это народ. И самое главное, с помощью чего он может этому противостоять, — с помощью осознания того, что произошло. И в тот момент, когда все будет понятно, действия ответные будут адекватными. Нужно сделать все, чтобы они проходили в рамках конституции, законов.
Я думаю, что первая волна национально-освободительного движения развернется в сентябре-октябре, а вторая — зимой 1992–1993 гг.
Думаю, что это будет долгая и напряженная борьба. В результате этой борьбы не отдельные люди поменяются, не одни имена заменятся другими, не хорошие придут вместо плохих, а весь народ проснется, поймет, переживет этот исторический опыт и после этого будет другим. Мы не просто вернемся туда, где были. Мы будем лучше! Я в это верю и призываю всех, кто здесь собрался, служить этому и в этих координатах строить свою жизнь, свою судьбу…
ВОПРОС: Расскажите о стратегических планах духовной оппозиции, назовите имена духовных «архитекторов» будущей России.
ОТВЕТ: Россия никогда не откажется от своей идентичности как страны, отстаивающей свой путь эволюционного и планетарного развития. Это страна, которая спасла гуманизм во второй мировой войне. Она никогда не станет провинциально-национальным государством. Русский народ велик настолько, что смог искусственную, научно уже не отвечающую сегодняшней ситуации идею западных теоретиков, называемую «коммунизмом» и «социализмом», переплавить в такой фантастический сплав, который мы будем осознавать еще столетия.
Сегодня мы говорим о том, что русская духовная оппозиция принимает на себя ответственность за все исторические периоды жизни страны. История — не келейная яма, из которой можно выбирать, как на прилавке, вкусные куски, а остальные отбрасывать противнику. Все — наше. Последние семь лет — наши, 70 лет — наши. Тысяча лет — наши. Все, что опорочили наши противники, все это мы воскресим в новой форме. И это не будет ни реакцией, ни реставрацией. Мы против того, чтобы шла назад страна, возвращалась к номенклатурно-коммунистической России. Она ушла в прошлое. Но мы и против имитации, которую предлагает сегодня Запад, а также Гайдар с его школой. Для нас административно-командные методы столь же замшелы, как и рыночные цены. Я хочу иметь собственность, но прежде всего — на свою историю, свой дух, свою нравственность. Когда эта собственность отчуждается, это означает ограбление.
Русская духовная оппозиция верит, что вопреки планам тех, кто разрушал страну, преодолен стресс. Сегодня у нас уже образовались концерны и корпорации, на которые с удивлением смотрит даже Япония. У нас началось становление каркаса новой крупной национальной промышленности. У нас уже сегодня есть такие зачатки внутри нашего полуразрушенного хозяйства, которые при интеграции на новых основах дадут нам первый рост до 15–18 процентов в год. Мы, осуществляя консервативную революцию, выведем страну в число передовых индустриальных стран в течение десяти лет. Во всем, что произошло, мы видим свои позитивные стороны.
Русская духовная оппозиция никогда не будет поджигать гражданскую войну. Но это не значит, что она будет отмалчиваться и уходить в кусты. Русская духовная оппозиция уже достаточно сильна.
— Особое значение Балтии было в том, что она представляла собой зону, в которой существовал определенный нонконформистский микроклимат, транслировавшийся по всей империи. Сегодня это качество ушло. Балтия напоминает спущенный воздушный шар. Она наконец обретает свой нормальный размер и свою адекватность — становится провинциальным, второразрядным регионом, могущим претендовать на интеграцию в северную Европу, либо — через Польшу — в задворки Восточной. Вот если бы Россия претендовала на Балтию, то последняя была бы более интересна Западу — возможно, появились бы здесь военные базы НАТО.
— Сейчас — почти исключаю. Балтия была для Запада местом отработки замены одной элиты другой, методов развала Союза. «Мавр сделал свое дело…» Задев несколько человек здесь, можно было обеспечить мировой скандал. А события на юге СССР, где убивали сотни людей, получали две строчки в газетах. На стыке, на противостоянии Союза и Запада она была бы в центре внимания, находись Балтия в СССР или нет. Теперь ей остается искусственным образом поддерживать конфронтацию — это, в отличие от масла и бекона, действительно конкурентоспособный товар. Я бы тоже задевал Россию, будь я балтийским политиком.
— Это совсем другое. Как только политики Балтии из в общем-то умеренных станут настоящими радикалами, это даст соответствующую реакцию русскоязычного населения. Рано или поздно это приведет к опрокидыванию режима, строящегося на национальной конфронтации.
— Веди я здесь какую-то политическую игру, я создал бы русскую партию. И уж как она себя будет определять — как сторонников возрождения империи, или как сторонников новой республики — неважно. Появится новая политическая элита, которая сможет подписать с новой российской элитой консенсус, и он будет значительно лучше, чем старый союз. Так что не нужно никаких слез и тоски и при виде родных танков. Это — старое, потребительское, неполноценное мышление. На смену ему придет новое сословие. Кто сможет помешать ему встать здесь твердой ногой?
— Она — единственная, которая прорвалась. Правда, она несколько экстравагантна. На одной странице с ностальгией говорится о Варенникове и о взятии рейхстага, а на другой — Гитлер. Эдакий политической постмодернизм…
— Мы, новая русская элита, найдем общий язык с любыми национал-радикалами. В «новом правом» консерватизме нет понятия крови. Он апеллирует к почве.
— Элита должна понимать, что она обязана объединяться с элитой других наций, чтобы оседлать то, что она вызывает к жизни. Если мы ответственны за свои идеи, то мы рано или поздно придем к союзу. «Новая правая» отличается от фашизма тем, что никогда не опускается на уровень массового сознания.
— Мирча Друк идентифицируется не с «новой правой», а уже с фашизмом. Вы не видели в Приднестровье людей, которых пытали паяльными лампами. Естественно, и казаки ходят за Днестр — и отнюдь не демонстрируют там образцы гуманизма. Но ни в коем случае не надо их равнять. Я не видел, чтобы кто-то с левобережья пытал беременных женщин. Это уже настоящий фашизм.
«Новые правые» прежде всего опираются на традиционные ценности. Они не за развал, а за форсированную модернизацию своей страны. Никогда людям, которые идут на уступки, не помогают. Помогают только тем, кто делает ответный сильный ход.
— Конечно! За уход из Европы надо было получить отступной. Мы отдали даром кровь, пот и деньги целых поколений. Уступки приводят к тому, что сейчас нам говорят: повесьте себе камень на шею да утопитесь — вот тогда совсем будете хорошие.
— Абсолютно нет. Увидите, через три года все университеты России станут консервативными. А бизнес еще более. Тогда и наступит полный конец либерализму. Если они будут 10 лет — придет новое поколение, которое не знает, кто такие были коммунисты, патриоты и так далее… Я готов ждать, мне хорошо живется — выступаю по телевидению, со статьями, критикую правительство. Зачем мне сейчас кресло Гайдара?
— И вместе с ним — вся цивилизации Нового времени. Россия к ней не относится. У нее есть шанс свершить историю резким прорывом вперед.
— Абсолютно. Это конец ИХ истории.
В беседе с корреспондентом Б&Б г-н Кургинян так ответил на вопрос о теперешнем геополитическом и макроэкономическом положении Латвии и Балтии в целом:
— Они напоминают мне спущенный воздушный шарик. Преувеличенное значение Балтийского региона в геополитике было связано с кратковременным противостоянием Запада и СССР. Теперь же балтийским политикам придется существовать в ненапряженном пространстве…
— Этот курс не консервативный, а ультралиберальный, космополитически-компрадорский. Рынок совершенно открыт. Последний удар по индустрии — это введение мировых цен на энергоносители — все сырье пойдет на Запад, а на чем же будет работать наша индустрия?
— А кто вам сказал, что бюджетный дефицит не может существовать? Был же он в Америке при Рейгане! И, во-вторых, кто вам сказал, что Гайдар с ним воюет? За 1 квартал этого года напечатано 40 миллиардов рублей, за второй напечатают 150. Идет скрытая инфляция. Ведь производство падает — почему же бюджетный дефицит должен сокращаться?
— Тогда возникнет социальный конфликт, и все равно придется «отстегивать» на армию и органы безопасности, чтобы его подавить. Потом — субсидии высокотехнологичной промышленности должны оставаться! Разве Тэтчер их обрубала?
— В экономике есть свои «взрослые» — среднеразвитые отрасли. Есть «старики» — угольные шахты. И есть «дети» — высокотехнологичная промышленность. «Взрослые» должны кормить «стариков» и «детей». Иначе в сырьевом контуре индустрии останется 15–20 миллионов человек, и они будут жить неплохо. А что станет с остальными?
— Ракетный завод должен изготовлять ракеты. Пускай — для метеорологии. Стиральные машины, сделанные на этом заводе, будут нерентабельными. Пример же с Индией, санкции США показывают, что нам не дадут провести такую конверсию, которая бы не снизила наш технологический уровень.
— Дело в том, что Советский Союз и тогда уже хорошо направлялся на всемирном рынке.
— Но у Бразилии не было изначально Танкограда, не было Байконура! Они же говорят — давайте все сначала разрушим до основания, а потом начнем, как Бразилия.
— Я надеюсь на новое сословие бизнесменов, молодежи, которое вытеснит из экономики ворье. Через несколько лет либерализм будет обречен — вся экономическая и социальная элита Россия будет консервативной. Я готов подождать, зачем мне кресло Гайдара? Взятки брать? У меня и так все есть. Чем дольше они продержатся у власти, тем более жесткий режим придет им на смену.
2.5. «Я представляю особое почвенничество. Технократическое»
— Российские реформы за последний год столкнулись с невиданными сложностями и проблемами. На этом фоне между различными политическими элитами обостряется борьба за власть, а в обществе царит брожение. Преодолеем ли мы его, и каким образом!
— Есть два пути. Первый — война, тогда это будут два самолета, идущие на таран. Второй — глубинный, фундаментальный диалог с поиском нормальных, принципиальных путей по всем вопросам. Власти встали на первый путь. Они стали стравливать красно-коричневых и демократов. Они-то и есть «партия гражданской войны». Они — господа Козыревы и поповы. Мы категорически не согласны с такой «методикой». Второе. Инакомыслие в стране остается столь же «нон грата», как и раньше. Третье. Реформа превратилась в социальный эксперимент. Мы задавали им один простой вопрос. Вы считаете, что когда будете повышать цены, спрос падать не будет, а будет падать производство. Вы будете наращивать дефицит. Мы же не пугаем, а доказываем. Мы об этом говорили в самом начале реформ. Но это наше опасение даже не обсуждалось. Говорилось: все будет хорошо буквально через несколько месяцев. Мы подождали несколько месяцев. Итог — дефицит нарастает. Но это тот же самый путь, по которому шло брежневское правительство. Я представляю особое почвенничество в стране. Технократическое. Я представляю интересы того комплекса, который связан с высокими технологиями. Мы видим объективно, что творится с этим потенциалом, и считаем такую политику преступлением.
— Я считаю, что все то, что сделал Горбачев, ломая кому-то хребет и осуществляя революционное разрушение старого без такого же революционного строительства нового, мы должны будем гасить, стабилизировать еще лет десять. А это можно было сделать гладко за 4–5 лет совершенно другими средствами, в других социальных технологиях, и результат был бы гораздо лучше. Впрочем, зачем обсуждать горбачевское прошлое — сейчас делается то же самое! Опять рывки. Опять рынок в 500 или в 3000 дней. Неважно, и то и другое — чушь собачья. Опять нарушаются фундаментальные условия того, что может привести к демократии, сохранив минимальную политическую стабильность. Нельзя действовать через травму. Нельзя обеспечивать движение в демократию через социо-культурный шок.
— Я убежден в том, что необходимы такие механизмы, которые не содержат в самих себе потенциальную катастрофу и не выводят ее наружу в час «X». Но поймите, именно псевдодемократические реформы, проводимые в последние годы, как раз и обладают этими свойствами. В нашей стране в реальной сегодняшней ситуации демократическое клеймо ставят на себя силы, зачастую не имеющие никакого отношения к действительной демократии. Здесь возникает главный вопрос. Как, имея тоталитарную матрицу и вычищая из нее только какой-то субстрат, назовем его конкретно — коммунистическим, мы можем рассчитывать на то, что в обществе возникнет что-то новое, не тоталитарное? Просто та же самая матрица с теми же клетками будет занята другим субстратом. К примеру — демократическим. Возьмем такой, казалось бы, нонсенс, как «тоталитарная демократия». Попов уже совместил эти понятия. И раз может быть такой «горький сахар», как «демократическая диктатура», то почему не может быть, например, «тоталитарной демократии»! Я считаю, что тоталитаризм находится столь глубоко в крови, в культуре, в самом генотипе человека, что борьба с ним не может быть поверхностна.
— Я исхожу из того, что неравномерность развития сохраняется и что противоречия даже в элите развитых стран очень велики. Я думаю, что дело здесь совершенно не в том, что все жадными глазами смотрят на бывший СССР. Надеюсь, что серьезные силы не одержимы желанием подавить геополитического противника, втоптать его в грязь и унизить. У меня нет стремления демонизировать серьезные силы Запада. Но строить идиллическую картину того, что происходит в мире, я никак не могу. Мне кажется, что он насыщен противоречиями, причем взрывоопасными. Я исхожу из того, что если здесь, в России, нет внутреннего субъекта реформ, то воздействие разных сил извне, действующих в соответствии со своими противоречивыми интересами, даст взрыв политической нестабильности.
— Для меня субъект определяется семью-восемью параметрами. Концепция, идеология, новый социо-культурный код, информационная мощь, способная транслировать его в широкие массы, персоналии, то есть наличие людей, лидеров, адекватных ситуации, оргструктуры, способные действительно связать территории, точки роста, нащупанные внутри хаоса, наконец, финансы и социальная база поддержки, скажем, 5/6 населения. Все это вместе представляет для меня субъект.
— Пункт первый. Мы должны сказать правду, не лгать. Это начальная предпосылка. Она нарушалась и Горбачевым, и Ельциным. Скажите честно всем, что вот есть такие-то ресурсы, возможности, такая общая ситуация и т. д. и т. п. Скоро хорошо не станет, сулить счастливый рай мы вам больше не будем, через год будет еще хуже, чем было, но если мы этого не сделаем, будет еще хуже. Второе. Необходимо подписать пакт о примирении со всеми своими политическими противниками.
— Я заключаю с ним пакт о том, что есть 5, 6, 10 основных позиций того курса, который для всех несомненен. Если это не так, то Владимир Вольфович должен признать, что он не поддерживает ту или иную позицию. Например, он должен заявить, что хочет осуществить геноцид по отношению к собственному населению, упрятать миллионы людей в концлагеря и т. д. Но ведь это не так! А если так… Ну что ж, пусть так прямо и скажет честно.
Для меня это как бы одна из первых позиций. Вторая — это просчет объективных ресурсов, которыми располагает страна, и выбор оптимальной стратегии с честным предъявлением народу всех издержек, которые окажутся неминуемы. И всех способов минимизации этих издержек. Вот что я понимаю под честностью.
Третье. Необходимо открытое предъявление целей и ограничителей. Вот то-то и то-то хотим получить. А вот этого не допустим ни в коем случае.
Четвертое. Никакая реформа здесь не может проходить через социальную катастрофу с необратимыми последствиями. Например, мы не имеем права на экспроприацию жизни у десятков миллионов людей даже во имя демократии. Все демократии реакционные, если рушится человек. Все это определяет сам тип социального реформизма. Ну и, наконец, пятое, самое главное. Никогда больше в этой стране не будет преследования инакомыслия и инакомыслящих.
Поделиться книгой: