Помоги проекту - поделись книгой:
— С ума сошел? Она инвалид, дурила ты! Выяснили уже, — скучным голосом сказал Кисель.
Вальку осенило:
— Значит, это та, другая! Ледяной истукан! Ходит… Как Аркаша не видит, что это она? Забыл он, что ли?!
— Молчи, дура-салага!
И суровая рука Киселя все-таки настигла Валькину макушку.
После смерти Аркадия Баранова Валька забросил коньки в самый дальний угол под диван и больше ни разу не навещал Ухажерский каток на Чистых прудах. Он страшно боялся, что Ледяная Дева в конце концов придет и за его жизнью. Ведь она мстила за обиду ее двойника — Софьи Краузе.
Валька пытался предупредить товарищей… Но они над ним только посмеялись.
Неизвестно, как Ледяной Деве удавалось отводить глаза своим жертвам, но, очевидно, ей это было легко: ни один из мальчишек, встретившись с ней, ничего не заподозрил. К началу весны все обидчики Софьи были уже мертвы.
Валька успокоился только тогда, когда с дома у Чистых прудов сняли вывеску Краузе. А случилось это только в конце марта. Часовщик и его дочь навсегда покинули город, когда зазвенела первая капель и повеяло весной. Спустя неделю ледоход вскрыл реки, и о катках и зимних забавах забыли все.
Валька надеялся, что вместе с холодами ушла навсегда и Ледяная Дева.
И она, конечно, не должна вернуться.
Всякое однажды сотворенное зло кратковременно, как порыв ледяного ветра.
Но вот сам ветер…
Он, как известно, «возвращается на круги своя».
Портрет неизвестной у окна
В 1864 году на святочную неделю в доме у московского выборного и мецената Василия Ивановича Якунчикова после веселого праздничного застолья между гостями завелся разговор о различных суевериях, связанных с картинами.
Хозяин дома — известный любитель искусств — показывал обществу свою знаменитую коллекцию живописи, по мнению большинства — изрядную и подобранную со вкусом.
— Странно только, что у вас нету ни одного портрета, — сказала одна из дам. — Ведь русский портрет теперь так в моде! Савва Тимофеевич Морозов, говорят, много портретов покупает для своей галереи. А вы, Василий Иванович, жанр этот, видно, не любите?
— С некоторых пор, признаться, не очень! Да и за что его любить?
— То есть как это?! — изумилась дама.
Многие из гостей тоже удивились. Но Василий Иванович отвечал со спокойной усмешкой:
— Знаете ли вы, господа, как в народе относятся ко всякого рода личным изображениям, будь то портрет или фотография? Представьте, много с этим связано всяческой мистики. Считается, что художник похищает душу изображаемого существа. В это верят, и потому избегают фотографироваться. В особенности оберегают детей.
— Да-да! Я тоже слышал, — подтвердил один из присутствующих, художник. — На Руси, особенно в среде верующих, портреты разрешали писать только с умерших людей. Так и писали — положенными в гроб. Я сам видел работы крепостных художников на Орловщине… Могу подтвердить.
— Однако! Какое жалкое суеверие, — фыркнула дама, спросившая о портретах.
Насмешливые улыбки побежали по лицам. Кто-то засмеялся. Художник и хозяин дома, напротив, оставались серьезны.
— Возможно, и суеверие, — кивнул художник. — Но среди нашего брата это народное поверье не считается совсем уж чепухой. Наоборот! Есть необъяснимые случаи. Например, история юной Лопухиной. Все вы знаете этот превосходный портрет кисти Боровиковского. А знаете ли, что Лопухина, молодая и здоровая девушка, умерла спустя ровно три года после того, как ее портрет был написан? А «Тройка» Перова? Ее даже прозвали «картина-убийца». Помните, в центре этого полотна — мальчик, тянущий сани? Перов отыскал великолепную натуру, мальчика из бедной семьи. Но, несмотря на отчаянную нужду в деньгах, мать его никак не соглашалась, чтоб с Васеньки, ее сына, портрет рисовали. Она будто предчувствовала… Сын Васенька, опора семьи. Но ее все же уговорили. И что же?
Когда Перов представил свою картину на выставке, критики были в восторге. Особенно отмечали, что глаза у мальчика на картине будто живые… Настоящий ребенок был к тому времени уже мертв, скончавшись от внезапной болезни. Картина Перова словно бы украла его жизнь.
— Матерь божья, какие страшные вещи вы говорите! — ужаснулась дама, любительница портретов.
И тут в разговор снова вступил хозяин дома, Василий Иванович Якунчиков:
— Простите, господа, возможно, я и не прав, но… Вот вы спрашивали меня о портретах. Должен признаться, у меня был однажды печальный опыт с портретом. Не хочу сказать, что целиком и полностью готов довериться простонародным объяснениям таких феноменов, но, как бы то ни было… Именно после моего странного опыта я запретил себе и своим близким приобретать для коллекции изображения людей. В особенности — незнакомых.
Позвольте, я расскажу по порядку.
Некоторое время назад, примерно около двух лет тому, ко мне обратился с просьбою один барышник. Его лавка недалеко расположена от моей арбатской конторы, и он, зная мое увлечение, иногда приносит мне показать что-нибудь из закладов, в надежде, что я куплю или хотя бы оценю. Ему нужен бывает профессиональный совет. Понятно, что чаще всего в его лавчонке всякий хлам содержится, безделушки, мелочь.
Но однажды он поразил меня, притащив действительно великолепный портрет кисти неизвестного художника.
«Откуда это у тебя, брат?» — спросил я, стараясь не выдать перед барышником своего волнения. А уж он прямо-таки впиявился взглядом, выслеживая на моем лице благоприятные признаки, чтобы воспользоваться и содрать за товар втридорога. Я его, прохвоста, знаю хорошо; та еще бестия!
Но в деле собирательства я и сам хитрый лис. Я увидал сразу, что картина — настоящий шедевр. Ничего подобного по силе и выразительности вам, господа, видеть не приходилось. Это я, как на духу, утверждаю как знаток.
Барышник сказал, что картину принес и просил продать знакомый домовладелец, отобравший ее у кого-то из своих жильцов вместо платы. «В какую цену сами поставите, дорогой Василий Иванович, в такую и забирайте», — предложил барышник. Учитывая неизвестное имя художника и туманные обстоятельства приобретения картины, я отдал прохвосту за полотно сорок рублей серебром. Притом велел найти и предоставить мне адрес домовладельца-закладчика, а также имя и адрес художника, автора картины.
Помнится, я куда-то спешил в тот день. Заплатив за картину, покупку отослал домой, а сам отправился по делам. Вернулся за полночь, ужинать не стал, но перед сном захотелось мне подняться наверх в кабинет и еще раз взглянуть на портрет. Возле кабинета я застал своего камердинера; он стоял под дверью и тревожно прислушивался. Выражение лица у него было странное.
— Что такое случилось, Тимофей? — спросил я его.
Старик перепугался.
— Ничего. Ничего. Только мне показалось… Может…
— Ну что, что?
— Мы… мычит кто-то в вашем кабинете. Или стонет.
Я расхохотался:
— Что за чепуха?! Никого там нет!
Но Тимофей мой заупрямился:
— Как же нет, — говорит, — я весь вечер прислушивался. Мычит, сильно мычит. А может, вроде как стонет… Вот уж час тому пошел. Кто бы это мог быть?
— Да говорю же тебе — никого! — Рассердившись, я отослал Тимофея и открыл дверь кабинета.
Подумал, что глуховатый старик перепутал стон с кошачьим мяуканьем. У нас по соседству весьма отчаянное животное есть у госпожи Лемшиной — кот Маркиз. Однажды как-то мы с камердинером ловили уже этого бузотера с нашего карниза…
Войдя в темную комнату, я зажег лампу на столе и огляделся.
Первым делом заметил, что ткань, в которую барышник завертывал для меня картину, сползла и валяется на полу. Я страшно удивился и рассердился.
В моем доме строгих правил не много, но те, что есть, выполняются неукоснительно. И главное правило: в кабинет никому без моего разрешения входить не полагается.
Я отлично помнил, что не снимал покрывала с картины. Следовательно, кто-то в кабинет входил без меня и покрывало снимал. Не могло же оно само развязаться и упасть! Впрочем, подумав, я засомневался, так ли мне все помнилось, как на самом деле было? Я взглянул на картину.
Из глубины бедно обставленной комнаты, с постели у окна на меня смотрела на редкость красивая девушка. Опираясь тонкой рукой на постель, а другую свесив бессильно с кровати, она лежала и глядела беспомощно перед собой. Во взгляде ее отражалось сильнейшее волнение, страдание и мука…
Снова, как перед тем в лавке барышника, при виде ее лица меня охватило безумное сожаление. Настоящее сострадание, если только когда-нибудь человек испытывал его, ни с чем больше не перепутаешь: оно похоже на боль, физическую боль. Это чувство схватывает изнутри, бесцеремонно и резко, словно судорога. Давеча я ощутил эту боль сочувствия к несчастной девушке. Сладкое, гибельное сочувствие: красота изображенной на портрете девушки поневоле притягивала взгляд.
Я смотрел в ее сумрачные глаза и видел, что она умирает. Юная, красивая, полная жизни и любви, с яростной надеждой смотрит вперед, но впереди — только гибель, только смерть. Почему? За что?!
Не в силах удержаться от жалости, я протянул руку и погладил картину.
Внезапно комнату захлестнула темнота. Лампа погасла ни с того ни с сего. И я почувствовал рядом с собой чье-то горячее дыхание. Хриплый, измученный голос простонал: «Помоги! Помоги мне!»
Не знаю, как, но я увидел в темноте перед собой ее глаза. Черные, сияющие от слез. Она умоляюще глядела из тьмы. Совершенно живая! Холодной влажной рукой она коснулась моего лица и потянула к себе… В ужасе я сделал шаг, ноги мои подогнулись, голова закружилась, и больше я ничего не помню о той ночи.
Мне повезло. Еще на полшага ближе, и я, потеряв сознание, разбил бы голову о чугунную решетку камина… Тимофей нашел меня спустя четверть часа. Он снизу услыхал шум, поднялся по лестнице, стучал, а после выломал дверь.
В луче света он увидал меня лежащим на полу. А надо мной колыхалось что-то белое, вроде столба дыма или тумана… Так описал мне это потом Тимофей. Войдя в комнату, он закричал, и от резкого колебания воздуха странный дым тут же пропал, рассеялся.
Портрет лежал на полу, изображением вниз.
Наутро, придя в себя, я самолично замотал его плотно в несколько слоев бумаги, обернул тряпкой и потуже затянул бечевкой. Как ни привлекательна была девушка на портрете, я больше никогда не хотел ее видеть. Я не желал подвергать свои нервы испытанию.
В конце концов я передал картину в дар художественному музею. Думаю, она и теперь там пылится в запаснике. Никто из наших культурных деятелей не рассчитывает, что неизвестный художник способен создать шедевр. Поэтому-то к картине не проявили в музее особого интереса. И надеюсь, не проявят. Я бы не хотел, чтобы ее беспокоили…
— Однако чей же это был портрет? Вы не узнали? — спросила дама, затеявшая весь разговор. Лицо ее пылало и кривилось от сочувствия.
— Что? А, да, да… Да, выяснил! — Василий Иванович, впавший было в задумчивость, обернулся, провел рукой по лицу, будто утирая пот.
— Вы все, господа, догадываетесь, наверное, что история это печальная. Портрет написал художник, о котором известно только, что был он родом откуда-то из-под Костромы… Человек-никто, как часто бывает с людьми, загубившими свою жизнь в провинции. Возможно, этот художественный гений никогда не проявил бы себя так полно, если бы… не его несчастье.
У этого художника была молодая красивая жена. Глупость, порочность, недостаток воспитания, неопытность или что-то еще стали причиной — кто знает? Известно только, что она сделалась неверна мужу. Поддалась на лестное ухаживание столичного офицера и сбежала с ним. В Москве блестящий любовник наделал долгов, и, как только новая пассия надоела ему, он ее бросил.
Молодая женщина, не сумев пережить разочарование и позор, решила покончить с собой. И по ужасной своей наивности выполнила задуманное наиболее безобразным, истязательным способом — выпила концентрированный уксус. Она сожгла себе пищевод и внутренности; врач, осматривавший ее, — и тот дрогнул… Сознался, что бессилен. Единственное, что могло бы в ее случае помочь — смертельный укол морфия — запрещено законом.
Между тем квартирная хозяйка-домовладелица обнаружила у злосчастной самоубийцы письмо к мужу, с адресом… Сочувствуя обоим, она дала телеграмму в Кострому. На следующий день муж несчастной, художник, прибыл… По-видимому, он очень ее любил.
Жена его умирала три дня, долго и мучительно. Не могла ни пить, ни есть, ни говорить — только стонать. Все это время он был при ней. Никто к ним не входил, он запер дверь и только однажды спросил на кухне воды. Любопытные соседи увидели, что он сделался седым как лунь. Такими бывают старики на пороге смерти. А ведь, входя в ее комнату накануне, он был всего лишь человеком возраста зрелости, к которому старость не успела еще и приглядеться поближе!
Больше он не выходил. На пятый день комнату вскрыли и обнаружили оба тела — ее и его. Художник умер, рисуя портрет своей умирающей в муках жены. Он скончался от разрыва сердца. Не будучи в силах хоть чем-то облегчить ее страдания, он до конца пытался сохранить ее душу, чтобы… освободить ее. Освободить от смертного греха…
Его картина раз и навсегда произвела на меня неизгладимое впечатление. Вряд ли смогу когда-нибудь забыть… Вот уже несколько месяцев со мной творится что-то странное: стоит мне оказаться в темноте, как я отовсюду вижу ее зовущие глаза, настойчивые, яростные, живые. И оттого, что не могу ничем ей помочь, сердце сжимает такая черная тоска, что нет сил справиться одному с этой мукой: я иду в церковь и молюсь за проклятую душу самоубийцы. И только тогда тоска понемногу отступает.
Я так и не узнал их настоящих имен. «Портрет неизвестной неизвестного художника» — под этим скромным названием картина числится в каталогах Третьяковской галереи. Надеюсь, душа несчастной женщины обретет когда-нибудь покой.
Наследники чумы
В таком огромном и древнем городе, как Москва, число мертвых под землей заведомо превышает число живых под небом. С той и с другой стороны никакого равенства быть не может. В каком-то смысле все, что в городе построено, стоит «на костях».
Но есть особо проклятые места: они выделяются из общего ряда тем, что, как правило, смертельно опасны для живых.
Одно из таких мест — небольшой, чуть больше трех километров, участок автомобильной магистрали, входящей в систему третьего транспортного кольца, который расположен на северо-востоке и проходит под рекой Яузой и Лефортовским парком — Лефортовский тоннель.
Это инженерное строение — суперсовременно, отвечает самым строгим архитектурным нормам: три полосы движения в северном направлении и четыре в южном действуют системы вентиляции, освещения, водоотвода, замера уровня загазованности, пожарной безопасности, дымоотвода, видеонаблюдения и связи.
Даже управление коммуникациями ведется прогрессивно и по науке — из центрального диспетчерского пункта. Казалось бы: чего еще желать?!
А в народе называют это место «Тоннель смерти». Слишком велико число автомобильных аварий, случающихся тут, и слишком много — со смертельным исходом. Против всякой статистики и здравого смысла. В чем же тайна?
Городская молва приписывает Лефортовскому тоннелю особое проклятие — из-за того, что построен он на бывшем кладбище. И кладбище не обычном, каких немало мирно покоится под асфальтовыми покрытиями и площадями Москвы, нет!
Сказано в древней хронике: «Мертвые телеса во граде и за градом лежат псы влачимы»…
На этом кладбище хоронили без отпевания; клали в одну могилу десятками и сотнями. И не все, похороненные здесь, были действительно мертвы; были и такие, что задохнулись под смрадом разлагающихся тел и тяжестью сырой земли — они попали в эти скотские могильники только по сходству с мертвыми и по бессилию своему. И даже таким — счастье. Потому что собратьев их просто съели собаки.
Нет страшнее для человека, чем известие о чуме. Потому что нет лечения, нет спасения от мора. Болезнь приходит как Судный день, и смерть косит всех подряд, словно жнец в день жатвы.
Первые заболевшие умерли в Москве от неизвестной «язвы».
Когда число мертвецов превысило пять десятков в неделю, власти встрепенулись, восстали от начальственной спячки и сурово истребовали с врачей: что за «язва»? Какая-такая неведомая напасть на христианский город?!
Немецкие врачи, которые, как водится, ведали на Руси наукой, не могли решиться и произнести слово «чума». Высоким их покровителям подобная новость пришлась бы не по вкусу. И хлопотно, и торговле вредит. Осторожно признали наличие эпидемии…
Богатые люди принялись отбывать в свои загородные имения, в другие города и края. На всякий случай. Побросав на произвол судьбы прислугу и крепостных — для охраны московского имущества.
Генерал-губернатор высочайшим повелением предусмотрительно принял карантинные меры: запретил покидать город тем, кто не успел убежать. Поставил заставы на всех дорогах, армейские посты перекрыли входы и выходы.
Люди продолжали умирать. Но и власти, и врачи твердили, словно зачарованные: «Чумы нет! Нет никакой чумы!»
Но запальными искрами побежали в народе слухи: пресвятая Богородица-заступница там, на небе, разузнала, что Москве назначена за грехи людские страшная мука — каменный дождь. Всех, от мала до велика, каменьями поубивает. От такой-то участи добрая Богородица уберегла народ — умолила Бога, и заменил он каменный дождь моровой язвой. А за то благодарить надо заступницу и в грехах каяться.
И побежал народ каяться и благодарить — к чудотворной иконе Боголюбской Богоматери, что на Варварских воротах Китай-города. Несли деньги, последние полушки да копейки. По приставной лесенке лезли вверх, плакали и крестились, целовали икону…
Страх заполнил сердца, но город еще пытался жить: рынок работал. В торговых рядах под присмотром солдат стояли бочки с уксусом и горели костры. Покупатель клал деньги в уксус, а продавец через огонь подавал товар. Но очищающая сила уксуса и огня помогала мало: город продолжал вымирать.
Власти предлагали деньги за выдачу больных, за донос на зараженных. Ох, как ломились государственные закрома от выморочного имущества! Как много счетов свели с кредиторами бессовестные должники, донеся на своих благодетелей! Сколько иуд поживились тридцатью серебренниками на чужом горе. Впрочем, и они погибали вскорости, не успев порадоваться новообретенному богатству.
Каждый день уносил в могилу около девятисот горожан. Чумы нет, повторяли власти.
Поделиться книгой: