Седьмой сценарий. Часть 3. Перед выбором

Заклятий он не знал, а если и знал когда-то, то давно позабыл. Признаем это как свершившийся факт и ответим себе на вопрос: что же делать?

На наш взгляд, выбор прост — либо консерватизм в его наиболее разумных, современных, нравственно приемлемых и экономически эффективных модификациях, либо новый тоталитарный режим, новая диктатура. Продление либеральной агонии, сохранение движения в направлении, заданном либеральной доктриной, означает либо развал страны и действительный конец (отнюдь не только Российской) истории, либо построение плацдармов новых диктаторских режимов, распространенных далеко за пределы бывшего СССР.

Болезнь советского либерализма, рожденного в недрах брежневского псевдокоммунистического режима, состоит в том, что каждый противник либерализма с коммунистической категоричностью объявляется сторонником тоталитаризма. Проблемы исторической и политической ответственности либералов за развал страны или за новую диктатуру перекладываются ими с больной головы на здоровую с помощью этого, скажем прямо, не вполне доброкачественного приема. Всмотримся в происходящее.

Уже сейчас началось заклинание политической реальности с помощью либерально-демагогической магии по известной формуле «чур не я».

Вдумаемся — сколько либеральных бонз последуют примеру либерала Коротича, коль скоро ситуация в СССР и дальше будет стремительно ухудшаться? Но кто и как будет расхлебывать заваренную здесь «кашу» в тот момент, когда они станут писать мемуары?

Тем, кому это небезразлично, необходимо уже сегодня начать борьбу за осознание обществом реальной расстановки сил в философии, социальной теории, экономике и, главное, в реальной политике.

Реабилитировать консерватизм в сознании советского общества!

Кто сказал, что перестройка, начатая либералами, завершилась после августовского путча? Все — как прежде, те же. слова, те же идеи, тот же либеральный «туман». Мывступаем в период агонии либеральных идей, проектов. Но сколь долго продлится эта агония, сколь мучительной она будет? Какой вред принесет нарождающемуся новому обществу?

Все это зависит от нашей способности противостоять буре и натиску наших идейно мертвых, но политически процветающих оппонентов. Никаких уверток и демагогии! Нам предстоит сражаться с открытым забралом. Уже сегодня пора перестать опровергать свою принадлежность к лагерю консерваторов. Пора начать отстаивать консерватизм, как ценность, как позитивный фактор в новой политической реальности.

Социально активное меньшинство постепенно начинает осознавать, что провозглашенное либералами заклинание: «Иного не дано» — означает по сути своей — ЗАПРЕТ НА МЫШЛЕНИЕ. В сознании сотен тысяч людей формируется новая идейная установка, возникает стихийный консерватизм. Наш долг — помочь ему осознать самое себя.

В чем основное препятствие на пути подобного осознания? Почему сознание советских людей не воспринимает разницу между тоталитаризмом и консерватизмом?

Беда, на наш взгляд, состоит в том, что это сознание «зашорено» сегодня еще больше, нежели до 1985 года. Коммунисты от номенклатуры подменили политологию, изучение расстановки политических сил своими заунывными заклинаниями. Перекрасившись, они продолжают все ту же работу. И если раньше они клеймили позором «творцов буржуазных лжетеорий», то теперь они же безудержно восхваляют их… в качестве «демократов», забывая, что для тех, кого они клеймили вчера и восхваляют сегодня, такой «альянс» в высшей степени неприемлем. Их действительное «кредо» — неоконсерватизм.

В знаменитой песне Высоцкого герой, перед тем как сделаться антисемитом, все-таки решил узнать, «кто такие семиты».

В интеллектуальном плане этот герой неизмеримо выше многих наших сегодняшних демократов, которые проклинают консерватизм, не имея о нем ни малейшего понятия и не зная о том, кто такие консерваторы. Отдают ли они себе отчет в том, что Рональд Рейган и его «команда», осуществлявшая «перестройку» в США, — это неоконсерваторы, что те, кто делал «перестройку» в Японии, в новых индустриальных странах, Китае, — тоже неоконсерваторы. Естественно исходящие из культуно-исторического своеобразия своих стран. В этом стержень неоконсервативной методологии.

Может быть, именно поэтому она и не устраивает наших советских либералов и демократов, привыкших слепо копировать чужие рецепты.

Проклиная консерватизм, читали ли они Де Местра и Бональда, Шатобриана и Бенджамена Констана, Тэна, Ренана, Токвиля и Гобино?

Если читали — то должны понять, что эти люди не укладываются в альтернативу «либо — либо», что они не коммунисты, но и не «демократы», не либералы, а значит… А значит, с точки зрения наших демократов, они-то и есть зловещая «третья сила». По крайней мере предтеча ее… Вместе с Бердяевым? Вместе с Булгаковым и Соловьевым? Вместе с Константином Леонтьевым?

Отношение всех этих мыслителей к демократии общеизвестно. Но еще более общеизвестно их неприятие тоталитаризма и «красного радикализма». Соблазнительно, конечно, после этого обвинить их в фашизме, забавным образом соединяя эти обвинения с поощрением эсэсовских структур в Прибалтике, к ужасу мирового сообщества.

Но сегодня — все жиже аплодисменты в ответ на подобные обвинения и все чаще задаются вопросы «Кто такой Бисмарк? — предтеча фашизма? Или же человек, сделавший все возможное, чтобы фашизм не состоялся в Германии?» Может быть, у фашизма в Германии совсем иные предтечи? Политические клоуны Веймарской республики, например? И кто такие проклинаемые демократами, ошельмованные ими государственные деятели царской России — Столыпин, Витте, Лорис-Меликов? Неужто и они тоже предтечи большевиков? А может быть, у большевиков совсем другие предтечи? Болтливые и бессильные либералы Временного правительства?

Думается, что пора бы все же нашим оппонентам ПЕРЕСТАТЬ ВАЛЯТЬ ДУРАКА И ВСТАТЬ ХОТЯ БЫ НА ОДИН УРОВЕНЬ С БЕССМЕРТНЫМ ГЕРОЕМ ВЫСОЦКОГО.

Консерватизм и фашизм

Для консерватизма — информационная свобода, свобода предпринимательства, свобода совести, личная свобода — императивны. Как императивно для консерватизма и то, что все эти свободы могут реализоваться лишь в условиях сильного государства, государства, способного отстоять права граждан, а не нарушить их. В крайнем варианте, подчеркиваем, именно в крайнем, консерваторы говорят о национальном опасении, о спасении страны и народа с помощью сильного государства, а вовсе не о терроре, не о геноциде против своего же народа ради торжества чего-то такого, по отношению к чему иного якобы не дано.

Лишь там, где свобода личности, совести, предпринимательства отсутствует, лишь там, где господствует информационный террор, лишь там, где сила права подменяется правом сильного, лишь там, где место культуры, укорененной в традициях народа и страны, занимает агитационно-репрессивная истерика масс, лишь там, где эмоции побеждают разум, а рациональность приравнена к контрреволюционности, — ЛИШЬ ТАМ ПРИХОДИТ К ВЛАСТИ ФАШИЗМ.

И разве приведенные нами условия уже не созданы в рамках так называемого демократического режима. Проверьте, все они налицо. Так не пора ли остановиться?

Сегодня еще не поздно осуществить политику нового курса, в рамках советского постперестроечного неоконсерватизма. Завтра это уже не поможет. Завтра придут те, кому одинаково чужды и либералы, и консерваторы. Придут и будут действовать, воспроизводя историческое несчастье России. Круг замкнется — сначала бессильный либерализм, потом оголтелая диктатура.

Советский неоконсерватизм

Вводя это понятие в политическую практику нашей страны в качестве позитивного, мы не имеет в виду слепое копирование того типа партии и коалиции, которые под этим названием осуществляли и осуществляют реформы в западных странах. И мы отвергаем всякий знак равенства между неоконсерватизмом и неосталинизмом, неототалитаризмом, неофашизмом. Так что же мы имеем в виду?

Как уже говорилось в предшествующем докладе, мы имеем в виду политику, основанную на трех составных частях:

— построение независимой от государства экономики (либеральной!);

— ускоренная модернизация, в ее возможном варианте;

— традиционные ценности, с учетом ценностей последних 70 лет и с опорой на культурно-историческое своеобразие страны, ярко проявляемое ею уже не одно столетие.

Мы говорим и о трех возможных источниках, способных реализовать такой проект в нашей стране:

— государственный демократизм;

— младопатриотизм;

— белый коммунизм.

Получаемая в итоге политическая матрица «3 x 3» и представляет собой неоконсервативный проект. То, насколько он реализуем, зависит от ответа на вопрос: что мы имеем в виду под ценностями, тем более традиционными, и уж тем более с учетом советского периода. Все остальные вопросы напрямую зависят от того, способны ли мы дать ответ на вопрос о «ценностях для постперестройки».

Переоценка ценностей

Мы осознаем, что ответ на этот вопрос придется искать в рамках существующей реальности, исходя из нее и воздействуя на нее. Из той реальности,

— которая, с каждого угла кричит нам о размере катастрофы, переживаемой обществом и страной;

— в которой на повестку дня уже встал вопрос о принятии всем обществом ценностей криминального мира;

— в которой именно худшие черты предшествующего периода воспроизводят себя свободно и безнаказанно;

— в которой ненависть уже проникла в культуру, а гуманизм терпит одно поражение за другим;

— в которой полным ходом идет дискредитация всех так называемых «старых религий», с крушением коммунизма уже не знающих новых путей разрешения противоречий между природой и человеком;

— в которой Запад, куда обращены наши взоры, на деле мстит нам за то, что мы проиграли.

Но проиграли ли мы?

Вот вопрос, без ответа на который нельзя идти дальше.

Признаемся в том, что он мучает нас всех, вне зависимости от того, каковы наши политические убеждения, вне зависимости от того, сколь хорошо удалось нам приспособиться к новой реальности. Ибо если мы проиграли, то это реальность нового ада и все мы его «аргонавты».

Неоконсерватизм, прежде всего, отказывается признавать поражение. В этой деформированной до предела реальности он ищет сильные ее стороны. Он говорит — все нормально; поражение — это иллюзии, мы в начале пути, и мы победим.

Чья — победа и чье — поражение?

Поражение коммунистической идеи есть тот исходный пункт, та фундаментальная предпосылка, вне которой нет конца истории, нет победы либеральной модели и ее универсализации, нет победы общечеловеческих ценностей и общечеловеческого государства — как результата этой победы. Поэтому вопрос о «поражении коммунизма» требует самого серьезного рассмотрения. До сих пор такого рассмотрения не проводилось вообще.

Номенклатурщики, возвестившие о капитуляции, перекрасившиеся коммунисты, оставшиеся марксистами самого элементарного типа, стремились выводить все из экономики, из уровня потребления, из недостатков сверхцентрализованной советской системы. Такой «экономизм» и привел к тем результатам, которые мы имеем. В научном плане он — за чертой обсуждения. Мы просто отказываемся обсуждать подобный примитив и адресуемся к тем, кому надоела «трескотня» о рынке и административно-командной системе и кто понимает, что пора говорить всерьез о серьезном.

Мы согласны с профессором Фукуямой в том, что победой можно считать именно победу идеи. И — что именно идеальный мир определит в конечном счете мир материальный. И — что в конце концов сфера сознания с необходимостью воплощается в материальном мире и даже творит этот мир. Мы отрицаем убогое перевертывание гегелевского идеализма в любой форме, вне зависимости от того, осуществляется ли оно так называемыми «марксистами» или школой материалистического детерминизма журнала «Уолл стрит джорнэл».

В конечном счете мы признаем, вслед за Френсисом Фукуямой, и то, что китайская реформа, равно как и так называемая реформа, якобы, проводимая в последнее время в СССР, — не есть закономерное следствие победы материального над идеальным, не есть признание того, что идеологические стимулы не смогли заменить материальных, вследствие чего и пришлось «апеллировать к низшим формам личной выгоды». И пора наконец-то и нашим лидерам, вслед за Фукуямой, признать, что СССР накануне реформ не находился в таком уж материальном кризисе, чтобы возможно было предсказать столь стремительный развал экономики и государства, проводимые под видом реформ.

Наконец, мы согласны и с тем, что ответ по поводу происшедшего в СССР следует искать не в сфере экономики и даже не в социальной сфере, а прежде всего и по преимуществу — в сознании советской элиты и ее лидеров.

Но именно этот процесс мы трактуем отнюдь не в пользу «конца истории».

Доклад, прочитанный на заседании клуба «Постперестройка» 14 ноября 1991 г.

«День», № 24, 1991.

1.2. Антиэлита

Часть I. Плюс — химеризация всей страны

На протяжении многих десятилетий слово «элита» было в нашей стране одним из тех, почти ритуальных, проклятий, которыми награждались особенно злостные «противники» общественно-политического строя и государства. «Противники» — борьба с которыми велась неустанно. «Противники» — предававшиеся анафеме в культуре, науке, идеологии, с особым рвением отстранявшиеся от педагогической деятельности и уж, конечно, безжалостно изгонявшиеся из реальной политики. Считалось, что в советском обществе нет места элите. Считалось, что это — общество классовых интересов. Считалось, что им руководят представители крестьян и рабочих и что каждая кухарка может управлять государством. Все это было наглой, бесстыдной ложью, за которой скрывались весьма малоприглядные реалии общественной жизни.

Они состояли в том, что, лицемерно отрицая свое наличие в качестве элиты, наша верхушка общества, наша привилегированная страта тем самым пряталась от ответственности за осуществление разработанных ею программ и проектов развития общества. Она и в неявном виде заявляла об О-чуждении ею исторического субъекта. При этом она не переставала пользоваться благами, которые давала ей принадлежность к «советскому истеблишменту».

Элита — ответственна и призвана к служению высоким целям и ценностям, к служению своему государству. Истеблишмент безответственен и служит только себе самому, своим и низменным интересам.

Итак, громогласно осуждали элиту и элитарность, советская псевдоэлитарная тварь шепотом говорила в кругу себе подобных: «Мы — советский истеблишмент, мы этого на дух не переносим».

«Этого»… В это слово входили все цели и ценности, предлагаемые обычному советскому гражданину, «совку». Цели и ценности, производимые самой же этой псевдоэлитой. Презирая производимое ею, псевдоэлита конечно же не могла не презирать самое себя.

Живя долгое время в условиях самоотрицания, ненависти и презрения к самой себе, подобная псевдоэлита должна была выработать компенсаторные стереотипы. Она и выработала их, используя два классических механизма. Это, во-первых, смещение, то есть перенос ненависти и презрения с самой себя на общество или народ, и, во-вторых, вытеснение, то есть окружение себя непробиваемой броней цинизма, цинизма воинственного, выставляемого напоказ, предъявляемого чуть ли не как высшая ценность.

Вопрос в том, чтобы в очередной раз обсудить проблему привилегий и льгот. Равенство есть химера, порожденная, кстати, вовсе не коммунизмом, а Просвещением и буржуазными революциями. Оно есть ложь, поскольку у провозгласивших его нет понимания того, в чем или в ком происходит такое уравнивание людей, которое не унижает в каждом из них его человеческое достоинство.

Ответ на этот вопрос не может быть дан провозгласившими «свободу — равенство — братство», поскольку он находится по ту сторону ими же провозглашенного материалистского детерминизма. А значит, это не только пустой, но и двусмысленный вопрос. Брошенный на потребу социального недовольства масс, он имеет циничную цель, о чем мы уже говорили неоднократно: манипулируя этим недовольством, часть истеблишмента сумела уничтожить другую часть его же, сохранив и укрепив за счет этого свои льготы и привилегии. Теперь она уже готова говорить об элитарности со «знаком плюс». Но извлекает из себя лишь циничное хрюканье.

Да, мы сегодня имеем, как никогда ранее, дело именно с истеблишментом, а не с элитой, истеблишментом, возможно впервые в истории возведшим ненависть и цинизм в ранг государственной идеологии. То, что льготы его нарастают, а привилегии закрепляются, — само по себе не есть еще зло, с нашей точки зрения. Если бы речь шла об элите. Народ, переставший кормить свою элиту, будет кормить чужую. Вопрос в другом, и его пора, наконец, поставить со всей жесткостью и определенностью, сформулировав следующим образом: является ли кормимая народом социальная группа, теперь уже радостно заявляющая о своей элитарности, хоть в какой-то мере элитой этого народа, этого государства и этой страны. И дело здесь не в национальной проблеме, которую раздувают, с тем чтобы спрятать за нею главный вопрос — может ли и, главное, хочет ли наша привилегированная страта служить своему обществу и своему государству. Это главный вопрос. И отвечать на него сегодня следует со всей определенностью, не прячась за риторику и не подменяя проблемы.

Мы видим, что не существует никакого соответствия между растущими льготами и привилегиями новой советской «привилегировки» и ответственностью, которую она берет на себя за исторический результат. А это уже равносильно предательству.

И вновь — вопрос не в обличительстве, не в постановке моральных акцентов. Он — глубже. Он в том, является ли полученный нами негативный исторический результат объективным в том смысле, что наличествуют неисправимые дефекты, так сказать, в «социальных генах» данного исторического субъекта, то есть идет ли речь об объективно-объективном результате. Или же речь идет об объективно-субъективном результате, то есть о результате, являющемся следствием социокультурной перекодировки сознания нашей псевдоэлиты, что, в свою очередь, безусловно, вызвано объективными дефектами общего социального генотипа, но дефектами устранимыми, преодолимыми и, главное, локализованными.

В первом случае речь идет о поражении народа, о тотальной несостоятельности всех творимых им идей и мифологем, о его неспособности продуцировать эффективные механизмы управления самим же собой в своих собственных интересах. А значит — о конце истории не только данной страны и народа, но и целой генерации творимых ими на протяжении своей истории и имеющих принципиальное значение для судеб мира идей, сцепленных в одну, в этом случае — изначально дефектную хромосому.

Во втором случае речь идет о сложных, но вычленимых и исправимых дефектах, своими источниками имеющих указанное выше О-чуждение нашей псевдоэлиты, далее — обусловленное этим О-чуждением — самоотрицание, далее — реализуемое на основе этого самоотрицания перерождение и социально-культурную перевербовку. (Просим не путать с агентами спецслужб!) В итоге следует ставить вопрос, как минимум(!) о совершенном псевдоэлитой предательстве всего исторического субъекта.

Мы не исключаем и более страшный процесс, когда у части, так сказать, особо продвинутой псевдоэлиты самоотрицание перешло не только в отрицание общества и страны, но и в абсолютное отрицание и породило в результате того настоящую антиэлиту, элиту, предъявляющую себя самой себе и миру как элиту некоего Антимира. Не отсюда ли бесконечные легенды о «советском антимире» (может быть, элитарном?) и «антиобществе», вчерашнем или, может быть, будущем? Не являются ли они «поговоркой», «самоописанием», симптомом тяжелого исторического недуга? В этом случае становится намного более понятным то, почему, создавая эти мифы и легенды якобы об обществе, а на самом деле — о самих себе, их творцы после прихода к власти не избывают, а закрепляют и расширенно воспроизводят рожденные в их воспаленном воображении мифологические конструкции, выдаваемые за исторические реалии.

Итак, от идеи самоотрицания и саморазрушения своего государства как якобы «империи зла» (их империи!) — к практическому воплощению этой идеи в жизнь и наконец — к реализации в ходе этого практического воплощения именно той самой проклятой химеры, с которой якобы хотели бороться, — вот путь советской псевдоэлиты. Есть все основания предположить, что в этом случае она будет добиваться реализации этой химеры в виде тотального абсолюта, так сказать, и в мировом масштабе.

Это можно назвать «химеризацией всей страны». (А возможно, и химеризацией мирового масштаба.) Историческая ответственность за подобную химеризацию локализуется именно в псевдоэлите. Что хотя и не снимает со всего общества исторической ответственности за воспроизводство подобной псевдоэлиты, но все же позволяет многое кардинально переосмыслить.

В самом деле, что, в конце-то концов, означает столь стремительное крушение огромного государства с сильной армией, жизнеспособной (что бы ни гласили сотворенные нашей псевдоэлитой химеры) экономикой, с достаточно современной и творчески продуктивной наукой, с культурой, безусловно живой, здоровой и постоянно привлекающей к себе внимание всего мира, и, наконец, с историей, в которой было достаточно много темных пятен (как, впрочем, и в истории любой другой страны), но которой можно и нужно гордиться?

Мы спрашиваем всех, кто не утерял способности видеть и понимать, как могло произойти крушение супердержавы в условиях мирного, при относительном благополучии (что бы ни лгала нам расхожая либеральная публицистика) и без прямого вторжения иностранных государств на нашу территорию (что стало возможным только теперь, в условиях краха и деструкции)?

Мы отрицаем расхожие объяснения всего этого «заговором ЦРУ» и каких-либо других «злых сил», демонов и агентов мирового империализма и сионизма. Все это слишком элементарно, слишком пошло, слишком убого и потому лишь оскорбляет страну и народ, льстя невеждам.

Но мы отрицаем и демократическую мифологию, построенную на базе мифа об изначальной порочности так называемой административно-командной системы. Эти объяснения критики не выдерживают. Опровергать их сегодня, тратя на это время и силы, — «стрелять из пушек по воробьям», принижая уровень научного обсуждения. Верующие — пусть верят. Их разубедит жизнь. Мы же знаем, что тоталитарная система ничуть не менее эффективна, нежели любая другая. Мы знаем, что без командности не существует ни одна из систем управления. Мы знаем, что причины постигшего нас несчастья вообще по ту сторону экономики. И только убогий «манчестеризм», вульгарная материалистичность, свойственная вообще марксизму, но доведенная до химерических масштабов советскими его представителями в хрущевский и постхрущевский периоды, может видеть во всем последствия экономического несовершенства, последствия дефектов в системах, обеспечивающих производство и обращение товаров. Разумеется же, разговор должен идти «о другом».

Вот почему рассмотрение административно-командного мифа (АКМ) мы будем производить именно с позиций антропологии, психоанализа, теории коммуникативных воздействий, где он являет собой сложную развернутую конструкцию, изучение которой имеет и практико-политический, и познавательный интерес. Ибо отражает главный интересующий нас предмет — сознание советской псевдоэлиты. И в той же мере, в какой научное содержание, экономическая схоластика, лежащие в основе указанного выше АКМ-а, — исчезающие малы, в той же мере, подчеркиваю, мифологический, антропологический, психологический объем этого мифа требует своего объективного раскрытия хотя бы на седьмом году «перестройки».

Анализируя этот миф как сложно выстроенный деструктор, мы увидим, что в основе его лежит мифический треугольник.

В его вершине тезис о том, что за 70 лет нами выстроен антимир, мир абсурда, мир, в котором жить невозможно, унизительно и в конечном счете — можно ли в нем вообще говорить о какой-либо жизни (еще бы — без СКВ!). Подхватывая это заявление, был выдвинут в конечном счете лозунг «Так жить нельзя», имеющий в плане психолингвистическом целый спектр значений и смыслов.

От вершины треугольника мы переходим к его основанию. Здесь мы имеем два равноценных и взаимоисключающих утверждения, что вовсе не говорит против конструкции, как мифической.

Утверждение первое состоит в том, что все строители антимира есть антилюди. Утверждение второе состоит в том, что все действия, осуществляемые в антимире, есть антидействия, но что все антидействия по отношения к антимиру есть действия.

Рассмотрим теперь, как «работает» эта триада в традиционном сознании. Вначале происходит адификация (от слова «ад») государства и общества, что как бы и означает построение «ада земного»…

Логика при этом типично марксистская: коль скоро не удалось построить Рай, то построение есть Ад. Третьего не дано!

Весь спектр проблем пропускается через узкий схоластический фильтр. Методы анализа общества, отвечающие современным требованиям, сознательно не применяются. Принципы описания — притчевые, морализаторско-доктринерские, адресующие к теологическому лубку. Все это резонирует с подсознанием, в котором черно-белая реальность всегда вытесняла собой любые картины, основанные на сложности гамм и обилии цветовых и световых переходов.

Национальный архетип осознается с точностью, делающей честь. Потребность в эсхатологии, в борьбе Света и Тьмы, в изначальном протесте против греховности сущего — учтена и использована, как говорят, «на все сто», столь же полно использована и податливость на лесть, свойственная нашему культурному стереотипу.

Предполагается, что каким-то странным образом в сознании читателя все-таки существует неискаженная система нравственных и смысловых координат, позволяющая читателю с помощью автора вырваться за пределы адосферы. Хотя, если это возможно с помощью публицистических сентенций, то в чем же ад и где его главное свойство — непроницаемость, замкнутость, при которой обитатели его должны «оставить упования»? Ответ в том, что автор — титан мысли, а читатель — герой. Такой ответ спасает (причем весьма легкой ценой!) тот «героический» тип саморефлексий, который столь привычен советскому человеку на протяжении всего предшествующего периода. Раньше он был «героем деяния», «построителем светлого мира», теперь он… «тоже герой!», «сознатель и осудитель». И читатель с восторгом принимает рассуждения автора.

На деле же автор, как и любой продвинутый представитель советского истеблишмента, убежден, что читатель — это «совок», то есть идиот, автором презираемый. И, надо прямо сказать, не без некоторых на то оснований! «Совок» этот, по мнению автора, всю жизнь питался идеологической чушью и будет питаться ею до Второго Пришествия. Главное — льстить ему грубо (а то не поймет) и ни в коем случае не говорить с «совком» серьезно и по существу. Эти условия блистательно исполняются…

Читатель клюнул не столько на содержание, сколько на соблазнительную роль, предусмотренную для него автором в первой части сценария. Но за первой частью следует вторая. И там у читателя — новая роль. Эта роль состоит в том, чтобы разрушить Ад внутри себя, то есть осуществить тотальную деструкцию по отношению ко всему, что касается его прошлого.

Подобно святому Георгию, читатель должен поражать всех «змиев» коварного антимира. Коварство же антимира состоит в том, что «змий» все время демонстрирует читателю свои иллюзорные облики. Это и отец, погибший в войне, и дядя, скажем так, к примеру, руководивший военным заводом на Урале и работавший там до седьмого пота, и дед, прошедший мировую войну, затем воевавший в гражданской, арестованный, выпущенный из тюрьмы, опять воевавший… Вроде бы все это знакомые, привычные и очевидные образы.

Но ведь мир заколдован. Колдовство предполагает подмену. А значит, посвященный в тайны колдовства ученик тем-то и отличается от заурядного «совка», что способен видеть, как «змий» мимикрирует и принимает чужие обличил, в том числе и обличил близких ему людей. И, убивая «змия», топча, его, обращенный в новую веру, даже если он видит, что топчет что-то дорогое его сердцу, все равно переступает через себя, сознавая, что (в очередной раз!) делает великое дело.

Сделать-то он это дело в очередной раз, разумеется, сделал, горячась и в угаре нового псевдозначения. Но потом-то ведь каково?

Но в том-то и логика трехчастной модели, что растоптавший, убивший, надругавшийся уже связан своим деянием, уже вошел в новую роль. Вернуться назад он не может. А значит, должен идти вперед. Куда же? В третью часть хорошо продуманного сценария.

В этой третьей части от символического действия, осуществленного в прошлом, «герой» должен перейти к действиям в окружающем его мире…, то бишь антимире, где все — антилюди («совки») осуществляют антидействия: строят, лечат, учат и т. п. Им-то кажется, что именно они и действуют. Но беда-то их в том, что они не читали нового «слова божьего», не восприняли АКМа и не поняли, что живут в антимире и рождены антипапой и антимамой, а окружены антиобществом. Но читатель-то понимает. Он — герой. Он — адепт АКМа. Он уже разрушил свой внутренний Ад.

Ну а теперь — прямой ход в разрушение Ада внешнего. Он коварен, он мимикрирует под реальность, он выдает себя за жизнь и требует действия созидательного. Но это для дураков! Для «совков»! Адепту АКМа, героя деструкции, указан путь в другом направлении. В воровство (по отношению к антимиру это благое дело), в убийство (по отношению к антимиру это благое дело вдвойне), в ложь, предательство и измену (по отношению к антимиру это главные из всех благих дел!).

Таким образом, с точки зрения обрядово-ритуальной, точно приспособленной для традиционного человека традиционного общества Миф-Деструктор выстроен виртуозно. Главное — в нем уничтожено всякое понятие о поступке, об ответственности, о долге, чести и совести. Всего этого нет и не может быть в антимире, не освободившись от которого нельзя якобы переходить к нормальному бытию.

Соблазн прост: сначала любой ценой освободиться из Ада, а потом каким-то образом начать жить. Каким? Непонятно.

Но если и не удастся начать жить, никто за это тоже ответственности нести не будет, поскольку 70 лет ты жил в Аду и для новой жизни ты вроде бы непригоден. Но хоть разрушить сумел этот Ад. И на том спасибо. Ну а если не сумел — что поделаешь… Ад — штука сильная. Не удалось. Он победил. Ну и все!