Седьмой сценарий. Часть 3. Перед выбором

Двигаясь в этих химерах, проклиная «совка» и ощущая себя «совком», член традиционного общества личностью не становится. Он окончательно превращается в маргинала, люмпена, в «совка в квадрате», в разносчика социальной чумы. Пока таких разносчиков меньшинство, общество их почти что не замечает. Но если сконцентрировать этот материал поближе к центру размножения вируса, а в социальном организме — это информационный центр… если отсечь оттуда любой другой материал… а все вместе — объявить информационной свободой… тогда… тогда мы будем иметь тот план информационной войны, который блистательно реализовала советская псевдоэлита. Войны против… своего общества.

Такое явление почти уникально. И тем не менее все это происходило на наших глазах. Мы — свидетели тех деяний. Взяв заказ на блокирование консервативных импульсов, идущих от пресловутой КПСС и мешающих-де, мол, проведению реформ (хотя — разве кто-то может и хочет реформировать антимир!), наша псевдоэлита на деле выполнила совсем другую работу. Она объявила войну всему обществу, осуществила по отношению к нему психологический и информационный террор, сорвала тем самым проведение реформ, сделала неосуществимыми любые проекты модернизации данного общества и поставила его перед альтернативой: покончить жизнь самоубийством, продолжая вращаться в круге мифов и ритуалов, или же начать жить, каким-то образом вырвавшись из порочного круга.

Такого рода состояния называются пограничными, экстремальными, и в них «не предопределен исход протекающего процесса». Сколь невозможным, и в плане стратегическом даже вредным(!), представлялось и представляется нам ограждение общества от информационного вируса, внедренного в социальный организм где-то на переломе между 1986 и 1987 годами, столь же очевидна для нас возможность эффективных действий теперь, в условиях, когда социальная болезнь развивалась, оформилась и когда, по сути, уже зарождаются предпосылки для оздоровления пусть больного, но и сознающего болезнь (как нечто отдельное от него!) социального организма. Борясь с манипуляциями с самого начала и понимая, что народу объявлена война, мы столь же ясно понимали и то, что при существующей расстановке сил и существующем уровне общественного сознания народ был обречен пройти дорогой манипуляций. И — прийти к плачевному результату. Придя к нему — осознать, что есть манипуляции и манипуляторы. Признать свою вину, поскольку он (и никто другой) позволил так грубо себя обмануть. И наконец найти силы строить новое государство и новое общество.

Часть II. История советской псевдоэлиты

Мы никоим образом не склонны утверждать, что именно процессы последних нескольких лет знаменуют собой новую эпоху борьбы нашей псевдоэлиты против своего государства и общества.

И мы (как уже было сказано!) категорически отказываемся обсуждать процесс в категориях заговора, вербовки агентов и прочих понятиях из детективного жанра.

То, что произошло со страной, имеет свою объективную логику.

Задачей серьезного научного исследования могло бы стать обсуждение всей истории России как истории смены элит, каждая из которых имела дефектную (в большей или меньшей степени) Структуру, что раньше или позже оборачивалось для страны очередным историческим бедствием.

Можно и должно начать этот анализ изменой русских князей и татаро-монгольским нашествием. Но мы решаем здесь политические задачи и должны сконцентрироваться на том, что представляет собой та псевдоэлита, которая зародилась в ходе революций и войн XX столетия.

По поводу нее можно высказать сегодня ряд нетривиальных утверждений, имеющих, с нашей точки зрения, самое серьезное значение в плане понимания всего происшедшего со страной за последние 70 с лишним лет.

Утверждение первое. Партия коммунистов действительно создавалась как структура орденского типа. Но этот «орденский тип» имел внутренние дефекты. Вкратце — они сводились к тому, что ни одна орденская структура не могла существовать полноценно, не имея своего сакрального поля. Строя «орден» на материалистической доктрине, отсекая все высокие измерения, отключая от высших целей и ценностей, его тем самым изначально обрекали на деградацию. А значит, изначально вели к образованию духовно неполноценной орденской элиты — псевдоэлиты.

Утверждение второе. Мы вправе констатировать целый ряд попыток придания ордену всей полноты и целостности, необходимых для того, чтобы преодолеть дефектность и достроить его как полноценную (в плане историческом!) политико-духовную структуру. К числу наиболее известных попыток этого рода относится все огульно отрицаемое, но всерьез так и не изученное «богостроительство», разгромленное Лениным.

Вне зависимости от того, какой была бы инъекцируемая богостроительством структура партии-ордена, она была бы, прежде всего, полноценной. Здесь мы отказываемся обсуждать тип этой полноценности, тип того исторического развития, который был бы придан России в случае победы богостроительства, и другие весьма существенные вопросы, предполагая вынести их на последующие обсуждения. Мы только настаиваем на том, что в случае победы богостроительства идея «орденства» стала бы завершенной, а те (и только те!) дефекты, которые были связаны с недостроенностью орденского «генома» и тем самым программировали его неизбежную деградацию, были бы устранены.

Но этого не произошло.

Утверждение третье. Было бы более чем наивным видеть носителя орденской идеи только в Сталине. Более того, многие факты говорят о том, что Сталину теократичность представлялась вообще-то достаточно чуждой. Пользуясь орденской терминологией, он, в лучшем случае, мог претендовать на роль первосвященника, организатора и воплотителя орденской доктрины. Творец (креатор или демиург) ордена, разумеется, Ленин. Здесь можно и нужно говорить о тех шагах и технологиях власти, которые он изучал и использовал. И в первую очередь — о совершенно неизученном периоде поздних увлечений Ленина Гегелем и восточной(!) философией, что, безусловно, было связано с новым пониманием сложившейся к концу его жизни политической ситуации.

Утверждение четвертое. Эта ситуация (необходимость форсированного развития, глубокая эрозия христианства, сброс дореволюционной элиты и острая потребность в новых кадрах, фиаско идеи мировой революции и прочее) требовала резкого укрепления власти, расшатанной нэпом, на принципиально новой основе. Такой основой могла стать лишь партия, возглавившая государство, то есть — только новая теократия, новое жречество. Есть основания утверждать, что подобный тип устройства общества противоречил многим (достаточно глубоким и сильным) культурным стереотипам, определявшим суть и содержание личности Ленина. Но в том-то и состояла природа этой личности, что историческая необходимость тем не менее доминировала над всем остальным.

В итоге совокупность внутриличностных конфликтов, связанных с трагической и, возможно, нравственно отвергаемой необходимостью включать теократические механизмы власти (в отсутствие полноценной доктрины!), а также с обострением внутрипартийных конфликтов, привели к уничтожению Ленина, и моральному, и физическому. Любителям легких объяснений мы могли бы ответить, что люди масштаба Ленина (вне зависимости от того, какой нравственной мерой мы измеряем деяния этих людей) не умирают от ран, сифилиса, перенапряжения сил и других бытовых деталей. Необходимо смещение духовного центра, осознание некой онтологической ловушки, гибели Дела и своей неспособности этому помешать. Только после этого начинают срабатывать нормальные биологические мотивы. До тех пор они просто блокированы.

Утверждение пятое. Пришедший к власти Сталин, тяготея к диктатуре и умело реализуя ее, не был способен корректировать доктрину ордена. И, возможно, и не хотел этого.

Полученное им наследство он использовал прежде всего как Аппарат, Организацию — и только. По необходимости сместив в процессе борьбы за власть и форсированной модернизации центр управления с государственных структур в сторону партийного аппарата, он огосударствил партию, превратил ее в передовой отряд государственной бюрократии, отчасти — нейтрализовав и заморозив орденские импульсы, исходившие из партийной среды, отчасти переключив их в другой регистр. Проблема партии оказалась, таким образом, отсрочена, но вовсе не решена, и в недрах сталинской системы уже происходил тот разворот, те биения и резонансные колебания, которые являлись следствием развития всех процессов, запущенных в действие противоречием между теократической структурой власти и дефектностью духовного политического центра, подобной теократической по форме (но не по существу!) системы дегенеративного жречества. Есть основания предполагать, что Сталин, в какой-то мере осознавая тупик, «метался как тигр в клетке».

Утверждение шестое. Индустриализация, война и послевоенное восстановление, проходившие в режиме реализации предельно фокусированного мобилизационного проекта, — придавали дефектной системе некоторый иммунитет.

Однако уже в 1950 году вновь, как и в 1921–1922 годах, встал вопрос о системе власти, роли и месте партии, возможных целях и перспективах общества и государства.

В крайне закрытой форме этот вопрос тем не менее обсуждался в высшей элите партийно-государственного руководства. Был построен, по-видимому, ряд моделей реорганизации системы власти в стране, реорганизации всего общественно-политического устройства.

Смена фигур в период после Сталина и вплоть до победы Хрущева означала, судя по всему, не только «драку за власть под ковром», как любил говаривать Уинстон Черчилль, но и борьбу концепций власти и управления. С победой Хрущева стало ясным, что победил (под лозунгом либерализации и преодоления культа личности) именно партийный клан, клан интеллектуально кастрированного и духовно нищего псевдожречества.

Ситуация резко осложнялась тем, что сам партийно-жреческий клан был резко ослаблен в результате чисток постсталинского периода, состоял в большинстве своем из людей, еще меньше, чем при Сталине, осознававших, что есть партия в той реальной (а не номинальной!) структуре власти, которая была построена к тому времени в СССР.

Он был склонен (в противовес «железному занавесу» растаптываемого предшественника) поиграть в западничество, втянуть в себя объективистскую науку, находившуюся перед тем у него на задворках и ненавидящую его лютой ненавистью челяди, — в общем, он созрел для того, чтобы быть разрушенным, но не сам по себе, а именно как некий стержень, на котором было смонтировано все устройство государства и общества.

Процесс подобной гибели не мог быть одномоментным: укрепляемой в качестве организационного центра и ослабляемой идеологически, интеллектуально и духовно, КПСС еще следовало пройти через целый ряд этапов, на каждом из которых заложенный в ее псевдоорденскую структуру дефект должен был сработать с нарастающей мощностью.

Утверждение седьмое. Ключевым моментом, безусловно, следует считать программу построения коммунизма в СССР, принятую на XXII съезде. С этого момента стало ясно, что власть в стране перешла не к красному ордену меченосцев и не к красному францисканству, а к ордену колбасистов (от слова «колбаса»), ордену НЯМ-НЯМ, намеренному строить далее общество по своему образу и подобию. Поставив целью потребление, XXII съезд подписал КПСС смертный приговор. Изумлению Запада не было предела, и далекий от коммунизма патриарх психоанализа Эрих Фромм с изумлением констатировал «фанатичность советской коммунистической элиты», ее одержимость «волей к самоуничтожению», поскольку так называемый «гуляш-коммунизм» неизбежно приведет к полной капитуляции коммунистического общества перед западным.

Это изумление Фромма было заглушено криками об опасности ревизионизма и догматизма, о борьбе со сталинизмом и еврокоммунизмом — что для мыслящего меньшинства советского общества уже в ту пору было не более чем дымовой завесой, позволяющей отсечь все жизнеспособные варианты идеологии.

Сам же творец Преступного замысла, видимо сознавая, что у него отчасти «рыльце в пушку», заглушая сомнения, истерически вещал о пришествии «Кузькиной матери» и громил авангардистские выставки на потеху всей мировой общественности.

Разрыв между еще ослабленной (при Хрущеве) идеей и резко усиленной (при нем же!) политической ролью КПСС был настолько силен, что острый политический кризис казался неминуемым уже тогда, в конце 60-х годов, что, возможно, было бы не худшим выходом из ситуации, поскольку общество все еще сохраняло нравственный потенциал, а элита еще в какой-то мере вращалась в поле каких-то государственных интересов.

Утверждение восьмое. Вместо этого произошел очередной перенос центра тяжести с партийной на государственную структуру. Этот перенос, связанный с временным приходом к власти Косыгина и его команды, не мог кардинальным образом изменить ситуацию. В каком-то смысле все уже было предопределено. Деструктор работал такт за тактом, и новым мощным ударом по системе, ударом, спланированным внутри советской элиты и целенаправленно сориентированным на добивание государства и общества, был переход с программно-целевого метода на так называемую оптимизационную модель. На поверхности этого процесса было стремление к объективному, увлечение точными методами, свойственное той эпохе, стремление оптимизировать процессы, происходящие в уже начинающем деградировать народнохозяйственном комплексе. Безусловно, присутствовало также и раздражение на партийных идеологов, которые запутались в примитивной и низкопробной лжи и мешали работе честных хозяйственников. Было и понятное стремление деидеологизировать работу народнохозяйственного комплекса. Но все это были лишь благие намерения, которыми вымощена дорога в ад, иллюзией недостаточно компетентных, но честных и в целом, безусловно, прогрессивно ориентированных хозяйственных руководителей. Те же, кто использовал их наивность и некомпетентность, то есть представители действительной псевдоэлиты советского общества, уже созревшие для того, чтобы сознательно, осмысленно, на основе определенных философских взглядов и в русле определенных концепций самоопределиться в качестве ДЕСТРУКТОРОВ ТОГО, ЧТО ИМИ ОДНОЗНАЧНО ОПРЕДЕЛЯЛОСЬ В КАЧЕСТВЕ ИМПЕРИИ ЗЛА, знали, что делали. И это сегодня необходимо обозначить со всей определенностью, поскольку новая политическая ситуация уже позволяет предъявить им подобный нравственный счет. Тем более что мы уверены, что не сегодня завтра они сами опишут (гораздо более подробно, чем мы), что, как и почему они делали. Нам важно здесь не обвинять, не сводить счеты. Еще недавно говорить об этом было нравственно недопустимо, поскольку это звучало бы как донос. И мы благодарны новой политической ситуации, которая дает нам возможность обозначить правду о том, что происходило в стране. Эта правда, в свою очередь, нас интересует не с позиций публицистического «обличительства», а с позиций научного анализа, с позиций возможности понимания сути процессов, а значит, и выбора стратегии дальнейших действий. Вот почему мы считаем необходимым заявить о том, что переход к так называемому «оптимизационному методу» фактически моделировал застой и все, что должно было произойти в недрах застоя. Дело в том, что оптимизация с помощью решения линейных задач не могла быть пригодной во всем, что касалось процессов развития общества. Линейные методы вообще не способны сколь-нибудь адекватно описать процессы развития. Поэтому кажущиеся усложнения, математичность, научность фактически лишь резко упрощали и разрушали модель. Превращение ее из нелинейной в линейную снимало вопрос о развитии общества, абсолютизируя некоторые аспекты его функционирования. В этом смысле мы фактически стали переходить к программному неразвитию, и, по крайней мере, с первой половины 70-х годов застой уже моделировался, неразвитие уже стало программной целью тех, кого мы можем считать переродившейся частью советской элиты. Мы не вникаем здесь в детали, нас абсолютно не интересуют лица и имена, это вообще не наша специальность, и мы готовы представить себе, что большинство представителей моделирующей псевдоэлиты вдохновлялись благими целями типа постепенного перехода от «империи зла» к разумному устройству государства и общества. Весь этот вопрос в целом для нас представляет собой лишь фрагмент системного анализа эволюции советской элиты. А это, в свою очередь, волнует лишь в связи с необходимостью выбора целей и ценностей. Мы не останавливаемся поэтому на деталях, хотя и крайне важных для понимания процессов, происходивших и происходящих в советском обществе. Мы не говорим о расколе внутри советского военно-промышленного комплекса и советской науки, хотя эти процессы только сейчас выходят из латентной стадии и начинают оказывать влияние на большую политику. Мы не говорим и о расколах внутри армии и КГБ. Мы только настаиваем на том, что застой не есть имманентно присущая данной системе особенность, а есть особого рода дефектность, локализованная внутри псевдоэлиты и связанная с сознательной постановкой неверных целей. Это важно для того, чтобы в очередной раз убедиться, что болезнь общественного организма коренится не в каждой клетке его, а в определенных зонах и связана не с абсурдным устройством системы, как структурно функционального целого, а образно говоря, с ошибками в конструировании отдельных блоков.

Ошибками, которые в принципе устранимы. Мы утверждаем, таким образом, что тотального постыдного краха — нет, а есть лишь проигранная игра. А где есть проигрыш — там может быть и победа.

Утверждение девятое. Начавшиеся после перехода к «оптимализационному» методу сбои, спады и лихорадка были замечены, однако реакция на это была крайне неадекватной. Суть ее была в очередном крене в сторону уже окончательно деградировавшего партийного руководства. Символом этого руководства, его беспомощности и бездарности стал престарелый Брежнев, над которым сегодня принято глумиться и который действительно в значительной степени доконал советское общество, советский народнохозяйственный комплекс и советское государство. Но сам по себе Брежнев ничего не значил, как ничего не значит любой слабый правитель. Вопрос состоял лишь в том, кто правит вместо него и каковы объективные результаты этого правления. Объективный результат — переход к ведомственному монополизму и лавинообразный рост коррумпированности и мафиизированности советского общества, далее — смещение ценностей всего общества в сторону ценностей криминального мира — был предопределен состоянием того партийного клана, который своими слабеющими руками пытался вырвать руль из рук клана хозяйственного. Это была борьба двух зол, двух работающих на деструкцию систем. Вместе они объективно и составляли единый деструктор, единый механизм деградации и разрушения. «Со стороны» казалось, что общество, государство, аппарат управления не работают. Но для тех, кто пытался видеть и понимать происходящее, ясно было видно, что весь механизм работает блистательно, разрушая огромное общество и государство. Очередной фазой такого разрушения как раз и была мафиизация. И хотя этот процесс на самом деле крайне сложен и его истоки лежат еще в гражданской войне, тем не менее именно вторая половина правления Брежнева, время, когда его уже в полувменяемом состоянии привели под руки к фактической власти, создала мафию как Мегамашину. Это было вызвано объективным процессом распада партийной элиты, изначально лишенной сакрального поля, окончательно обкраденной в хрущевское время, отведенной в тень в первую половину брежневского периода (с тем чтобы обеспечить окончательное гниение) и в состоянии полной деградации выброшенной в очередной раз в теократической, орденской власти, разумеется, в пародийном фарсовом глумливом ключе. Орден, лишенный сакрального поля, неизбежно мафиизируется. И если структуру этого поля, лишенную и постоянно лишаемую, вдруг выпихивают на орденские позиции, то это означает, что ее фактически побуждают стать мафией, инициируют ее мафиизацию, зная, что эта мафиизация вызовет разрушительные процессы.

Утверждение десятое. Попытка изменить направление процесса с помощью сильного лидера — Андропова, — естественно, вызвала, при такой мощи процесса, лишь гибель лидера, имевшего вдобавок ко всему двойственную ориентацию. Время Черненко — это время борьбы за право быть деструктором, за темпы и качество этой деструкции. Вся горбачевская эпоха лишь довершает процесс, подводит итог, выдергивает стержневую структуру КПСС, на которую только в порядке утонченного глумления могло быть якобы возложено спасение государства и общества. Теперь мы наблюдаем общество с выдернутым стержнем, бьющееся в конвульсиях. Радовавшийся деструкции мир, напуганный «империей зла», теперь с ностальгией вспоминает о парнях из КПСС, с которыми хоть о чем-то можно было договориться, которые хоть как-то выполняли свои обязательства и которыми хоть как-то можно было управлять. Мир еще не понял, что Танатос советской перерожденной псевдоэлиты, овладевшая ею в результате перерождения «воля к смерти» есть стихия неуправляемая, что даже вопреки воле отдельных носителей этот Танатос будет управлять псевдоэлитой, двигая ее в направлении глобальной деструкции и перевернутых ценностей. Мир еще не оценил, что такое общество, в котором псевдоэлита начинает функционировать не как сознание, а как подсознание общества. А в том, что это так, мы можем убедиться по, теперь уже действительно, иррациональному, тотально идеологизированному, отшвыривающему реальность поведению представителей советской псевдоэлиты. Мир еще не понял и того, что такое мафиизация бывшего ордена, изначально травмированного в сакральном плане и безраздельно владевшего шестой частью земного шара на протяжении десятилетий. Мир еще поймет и ужаснется тому, что произошло. Что касается нас, то нам, коль скоро мы что-то поняли, необходимо делать выводы. К чему мы и переходим.

Часть III. Поражение — это иллюзия

Мы видим деструкцию. Мы понимаем, что она необратима. Но это понимают многие. Наша задача состоит в том, чтобы определить два следующих шага, что пока никто не делает. Те два шага, которые необходимо наметить уже сейчас, коль скоро мы хотим спасти то, что можно спасти. Эти шаги состоят в следующем.

Первое. Необходимо определить режим действий в той полосе деструкции, где она примет характер общественной, государственной (и персональной, личностной) катастрофы. Еще полгода назад мы говорили о том, что катастрофу можно преодолеть. Теперь мы констатируем, что время упущено, и ставим принципиально новую задачу — научиться работать в условиях катастрофы, создавая предпосылки для последующего выхода из нее. Катастрофа неминуема, но общество в ней может погибнуть, а может выйти из нее трагически обновленным. Все зависит от того, что предложат уже сегодня обществу в качестве модели поведения в условиях катастрофы, какую новую модель прошлого, какую новую модель будущего дадут ему в постперестроечный период. И в какой степени это произойдет не сверху, а изнутри, с участием общества. Человек может выжить и нравственно вырасти в условиях катастрофы, а может быть раздавлен ею окончательно и бесповоротно. Это зависит от того, насколько он способен отмобилизовать свой человеческий потенциал, свою субъективность. Сегодня мы располагаем всем необходимым для того, чтобы начать решать эту задачу. Важно не подменять ее никакой другой. Важно не поддаваться как на провокации, идущие извне (а таких провокаций с каждым днем будет все больше), так и на «соблазны», идущие изнутри. Важно самоограничиться и не позволить себе подменить действительно важное для твоего народа и твоей страны Дело суетливыми конвульсиями, дешевой погоней за химерической властью. Мы обращаемся ко всему конструктивному, что есть еще в нашем обществе, с призывом: сохранять аскетическое спокойствие, отбрасывать все суетное и иллюзорное, обуздать истерику и нетерпение. Элита лишь тогда имеет право называться этим именем, когда она занята не собой и не своими страстями, а тем, чему она служит, — ВЫСОКИМИ ЦЕЛЯМИ ОБЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ. Элита не «правит бал», она не диктует цели — она служит обществу. Ее цель и ценность — это служение сути и сущности. Без этого она ничто, без этого она становится бичом для общества и народа, и мы много раз наблюдали это в истории.

Второе. Необходимо уже сейчас начать моделирование того нового процесса государственного строительства, который начнется по ту сторону катастрофы, коль скоро удастся оказаться на той стороне. Здесь важно честно признаться, честно ответить себе на вопрос — чего мы хотим. Поскольку тип работы с ценностями зависит от плана государственного строительства. А последний будет предопределен тем, как будет протекать катастрофическая фаза деструкции. Ясно одно — нам необходимо будет восстановить целостность исторического сознания еще до катастрофы и в ходе ее. Только это позволит избежать новых тоталитарных конвульсий. Тоталитаризм начинается там, где выход из тотальной деструкции должен быть осуществлен в кратчайшие сроки и в условиях разрыва непрерывности исторического сознания нации, осуществляющей этот выход. Это наихудшая из всех возможностей, и ее хотелось бы любой ценой избежать. Но ясно и другое. В результате катастрофы общество, в котором мы живем, будет отброшено далеко назад. Мы и так имеем общество восточного типа, хотим ли мы этого или нет. А восточный тип общества восстанавливает себя (и мы уже показали это в своей работе «Судьба коммунизма») лишь при наличии структур, отвечающих за коммуникации, за смыслы, цели и ценности — как структур базовых, основных. Важно, чтобы эти структуры были элитарными, в подлинном смысле этого слова — в смысле их служения обществу и народу. Но не менее важно, чтобы эти структуры ликвидировали дефекты, заложенные в доктрину предшествующего тоталитарного ордена.

Ордена — выведшего страну из одной деструкции и ввергнувшего ее в другую.

Ордена — где творец доктрины лишь в конце жизни понял ее дефектность — понял и умер.

Ордена — где первосвященник, занятый разворачиванием социального обрамления доктрины, «оформлял» пустоту, знал об этом, сознавал дефектность первоосновы и был не способен ничего изменить.

Ордена — где каждый последующий шел по пути деструкции и мафиизации.

Ордена — чей трагический опыт должен быть осмыслен и преодолен. Все происходившее с ним до сих пор покрыто мраком, и нам рано судить, не понимая, что мы судим и какой мерой меряем происшедшее с нами.

Солдаты двух последних мировых войн, пережившие трагедию мазурских болот и соловьевской переправы, вспоминая о пережитом, говорили мне, что самое страшное было услышать надсадный, рвущийся изнутри крик: «Измена!» И вдруг осознать, что твои начальники, твои вожди — предали. После того как такое осознание приходит в народ, он сбрасывает элиту, как целое, не разбирая, кто прав, кто виноват. Он начинает творить страшные преступления, он совершает исторический грех, одновременно, пусть страшной ценой, спасая себя от тотального истребления. Судить его за это может лишь Бог. Наша задача, чтобы до этого не дошло. Чтобы связь народа и его элиты ни в коем случае не была разорвана.

Что крепче в архетипе русского народного сознания? Крепче всего ненависть к князю, ползущему на брюхе перед татарским ханом, враждующему со своими и открывающему ворота чужим, ненависть к военачальнику, вступившему в сговор с врагом, ненависть к предателю, к полицаю. Символ предательства, как самого страшного из всех грехов, — открываемые ночью ворота осажденного города. Если мыхотим, чтобы произошло воскресение страны и народа, мы должны осознать сами и дать ему осознать, сколько предательств совершено за последнее время.

Предательство отцов, вышвыриваемых из могил предков, — есть предательство онтологическое, бытийное.

Предательство союзников, которым Россия была верна всегда и во всех случаях — была верна безмерно, была чрезмерно верна, скажем мы, — сегодня стало тотальным. Тем самым идет добивание страны, превращение ее в страну-предательницу, в страну, презираемую всеми, в страну без союзников и без прошлого, в страну без будущего. Протест против этого предательства, будь то несчастный старик Хонеккер, сидевший в Моабите и помещаемый туда снова, будь то омоновец, судимый за то, что он выполнял приказ, будь то вчерашний союзник, соблазненный и подталкиваемый к тому, что вчера называлось суперидеей, а сегодня бредовым проектом, — всему этому должно быть заявлено однозначное нет. Должна быть восстановлена в своих правах попранная система ценностей, на основе которой отрицается предательство, — такие понятия, как честь, жертва, долг, — все это принадлежит человеческому и общечеловеческому, национальному и персональному, и никакое государственное строительство невозможно, пока это не будет восстановлено. Платой за предательство должна быть не месть, а возмездие. Это отвечает духу христианства, это отвечает всем принципам всех мировых религий. Предательство как антиценность и верность как ценность. Вот стержень нравственной системы координат, который должен быть восстановлен в любом случае, если мы хотим осуществлять полноценный проект строительства нового государства и нового общества. Сейчас, в условиях реабилитации Власова, в условиях, когда в нашей печати (превентивно!) восхваляют якобы сдавших чужому государству ядерные коды «героев» (см. статью Дмитрия Ольшанского в газете «Россия» «Безопасность… в чемодане, а чудеса в решете»), в условиях, когда предательство все более входит в моду, а верность долгу, чести, присяге выдается за идиотизм, мы прежде должны говорить об этом. Прежде всего мы должны прямо сказать самую горькую правду, что предательство совершила не только псевдоэлита, но и народ, по крайней мере большая часть его, взиравшая на то, как на Красном знамени рядом со звездой рисовали фашистскую свастику. Это нужно для воскресения тех, кто способен воскреснуть. Народ, принимающий сегодня за религию отправления определенных обрядовых норм, народ, не понимающий, что мертвые действительно существуют рядом с живыми, народ, лишенный связи со своими мертвыми, не подключен к тем высшим измерениям, где только и может быть сформировано понятие о целях и ценностях. Он не может воскреснуть. Наше дело — восстановить разорванную связь между мертвыми и живыми. Предавший должен понять, что он совершил предательство, а не предавший должен сказать себе: «Я не предал, не изменил — а значит, я не потерпел поражения, я не признаю его и я готов к дальнейшей борьбе». Этот процесс уже начинает происходить, и он есть не что иное, как очеловечивание после того расчеловечивания, которое происходило под видом возврата к ценностям гуманизма. Главное — усилить этот процесс и придать ему нужное направление. Главное — не допустить того, чтобы возврат к долгу и чести был сопровожден преступлениями, которые обесценят этот возврат, лишат его высшего смысла. Красным был огонь, зажигаемый в начале XX века. В конце его подобный огонь будет смертоубийственным. Человечество этого не переживет. Его ресурсы и так на исходе. Новый огонь должен быть белым.

Доклад, прочитанный на заседании клуба «Постперестройка» 28 ноября 1991 г.

«День», № 2–3, 1992 г.

1.3. «Странный курс»

В недавнем прошлом я неоднократно пытался добиться публикации моих материалов в «демократической» прессе. Мне казалось естественным, то, заклеймив меня, она должна будет предоставить мне «последнее слово». И я хотел воспользоваться этим словом, естественно, в политических целях, то есть не для оправданий, а для борьбы. А меня именно поэтому и не печатали. Ни в 1980, ни в 1990, ни в 1991 годах. Сегодня «клеймление» в демократической прессе — это примерно то же самое, что строгий выговор по партийной линии в 1989 году. То есть это огромный политический плюс. Кроме того, пусть хотя бы искаженные фрагменты моих идей дойдут до тех, кто еще читает по привычке «Известия» и «Независимую газету». То есть до интеллигенции, преданной своими вождями трижды — как часть народа, как социальный слой и даже как «корпорация». Там, где зарплата все еще 350–400 рублей, т. е. 30–40 рублей в догайдаровских ценах, царят уныние и растерянность. И я хочу бороться с фашизмом, который завтра туда неизбежно придет. Как — бороться? За что? Отвечаю — за право на самостоятельность этих людей в осмыслении происходящего, за свободу их мысли, отданную ими своим кумиром, которые предали их. Я не хочу обвинять кумиров и говорить о том, как они красиво живут. Я обвиняю тех, кто предал свободу мысли, тех, кто обольстился красивой формой. И я считаю, что их сегодняшняя нищета — это еще малая кара за такой отказ от своего профессионального долга — мыслить, все поверяя сомнениям и доходя до сути. Но обвиняя этих людей, негодуя по их поводу, я тем не менее был и остаюсь с ними. И говорю им: «Поймите же главное. То, что вы сами виноваты во всем. Вы пошли за «вождями», доверившись им вслепую. Завтра могут смениться вожди. Но если этот принцип слепой веры останется, то новые вожди нас еще страшнее обманут. Все — в ваших руках. Вы должны начать думать. Я же предлагал и предлагаю лишь методы, применять которые придется самим. Независимо от меня. Получая при этом результаты, сколь угодно далекие от тех, которые я получил. Это и есть свобода. Рабам нужны поводыри. Но время поводырей и рабов уже на исходе. Впереди — крах иллюзий, крах всяческой веры. По ту сторону этого краха — либо цинизм, либо огромный интеллектуальный труд. Надо — чтобы этот труд начался. Это и значит — спасти Россию.

Я понимаю, что будет сделано все, чтобы помешать мне помочь вам решить эту задачу. Я могу оказаться и фашистом («Известия»), и сионистом («Отечество»), и масоном («Час пик»), и агентом мирового капитала, и германским шпионом, и опасным преступником, и… Но имидж опасно потерять тем, кто рвется к власти, претендуя на поводырство. Мне он не нужен. Я согласен быть хоть чертом с рогами — лишь бы и те, кто меня проклинает, и те, кто читает эти проклятия, начали думать.

Я получаю массу писем, в которых требуют, чтобы я ответил на публичные обвинения. Чьи обвинения? Кто судьи? Вот ведь вопрос. Те, кто пишут, получили заказ. Те, кто заказывают, — за кадром. Время суровое, оно на исходе, и тратить надо его бережно. Вот почему никакого прямого ответа не будет. А будет — еще один аналитический материал, посвященный исследованию нашего политического пространства. Того, что я по аналогии со «странной войной», которую вели против немцев в 1939 году французы и англичане, — называю «пространством странных реформ». Давайте вместе думать о том — что сие означает. И с этой целью я предлагаю внимательнее вчитаться в доклад известного политолога Александра Янова, прочитанный им в Институте философии 23 января 1992 года и опубликованный в «Независимой газете» 30 января. Этот доклад заслуживает самого серьезного рассмотрения.

Ниже мы обсудим его детально, во взаимосвязи с другими событиями нашей политической жизни. Сейчас же — лишь уточним, почему, на наш взгляд, следует выставить этой публикации самый высокий балл.

Есть такие идеи, модели, проекты и планы, публикация которых в средствах массовой информации равносильна их профанации. Давший этому публичное имя тем самым лишает это, так сказать, высокого статуса.

Вот почему серьезные структуры, претендующие на соучастие в реальном процессе, никогда не называют, всуе «имени Бога».

До сих пор элита советского либерализма проявляла, скажем так, адекватность в столь серьезном вопросе. Теперь же, мягко говоря, распустилась. И началась, на мой взгляд, крайне несвоевременная конверсия теневой идеологии. «Московская трибуна» дает телерекламу своим заседаниям. Неужели, претендуя на популярность «Поля чудес»? А.Янов спешит заявить о своем авторстве в весьма и весьма деликатных вопросах. Неужто претендуя на роль нового Игнатенко? «Независимая газета», забыв, что такое «управление по тенденциям», — лепит все напрямую. Так, словно бы своей единственной целью ставит удвоение тиража. И что в итоге?

Идея трансформации «фонда Горбачева» в будущее международное правительство на территории бывшего СССР — несвоевременно выводится на широкую публику. Осуществление Михаилом Сергеевичем редкостного по политическому изяществу маневра с временным уходом от власти, так сказать, за три минуты до катастрофы — дезавуируется публично, тщательно выверенная технология «политических итераций», являвшаяся достоянием узкого круга людей, — предъявляется массам впрямую. Чего ради? Видимо, консультанты, советники, штабные разработчики больше не желают оставаться в тени. Они мечтают о славе поп-звезд. Такой феномен мы назовем «поп-политика».

И опишем его на примере того же Янова. Итак, вначале то, что находится как бы за скобкой. Это — наша реальность. Теперь уже для большинства очевидно, что стремительное сползание к катастрофе объясняется странным курсом наших реформаторов, фактически разрушающих и государство, и народное хозяйство, и общество с удивительным упорством, заслуживающим, мягко говоря, лучшего применения. Уже сегодня говорить о том, что все дело только в предшественниках, доведших страну «до ручки», — смешно. Завтра такое «объяснение» будет звучать как пощечина бедствующей стране. Ну и что делать? Нетривиальный, прямо скажем, ответ на этот волнующий всех нас вопрос дает Александр Янов. Контент-анализ его доклада позволяет выделить в нем следующие основные темы.

Первая. Необходимость любой ценой удерживать «странный курс». Прямого объяснения — нет. Однако в более ранних работах, где автор своей стратегической задачей считал расчленение России, цель четко была обозначена. Правда, тогда эти работы не предназначались широкой публике. Может быть, автор считает, что теперь этот призыв найдет отклик в сердцах российского населения?

Вторая. Оценка издержек, связанных с сохранением «странного курса». Здесь много нового. Яновым признается то, что ситуация катастрофическая. Признается даже возможность голодных бунтов, уличных мятежей и локальных путчей. В скрытом виде тем самым признается и возможность серьезнейших технологических катастроф. Ибо локальный путч вряд ли станет «выбирать» место своего проведения из соображений технологической безопасности.

К примеру, еще во время событий января 1990 года в Баку была угроза того, что террористы «подожгут нефтеналивные». В этом случае море огня уничтожило бы весь город. А ведь не трудно вроде бы представить себе и то, что могут осуществить террористы в ближайшем будущем в ходе какого-нибудь «локального» путча. Ведь теперь этот путч будут реализовывать отнюдь не «дряблые августовцы». Словом, та самая смута в России на пороге XXI века, которую мы прогнозировали еще два года назад, за пару месяцев до ее начала, «прозорливо предугадывается» нашими оппонентами. Равно как и (цитирую Янова!) «унизительная неимоверная нужда». И тем не менее А. Янов с оптимизмом смотрит на перспективы бывшего СССР (опять цитирую) «по крайней мере до следующих выборов, т. е. до 1995 года». На чем же базируется такой оптимизм? На том, что, по мнению Янова, не найдется сил, способных изменить курс. Итак, Янова радует, что тот «странный курс», ведущий к катастрофе, останется неизменным. Может быть, он не считает курс катастрофическим, в отличие от нас? Нет, заявляется напрямую, о катастрофе, причем такой, при которой, как пишет автор, «померкнет даже легендарный октябрь 1917 года». Так, может быть, речь идет о спасении демократии? Свободы? Об отсутствии насилия и крови? Ошибаетесь! Это раньше так говорили. Теперь Янов задает иной тон. «Странный курс», оказывается, будет проводиться достаточно жестко, и он останется неизменным, даже если (цитирую!) «окрасятся кровью белые ризы демократии». Черт возьми, красиво звучит! Особенно в контексте фактического увеличения численности российских репрессивных структур по отношению к, прямо скажем, не малой численности репрессивных структур бывшего СССР.

Так, значит, и при «странном курсе» репрессии будут! Из статьи Янова это вытекает со всей непреложностью. И до сих пор из авторитетных людей никто не заявлял этого с такой «определенностью». Но это будут «странные» репрессии. Не укрепляющие государство, а разваливающие его, не создающие базу для процветания (как при том же, столь яростно теперь прославляемом Пиночете), а ведущие ко все большему обнищанию страны. При «странном курсе» мы будем иметь, одним словом, и смуту, и репрессии, и нищету одновременно. В одном пакете. Чудно…

Но может быть, речь идет об объективных процессах и Янов лишь констатирует. И его нельзя обвинять в пропаганде «странного курса»? Хотелось бы верить. Но поскольку речь идет об анализе, то кроме веры необходимы и факты. Итак, разберемся с третьей темой доклада Янова. А именно — с вопросом о причинах сохранения «странного курса». Янов называет три причины.

Первая. Отсутствие крупной государственной структуры того типа, который нужен для жесткой власти, только и способной предотвратить «странный курс». Еще раз подчеркнем — жесткой, а не жестокой. Строгой, а не свирепой.

Вторая. Контроль за средствами массовой информации и аппаратом насилия находится в руках сторонников «странного курса».

И, наконец, третья и основная. Для изменения «странного курса» нужны сильные лидеры. А их нет. И Янов предлагает способы «изведения их на корню». Причем с удивительной откровенностью. Это четвертая тема его доклада. Он пишет: «Проблема нового государственного переворота (как будто нет другой возможности изменить „странный курс“. — С.К.) упирается теперь не только в остроту кризиса, как бы ужасен он ни был (подчеркнуто мною. — С.К.), но и в степень готовности оппозиции использовать его остроту для захвата власти». Власть, власть и еще раз власть! Любой ценой, при любых издержках. Народ бедствует — черт с ним! Главное — отнимет ли он у нас власть. Не отнимет — пусть бедствует. Терроризм, погромы, кровь, ужасы 17-го года — пусть их. Останется ли у нас власть? Если останется — прогноз оптимистичен.

Власть над кем, над чем и ради чего? Об этом — ни слова. И ясно почему. Потому что нет желания сохранить государство. То есть власть, о которой говорится, не есть демократическая, не есть чрезвычайная и не есть даже диктаторская или царская власть. Это — власть гаулейтеров. Стоит ли разоблачаться столь последовательно и донага? Но продолжим.

Потерять «гаулейтерство» можно, по мнению Янова, лишь в случае, когда у государственников появятся лидеры масштаба Ленина или Гитлера. Здесь что важно? Важно не упоминать никаких других имен. Ни Бисмарка, ни Столыпина, ни Рейгана, ни де Голля, ни того же Пиночета, ни Франко — только имена-жупелы. Если эти имена вынести за скобу, то что же останется? Отвечаем — страх перед возможностью появления в стране сильного лидера, способного сплотить более трети избирателей страны и повести их за собой. Далее демонстрируется, как высокое благо, то, что таких лидеров среди государственников вроде бы и нет — ведь не Нина Андреева? Нет! И не Жириновский? Нет! И не Проханов? Нет! И не Невзоров? И не Алкснис? И не Якушев с Макашевым? Урра! Поразительно! Отсутствие сильного лидера, государственника, способного спасти страну, а возможно, и мир (поскольку смута в России конца XX века — это преддверие мировой катастрофы), вызывает ликование. Более того, не исключая в принципе приход вышеупомянутых лиц, Янов одновременно констатирует их неспособность спасти страну. И, что характерно, опять же как благо. Иными словами, выведи указанные выше лица страну из кризиса — это было бы ужасно, ибо была бы потеряна власть. А вот захвати они власть, возглавь путч, как говорит Янов, и добей страну до конца… Что ж, это не так уж и плохо, ибо при этом власть не удержат, а значит, «обратно нам отдадут». Кому же — вам? Либералам? Демократам? Ельцинистам? Руцкистам? Хасбулатовцам? Скажите же, наконец! Ответ прозвучал! И, по сути, впервые. Он составляет четвертую тему доклада Янова, к которой мы сейчас переходим.

Вначале процитируем Янова. «В самую острую пору переходного периода и Германия, и Япония были оккупированы союзными войсками?». Итак, введена тема оккупации. Но, разумеется, первый вброс этой темы в сознание происходит, как бы то сказать, методом контрапункта. Янов объясняет, как хорошо, что оккупация не неизбежна, хотя и возможна. Но можно и без нее. Конечно, можно, скажем мы, издержек меньше, отвечать не надо ни за что, кормить население не надо, освободительная война не возникает в ответ на оккупацию. Достаточно создать кордон и управлять краевыми условиями развития… а точнее, деградации бывшего СССР. И все. Но кто эти условия проконтролирует? «Не закосив» в самый важный момент? И решившись на «мокрое дело»? Ответ — четкий и однозначный — международное правительство на территории бывшего СССР. Правительство — чего? Ведь не России? Не СНГ? И не СССР? Так чего же? Почитайте Янова — и поймете, что не для того ломали СССР, чтобы на его месте получить сильную Россию с ядерными боеголовками. Дробить, дробить надо Евразию в клочья, ставить на ее место мозаику доминионов и протекторатов, лишать ее хребта, не дать в ней возобладать никому из геополитических претендентов — ни русским, ни тюркам. А как это сделать? На это нам и отвечают — цитируем: «На Западе есть, условно говоря, ружье — гигантские ресурсы, как материальные, так и технологические и интеллектуальные, — которое должно быть включено в вашу реформу, чтобы она состоялась. Только у ружья этого нет курка. Курок от него в Москве. И покуда вы этого не поймете и курок этот не сконструируете, ружье просто не сможет выстрелить. Еще не вечер, однако (…) Есть еще время курок нашему ружью сконструировать». Что же это, черт подери, за курок, спросите вы? А вам, поскольку вы человек непонятливый, «шершавым языком плаката», черным по белому прямо в лоб… «есть еще время курок к нашему ружью сконструировать, есть еще время (внимание! — С.К.) создать международный штаб переходного периода, способный определить формы и степень участия в нем мирового сообщества». Вот и все. Тезис о международном правительстве на территории бывшего СССР заявлен прямо и безусловно. И, увы, с фактическим указанием на местонахождение этого «штаба» и адресат. Что крайне опрометчиво, чтобы не сказать больше. Но и это еще не все. Создать-то фонд можно, и придать ему статус международного штаба, и всех алчущих власти (о эта сладость поздней горькой любви!) в этот штаб привлечь — конечно же из числа лиц слишком долго бывших «там» и слишком «хорошо» там себя проявивших. Кстати, теперь понятно бешенство либеральной печати по поводу статьи Аллы Латыниной, что-де, мол, история России делается все же в России. Это же посягательство на власть тех, кто так долго и страстно ждал своего часа! Этого не прощают, как и вообще любого намека на появление конкурента. Но и это, в конце концов, частности. Главное — через кого будет действовать международный штаб. Он-то мозг, а где тело? Этому посвящена пятая тема доклада.

Телом, по мнению Янова, должна стать коллаборационистская партия демократов, которая будет набирать свой авторитет в отчаявшемся народе, подкармливая его через гуманитарную помощь и демонстрируя бессилие всех своих конкурентов. Вот что об этом говорится: «Необходимо строить независимую демократическую оппозицию». Насчет независимости — это прямо «не в бровь, а в глаз», учитывая тезис о международном правительстве. Иначе говоря, речь идет о независимости — от своего народа и своего государства. И о предельной зависимости от других, внешних сил. Но главное даже не это. Будет ли эта оппозиция оппозицией «странному курсу»? Или это будет — псевдооппозиция? Так сказать, странная оппозиция? К сожалению, речь идет именно о странной оппозиции «странному курсу». Цитируем Янова: «Вы словно бы исходите из того, что в принципе оппонировать демократическому правительству могут либо негодяи, либо дураки, а порядочные люди должны вокруг него как раз сплотиться…» Если речь идет о выводе страны из катастрофы, то все люди, имеющие целью жить в этой стране, безусловно, должны сплотиться. А вот если речь идет о другом… Судя по всему, речь действительно о другом. Цитируем Янова: «Главная функция оппозиция в том, чтобы, в отличие от правительства, заботиться о выигрыше войны, а не того или иного сражения…» Войны — против кого? Своей страны? Своего народа? И — за что? Таким образом, предлагается разыграть перед народом еще не один спектакль по сценарию октябрьского пленума. Вновь все расколется, но теперь уже на ельцинистов и каких-нибудь других «истов», которые начнут их осуждать, предлагая при этом свои лекарства, свой «хрен», который, как говорят в народе, «не слаще редьки». Надоест сегодняшний лидер, заменят другим.

Как же надо презирать народ, чтобы верить в эти замены «быка на индюка», Гайдара на Явлинского, Явлинского на Тарасова, Тарасова на Федорова и т. п. Потом — Ельцина на кого-нибудь еще? После статьи Янова можно в принципе представить себе, как будет разыгран и подобный гамбит. Но трудно представить себе, что даже такой доверчивый и такой терпеливый народ долго будет терпеть эти дворцовые представления. А как же обеспечить его терпение? И тут мы переходим к шестой, последней и главной теме доклада Янова.

Все формулируется коротко, жестко, определенно. Цитируем: «Я попытался бы серией продуманных ходов изолировать от масс, то есть маргинализовать, если можно так выразиться, антидемократическую оппозицию (в чем, как я хотел здесь показать, собственно, и заключается секрет успеха Германии и Японии). Честно говоря, я не вижу иного пути подготовиться к буре и тем более ее предотвратить». Все ясно. Имея в своих руках всю полноту информационной власти, спецведомства, административную власть, нужно подавить своевременно всех чужих, всех потенциальных Лениных, а заодно и Столыпиных, рейганов, деголлей, иже с ними, и оставить узкий круг — наедине с вожделенной девой по имени власть. И все сводится к этой хохме из цэрэушного учебника для младшего комсостава. Раздел — подавление источников политической напряженности. Смешно! Трудно было бы поверить в такую наивность, в такое непонимание реального расклада сил в стране. Но… Прямо в том же номере «Независимой газеты» некий Шушарин уже начинает выполнять задание по маргинализации, говоря о маргинальности вашего покорного слуги, якобы «вышедшего из котельной». Может быть, мне еще придется побывать в этой котельной и научиться этому ремеслу. Я не против. Кроме того, я в этих котельных встречал умнейших людей. И, если они были маргиналами, я готов к подобной компании. Но до сих пор я представлял собой именно это «академишен», которое восхваляет Шушарин, т. е. худшие годы своей жизни провел в элитарном академическом институте. Скучища, между прочим, была неимоверная. И уже за одно то, что Горбачев меня избавил от этой академической тошноты и мне не пришлось следом за кандидатской защищать там еще и докторскую диссертацию, — я бесконечно ему благодарен.

А чтобы подчеркнуть гротескность всей этой «независимой» ситуации, добавлю, что статья Шушарина помещена не только в том же номере, но и на той же странице, что и статья Янова. Ну Третьяков! Мало того, «Московская трибуна» говорит о том же через несколько дней после доклада Янова. И этого мало — гулять так гулять! Проходит еще пара дней — и Отто Лацис публикует комичнейшую статью обо мне. В чем комизм? В том, что любому читающему очевидно, что Лацис публикует эту статью, кривясь и давясь поручением очередного политбюро (то ли «Московской трибуны», то ли Международного штаба, то ли и того и другого высокого политического руководства). Неприятное поручение выполняется Лацисом с той особой «амбивалентностью», которая всегда отличала советских элитарных интеллигентов, выполняющих двусмысленный и им претящий заказ высоких партийных инстанций. Меня всегда развлекали подобные публикации. И я благодарен за доставленное мне удовольствие и Лацису, и газете «Известия». «Ребята», судя по всему, «ищут Ленина». Как говорится, у страха глаза велики. А раз они так велики — плохо дело. Хотите прогноз? В двух словах, без высокой науки. Нас, конечно, «маргинализуют» по Янову. С применением «крови на белых ризах» или без применения, это уж как «масть ляжет». А вот что будет дальше? Дальше, естественно, начнется такая же разборка в более узком кругу. Потом — еще одна, в еще более узком кругу. До какого размера этот круг будет сужаться? Отвечу — до одного респектабельного пассажирского «Боинга», в салоне которого поклонники «странного курса» собираются улететь, сделав ручкой оставшимся. А поскольку в числе оставшихся случайно может оказаться и уважаемый мною член ЦК КПСС, зам. главного редактора журнала «Коммунист», опекавшийся конечно же не каким-то Ю. Прокофьевым, а (опять же уважаемым мною) товарищем А. Пельше, а на высокую должность назначенный (тоже уважаемым мною) товарищем Лигачевым, то я кое-что ему поясню. По поводу своей ориентации.

Первое. Гуманистический синтез корпоративизма и синдикализма — это отнюдь не фашизм. Это — знаменитый «новый курс» американского либерала Франклина Делано Рузвельта. Не верите — спросите Арбатова.

Второе. То, что все — за государство, — это, простите, для дураков. И вместо того чтобы меня осуждать — почитайте А. Янова и многих других. И честно скажите — готовы ли вы бороться за сильную, процветающую Россию? Со своим национальным правительством? Единую и неделимую на протектораты и доминионы.

Третье. Как профессионал — определитесь по отношению к «странному курсу».

Четвертое. Русский фашизм, в котором вы меня обвиняете, — это фикция. Я был во всех местах, где русские третировались с изощренной жестокостью, — и нигде, слышите вы, нигде я не видел ни разу попытки отмежеваться от инородцев, начать группироваться по национальному признаку. Нигде, кроме узкой прослойки советской псевдоэлиты и нарождающейся буржуазии, мне не встречалось ни национальной кичливости, ни ксенофобии, ни антисемитизма.

Но если «ваши», в том числе и в ЦК КПСС, так поощряли крутой национализм армян, грузин, азербайджанцев и прибалтов, в первую очередь, то как вы планируете избежать роста русского национального самосознания? Ведь даже в модели Янова — при ее удачной реализации — ничего не сказано о том, как пойдет процесс после расчленения России.

Или вам не известно, что такое иррадентизм — борьба за воссоединение разорванного этноса? И не известно, в каких формах такая борьба происходит? Спросите у Старовойтовой!

Сегодня есть один судьбоносный вопрос — в каких формах произойдет становление русского национального самосознания? Вот действительно проблема величайшей, метаисторической важности. Но вы-то что делаете? Я объясняю. Итак.

Пятое. То, что вы делаете, приведет к весьма печальному результату. Вы, наверное, плохо осознаете его. Но тогда всмотритесь пристальнее в то, что происходит в России. И задайтесь вопросом, почему во всем спектре ваших оппонентов выбраны оказались для дискредитации именно определенные лидеры. И почему именно газета «День» (а не неизмеримо более крутые издания) была основным объектом нападения «Московский трибуны», наравне с православной церковью? Может быть, ваших коллег пугает вовсе не русский фашизм? Может быть, они ему за его очевидную разрушительность готовы простить «остальное»? Может быть, они даже готовы спонсировать все патологическое, что связано с возможными формами становления русского национального самосознания? Может быть, их пугает совсем не фашизм, который ничего, кроме гибели, России предложить не способен? Может быть, их пугает государственность и почвенность? То есть то, что может примирить и спасти? Странный курс, правда ведь? Я не навязываю вам, да и никому другому свои выводы. Я просто думаю вслух. Судя по всему, такая моя склонность к сдержанности в определениях вас не устраивает. Вы усматриваете в этом мое желание туманно излагать свои мысли. Что ж, наверное, в чем-то вы правы. И я хочу продемонстрировать вам, что умею воспринимать критику и корректировать свою позицию. Поэтому, в знак уважения и искреннего желания избавиться от критикуемой вами «туманности» моего изложения, — шестое и последнее.

Сегодня все обвиняют друг друга в фашизме. И никто не говорит, что это такое? В своей книге «Постперестройка» мы определились по этому вопросу, мы дали определение фашизма на современном этапе. Кроме нас, этого никто до сих пор не сделал. А значить, всех устраивает возможность использовать это слово как жупел, как пространство для спекуляций. С этим пора кончать. Мы действительно в преддверии не только коричневой, но и просто черной чумы. Но почему? И кто виноват? И что делать?

Вы все время печатаете какую-то случайную бумажку из архива ЦК КПСС, адресованную Горбачеву. Вы бесстыдно выдергиваете из нее то одно, то другое предложение, трактуя это предложение далее по всем нормам высокой «цекистской» схоластики эпохи застоя. Но бумаг-то я в ЦК КПСС писал очень и очень много. Все они наличествуют. И я намерен использовать их в своих последующих публикациях. Так вот, еще в 1988 году мы подали бумагу в ЦК КПСС, предупреждая о скором пришествии фашизма. Мы определили и срок — 3–4 года. И формы («черная чума»). И, главное, причины.

Вот они:

— эрозия исторического сознания;

— угроза люмпенизации населения в ходе уже тогда обозначившегося «курса странных реформ»;

— инверсия в массовом сознании по схеме: «красное — черное»;

— ритуальное поругание отцов, доведенное, как мы писали, «до уровня библейского надругательства» — как оккультная предпосылка фашизации населения, и прежде всего молодежи;

— криминализация общества, апология «криминалитета» в средствах массовой информации;

— дискредитация всего, связанного с Великой Отечественной войной, причем на уровне психологической войны против своего населения;

— «отмывание» эсэсовцев, полицаев, других фашистов, как борцов с коммунизмом, именно в демократической прессе;

— апология политического терроризма и экстремизма в той же демократической прессе;

— апелляция к голосу крови, к национализму в крайних его формах — опять же в демократической прессе;

— и т. д.

Бумага оказалась под сукном. Теперь очевидно, что все указанные процессы были положены в основу «странного курса».

Таким образом, сторонники «странного курса» инициировали черную чуму в нашем обществе. И я утверждаю, что это происходило сознательно. Еще раз я готов доказать это свое утверждение где угодно и когда угодно. И я обвиняю псевдодемократические, псевдолиберальные силы в том, что, выбирая «странный курс» и будучи предупрежденными о фашизации, как его неизбежном следствии, они не только не сделали выводов, а, наоборот, усилили все факторы, ведущие к фашизации, до предела.

Я не говорю, что Лацис, Янов или кто-либо другой, в том числе и читавшие нашу записку — фашисты. Но то, что их идеология «странного курса» ведет к фашизму, — это я готов утверждать.

И это серьезно, очень серьезно.

Москва, 3 февраля 1992 г.