Солнечная станция

Я недоуменно уставился на него.

— Простите...

— Я думаю, мы имеем дело с саботажем,— закончил Морияма твердо.

Я облизнул губы.

— Простите, вы...

— Саботаж,— повторил командир.— Мы работаем здесь довольно давно, устранили большое количество неполадок и научились управлять потоком энергии. Все работало. А теперь перестало работать. Я думаю, кто-то сознательно срывает испытания.

Я не знал, что ему ответить. Я ожидал разноса за роман с Ёсико или за сегодняшнее опоздание на командный пункт. Смешно сказать, но в первый момент я почувствовал огромное облегчение. Но наконец слова Мориямы полностью дошли до моего сознания.

— С какой стати кому-то срывать наши эксперименты?

— Апо-пе,— проворчал Морияма.— Я могу придумать множество причин. На Гавайях уже предотвратили две попытки теракта. Государства, экспортеры нефти, прекрасно знают, что их запасов хватит лишь на десять-пятнадцать лет, а потому нервничают.

— Думаете, ОПЕК внедрила своего агента на нашу станцию?

— Или один из нефтяных концернов. Я не верю в честную конкуренцию. Если наша стратегия оправдает себя, солнечная энергия вскоре вытеснит все горючие вещества. Другими словами, мы — прямая угроза для Шелл, Бритиш Петролеум, Мобил, Тексако...

— Ниппон ойл,— добавил я.

— Это — другое дело,— покачал головой Морияма. — Японская экономика всегда нацелена на долгосрочные проекты, а западные бизнесмены не хотят заглянуть в будущее дальше, чем на квартал. Будь по-другому, американцы построили бы станцию, подобную нашей, еще десять лет назад.

Я кивнул. Меня поразило, что Морияма способен, презрев все японские ритуалы вежливости, назвать вещи своими именами. Командиру было около пятидесяти лет, в его волосах уже появились первые седые пряди. Его авторитет на борту был абсолютным, и я не раз думал, что с удовольствием встретился бы с ним на Земле. Мы посидели бы в каком-нибудь кабачке или чайном домике, поспорили бы о политике или о смысле жизни. Как-то он рассказал мне, что два года учился в Санта-Барбаре, Калифорния, и я подумал, что, возможно, наши пути пересеклись уже тогда — летом 1990 года в аэропорту Сан-Франциско. Он возвращался в Японию, а я летел в Канзас-Сити, чтобы попрощаться со своими родителями. Тогда я был строевым летчиком ВВС США и собирался в Саудовскую Аравию. Операция «Щит пустыни».

— Но я могу представить себе и иные причины саботажа,— продолжал Морияма.— Например, в вашем благословенном отечестве, Леонард, есть много людей, которые считают космос американской территорией.

Я прищурил глаза:

— Тогда вы должны подозревать и меня, командир.

Он улыбнулся.

— Вы — не саботажник, Леонард.

— Почему вы так уверены?

— Dai rokkan,— он постучал пальцем по переносице.— Чутье! Шестое чувство.

Ну что ж, шестое чувство его не обмануло. Я мысленно перебирал всю нашу команду. Каждого человека.

— А ваш Dai rokkan не подскажет вам, кто предатель?

— К сожалению, нет. Нам придется идти к решению рациональным путем.

Все-таки он был нетипичным японцем. Японцы обычно всецело доверяют своей интуиции и стараются избежать логических построений.

Морияма разложил на столе какой-то документ и закрепил его с помощью магнитов.

— Неполадки в работе системы начались на четвертый день после прибытия шаттла. С тех пор нам не удалось завершить ни одного испытания. Итак, что-то случилось во время последнего визита шаттла.

Космические корабли прибывали на станцию Ниппон раз в два месяца. Они привозили новое оборудование, запасы продовольствия и заменяли часть команды.

— Например, на последнем шаттле к нам прибыл Сакай,— продолжал рассуждать Морияма.— Странный человек. Он занимается коммуникациями и больше ни на что не обращает внимания. С ним на редкость трудно общаться. Я часто спрашиваю себя, насколько он психологически устойчив.

Я попытался представить себе, как Сакай проникает в машинное отделение и перепрограммирует сложнейшие автоматы, управляющие энергетическим потоком. Невероятно!

— Вместе с Сакаем на станцию прибыл Ивабути,— сказал Морияма.— Он гениальный инженер. Лучший из всех, кого я видел. Для него не составит труда изменить настройку автоматов, но я не могу представить себе его мотивов.

Я взглянул на список пассажиров последнего шаттла. Третьей в списке была Ёсико Мацусима.

— Но, разумеется, все прочие члены команды тоже под подозрением,— пожал плечами командир.— То, что аварии начались почти сразу после визита шаттла, может быть простым совпадением, а может быть отвлекающим маневром.

— Если речь идет о саботаже,— сказал я задумчиво,— то может статься, один из троих, прибывших на последнем шаттле, вовсе не тот человек, которого мы ждали.

Морияма молча вытащил из папки еще один лист бумаги и оставил его висеть в воздухе прямо перед собой. Лист слегка покачивался от просочившегося под дверь сквозняка.

— Я был бы рад узнать, что гоняюсь за призраком, Леонард,— сказал он наконец.— Но у меня чувство, что на станции что-то идет не так. Запах опасности. Темное облачко на горизонте. Я хочу, чтобы вы стали моими глазами и ушами. Вы можете ходить по станции, не вызывая подозрений. Каждый на борту ценит вашу деликатность и чувство такта. Но, к сожалению, мои соотечественники в последние годы заразились расизмом, с которым когда-то успешно справилась Америка. Из-за вашего цвета кожи, а также из-за того, что у вас нет академической степени, они не будут воспринимать вас всерьез и, возможно, проболтаются о чем-то, чего никогда не скажут при мне. Надеюсь, я не обидел вас таким предложением.

Морияма снова меня удивил. Раньше мне не приходило в голову взглянуть на ситуацию с такого ракурса. А ведь он был прав. Во время своего обучения в Калифорнии, Морияма мог наблюдать все возможные степени ксенофобии, отчуждения и дискриминации, не выходя из студенческой столовой. В свою очередь, приехав в Японию, я сто раз на дню вспоминал своего приятеля по Летной Академии. Джой, чернокожий из округа Вашингтон, который пытался мне объяснить, что значит быть негром, ниггером, человеком второго класса. «Когда кто-то на тебя смотрит, ты понимаешь, что он смотрит только на твою кожу. Больше его ничего не интересует. Только цвет твоей кожи. Мысленно он ставит тебя на полку и вешает на тебя бирочку. Чернокожий. Это и есть дискриминация. И если у тебя белая кожа, ты так никогда и не поймешь, что такое настоящая несправедливость».

Само собой разумеется, я набил бы морду всякому, кто назвал бы меня расистом. Расист! Я же дружу с чернокожим! Мой лучший друг — чернокожий Джой из округа Вашингтон! Но в глубине души я благодарил судьбу за то, что родился в лоне Расы Господ. За то, что я белый, и мне не придется столкнуться с проблемой дискриминации. Я полагал, что никогда не почувствую себя человеком второго класса. И вот я очутился среди японцев и с удивлением обнаружил, что все они от мала до велика каждое утро благодарят Бога за то, что родились с желтой кожей.

— О'кей! — согласился я.— Я постараюсь разнюхать, кто на станции замышляет недоброе.

— Я не уверен, что вы до конца разделяете мое беспокойство,— сказал Морияма с непривычной серьезностью.— Я хочу показать вам еще один документ. Это телеграмма, которую я получил неделю назад. Прошу вас сохранить ее содержание в тайне. Вы знаете профессора Ямамото?

Я припомнил семинар в Токийском университете, на котором выступал Ямамото. Кажется, он как раз занимался фокусировкой и управлением энергетическим потоком. Когда на станции начались неполадки, мы послали ему запрос. Но с Земли ответили, что Ямамото сейчас находится в больнице с обширным инфарктом миокарда.

Морияма протянул мне лист, висевший в воздухе перед ним. Это была расшифровка телеграммы:

СЕКРЕТНО. ПРОФЕССОР ЯМАМОТО ДВЕ НЕДЕЛИ НАЗАД БЫЛ ПОХИЩЕН НЕИЗВЕСТНЫМИ. НАМ НЕ УДАЛОСЬ ОБНАРУЖИТЬ НИКАКИХ СЛЕДОВ. ИСА. ТОКИО. СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ.

Я вернул бумагу командиру. Темное облачко на горизонте. Запах опасности. Теперь я понял.

— Этот документ произвел на вас впечатление? — спросил он.

Я молча кивнул, и он спрятал бумагу в красную папку, на которой японскими иероглифами было написано: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».

Я был уже у двери, когда он неожиданно сказал:

— Да, вот еще что. Можно дать вам совет, Леонард?

Я повернулся и увидел его лукавую улыбку.

— Только между нами,— сказал Морияма, посмеиваясь.— Сбрейте вашу бороду. Японки привыкли к гладким мужским подбородкам.

Я провел рукой по подбородку. В самом деле, как наждачная бумага.

— Спасибо,— искренне сказал я.

Глава 4

Я только что принял душ.

Японцы — настоящие фанатики гигиены, для них никогда не бывает «слишком чисто». Поэтому жилой модуль на станции украшала огромная душевая кабина с мощным насосом.

Обнаженный, я стоял перед зеркалом. Стопы удерживали на полу специальные крепления. Я брился и размышлял о том, как следует поступать дальше.

По каким-то таинственным причинам сама процедура бритья неизменно погружает меня в глубочайшие размышления. Сначала о сиюминутном, потом о вечном. Я смотрю на свое лицо в зеркале, полирую подбородок бритвой и вдруг с невероятной ясностью осознаю, что я нахожусь в космосе. За этим зеркалом тонкая стена с двумя тонкими трубами водопровода и электрическим кабелем. Затем наружная стенка станции — толщиной с большой палец на моей руке. А что потом? Бесконечное, безграничное, молчаливое Ничто. Пространство, заполненное звездами и планетами, бесконечный мир, который человеческий разум не в состоянии охватить. Пространство, таящее неведомые человечеству чудеса и ужасы. Моя жизнь — лишь мгновенный проблеск молнии на фоне вечного сияния звезд. Мое тело — слабая, уязвимая, наполненная водой губка с крупицей разума. И все же я здесь.

Что я ощущаю? Не эйфорию от собственной дерзости, не глупую гордость. Нет. Глубочайшее убеждение, что все произошло со мной, правильно. Я уверен, что имею право здесь находиться. Наверное, это — единственное, в чем я действительно уверен. Это сродни религии. Мне кажется, пространство ожидало меня.

Однажды мы отправились с отцом на прогулку. Это было в Канзасе — стране бескрайних полей, засеянных кукурузой. Поля, поля, поля до самого горизонта, и ничего больше. Мне было десять лет. Мы гуляли до темноты, и вдруг отец сказал:

— Взгляни на эти звезды, Леонард. По сравнению с ними мы, люди,— ничто.

Я остановился и долго смотрел на бриллиантовую россыпь в вышине, пытаясь понять, что именно хотел сказать мне отец.

— Но папа! — ответил я наконец.— Если бы нас не было, кто видел бы эти звезды?!

В этот момент я ясно осознал, что мы, люди,— не балласт, не паразиты вселенной. Мы созданы, чтобы принести во вселенную Разум. Может быть, мысль отдает антропоцентризмом, и все же я свято верю, что прав.

Однако не могу не заметить очевидного — наш разум часто недостоин того, чтобы демонстрировать его вселенной. Взять хотя бы бритье. В свои лучшие времена НАСА потратило несколько миллионов долларов на разработку электробритвы для космических станций. Каждая бритва была снабжена крохотным пылесосом, который всасывает срезанные волоски. Иначе они будут носиться в воздухе, забиваться в вентиляторы электрических приборов, и дело может закончиться настоящей катастрофой. Но потом какой-то неизвестный гений обратил внимание на то, что любая бритва, купленная в дежурной аптеке за углом, прекрасно собирает на себя волоски, стоит лишь смочить лезвие. С тех пор астронавты бреются, как все обычные люди,— с помощью пены и безопасного лезвия. На Земле я пользовался электробритвой. Перед посадкой на шаттл в Тане-гасима я, желая подтвердить свою национальную идентичность, купил себе безопасную бритву Жил-лет в маленьком американском киоске аэропорта Токио. В первое же утро на станции я сделал два важных научных открытия. Первое: невесомость не облегчает процесса бритья. Второе: в отличие от воды, которая собирается в большой шар, кровь в невесомости образует что-то вроде алого тумана. Попробуйте собрать этот туман с помощью губки — и вы тоже откроете для себя много нового.

Я закончил бриться, очистил лезвие и аккуратно упаковал все волоски в специальный пакетик. Потом я вымыл руки — в невесомости это приходится делать с помощью влажной губки,— высушил их под струей горячего воздуха и отправился в свою каюту. Я прошел мимо тренажерного зала, где мы регулярно трудимся в поте лица, чтобы избежать атрофии мышц, резорбции костей и других неприятных последствий невесомости. Пожалуй, самая неприятная из них — так называемая потеря орто-статической толерантности — состояние, связанное с тем, что в невесомости кровь не отливает к ногам, и в результате мозг страдает от непривычного полнокровия. Разумеется, наши тренажеры, в отличие от тех, которые стоят в вашем фитнесс-зале, не используют естественную силу тяжести. Они работают на гидравлике. Кроме того, они построены так, чтобы нагружать в основном глубокие, а не поверхностные мышцы. Мы не накачиваем себе бицепсы, как у Шварценегера, зато поддерживаем в форме глубокие мышцы ног, которые помогают венам забирать излишки крови у мозга в условиях отсутствия силы тяжести.

На командной палубе расположены два жилых модуля, каждый — на пять кают. Одна из кают обычно пустует, так как согласно штатному расписанию на станции работают девять человек. В конце одного коридора расположены душевые и тренажерный зал. В конце второго — маленькая кухня и столовая с огромным круглым столом, за которым мы едим, читаем или играем в настольные игры. За семь лет, прожитых в Японии, я так и не научился прилично играть в го, а потому не котировался здесь в качестве партнера по играм. Здесь же стоял видеомагнитофон и коллекция фильмов — по большей части японских.

Каюты стали бы гораздо удобнее, если выкинуть из них шкафы. Но сделать это невозможно. Наш бортовой компьютер содержит опись имущества каждой каюты, и когда просматриваешь эту опись, кажется, будто мы прилетели сюда как следует поразвлечься. Будто всю нашу полугодичную вахту мы будем читать при свете дорогой лампы с гибким кронштейном, смотреть телевизор со встроенным переводчиком и слушать музыку на крошечном проигрывателе. К проигрывателю прилагаются микродиски размером с монету. Каждый рассчитан на шестьдесят минут звучания.

Войдя в кабину, я опустил фильтр на иллюминатор и взглянул вниз, на Землю. Мы находились над Африкой; из-за массива Хоггар поднималось солнце. Орбита станции проходит над полюсами, и мы все время любуемся то восходами, то закатами.

Я думал о Войне в Заливе. О моей войне, которую позже назвали Первой, так как несколькими годами позже началась Вторая Война в Заливе — пожар, который охватил арабский мир и Северную Африку, и докатился до границ Европы и России. Из своей священной Мекки арабы объявили джихад против всего мира, и вскоре я и мои товарищи заставили их пустыни покраснеть от крови. Воспоминания теснились в моей голове. Я видел себя. Молодой, сильный, самоуверенный американец (мне только что исполнился двадцать один год). Мой бомбардировщик взлетает с военного аэродрома, чтобы уронить бомбы в самое сердце Ирака. Компьютерное наведение не подвело. У иракцев нет ни единого шанса против меня — если Бог на нашей стороне, то кто же против нас? Военная база в Бахрейне. Прекрасная темноглазая переводчица Фатима, чье сердце я покорил. Я, неотесанный янки из Канзаса. Тогда мне все удавалось. Я был победителем, а победителям девчонки сами вешаются на шею. Мой отец страшно удивился, когда узнал, что я женился на арабке. Он стал терпимее, когда на свет появился Нейл, наш сын. Думаю, однако, мой отец вздохнул с облегчением, когда мы наконец развелись. Фатима вернулась в Аравию и забрала с собой нашего сына. Иногда мне хочется увидеть его сверху, из иллюминатора станции, и убедиться, что с ним все в порядке. Звучит по-идиотски, но мы не властны над своими желаниями.

В определенном смысле война стала концом целой эпохи. Раньше, во времена моего детства, все было гораздо проще. Все стабильно и предсказуемо. С одной стороны — мы, американцы. Мы хорошие. С другой стороны — русские. Они плохие. Мы сильнее, потому что мы хорошие, только самую малость боимся атомной бомбы. Но потом внезапно Империя Зла пала. Лопнула, как мыльный пузырь. Мы утратили могущественного противника и вместе с ним начали утрачивать наше влияние в мире. Мы разоружались и как будто бы обнажались перед всеми.

В тот год, когда мы с Фатимой поженились, я решил стать астронавтом и начал учебу. Я думал, о человечество вот-вот раздвинет границы родной ланеты и двинется на завоевание новых рубежей. Я не хотел опоздать. Я все еще ощущал себя победителем. Я был очень наивным.

НАСА закрылось в 1999 году, буквально перед моим носом. Наше правительство сказало: хватит, мы ошиблись. Мы не будем осваивать мировое пространство, лучше останемся дома и сэкономим массу денег и энергии. «Колумбия» встала на вечный прикол в Смитсоновском музее в Вашингтоне, а три последних шаттла мы продали Японии. До сих пор помню чувство бессилия, охватившее меня, когда я читал передовицу «Нью-Йорк Таймс». Журналист обозвал эту продажу последних осколков нашей чести «удачной сделкой» и «важнейшим шагом по укреплению национального бюджета».

Пока я переодевался в своей каюте на борту орбитальной станции, я вспоминал с благодарностью Гарри Вилера, нашего старого профессора астрономии. Именно он подал мне идею сменить НАСА на НАСДА, то есть предложить свои услуги японцам. Благодаря ему я исполнил свою мечту и оказался здесь. Правда, не в роли победителя, но никому еще не удавалось всю жизнь оставаться победителем. Отныне я — «Оператор системы жизнеобеспечения и безопасности».

Служба безопасности... Это было простой формальностью. Мой Бог, кто мог угрожать пассажирам орбитальной станции? Кто из этих уважаемых во всем мире ученых мог замыслить преступление? Саботаж? Худшим в ситуации было то, что я совершенно не представлял, что делать дальше. Я ведь всего лишь бывший летчик, а не частный детектив. И если Морияма прав, то ответственность, которая падает на меня, чрезмерно велика. У меня нет ни соответствующих знаний, ни способностей.

Внезапно я понял, что давным-давно мурлыкаю под нос мотивчик времен моей юности: «Тот, кто высоко забрался, будет очень долго падать». Старая, старая песня, я уж и забыл, кто ее сочинил. С этой песенкой я выплыл из каюты и двинулся в путь. В первый момент мне показалось, что на станции внезапно стало жарко. Но я прекрасно понимал, что температура воздуха не изменилась ни на градус. Это был всего лишь приступ страха.

Глава 5

Наша станция собрана из множества модулей. Каждый из них представляет собой цилиндр около тридцати метров в длину и четырех метров в диаметре. Размеры станции ограничены, так как ограничены наши возможности по транспортировке грузов на орбиту. Модули большего размера не подняли бы шаттлы. Сквозь всю станцию проходит так называемый осевой тоннель, который соединяет модули попарно. На конструкциях, скрепляющих тоннель и модули, крепятся солнечные батареи, поэтому стенки тоннеля усилены специальными ребрами жесткости. Осевой тоннель соответствует лестнице в обычном доме. Он по большей части пуст, лишь на стенах закреплены щиты контроля и управления. В тоннель ведут шлюзы с опускающимися переборками из лабораторий и жилых модулей. Обычно эти шлюзы закрыты, переборки поднимаются автоматически, когда к ним приближается человек. Если же сенсоры регистрируют резкое падение давления в одном из помещений, по сигналу компьютера переборки блокируются, отсекая поврежденный модуль от станции.

Таким образом, на космической станции действуют те же законы, что и на океанских кораблях. Всегда есть вероятность столкновения с метеоритом, хотя даже камешки величиной с палец попадаются в метеоритных роях очень редко, но и крошечный небесный снаряд, летящий с высокой скоростью, может нанести станции тяжелые повреждения. Крошечное отверстие во внешней стенке — и мы потеряем весь запас воздуха. В этой ситуации падающие переборки спасут нас от неминуемой гибели.

В невесомости трудно различить «верх» и «низ». На станции Ниппон мы используем в качестве ориентира поверхность солнечных панелей. Часть станции, расположенная над панелями, стала «верхней», а вторая половина, всегда находящаяся в тени,— «нижней». На самом «верху» располагается командная палуба. Ее составляют три модуля. В первом модуле поместился командный центр (иначе — центр управления и ориентации станции, между собой мы называем его «мостиком», опять же по аналогии с океанским кораблем). Рядом расположены два жилых модуля. Четвертый модуль отсутствует. Жилые модули стоят точно друг против друга, а напротив мостика есть лишь короткий тупик с главным шлюзом и пультом управления двумя манипуляторами, которые способны выдвигаться во вне. Эти манипуляторы используются для крепления шаттлов, причаливающих к станции. Воздушный шлюз ведет непосредственно в осевой тоннель. На следующей палубе расположились лаборатории. На осевом тоннеле закреплены сразу четыре модуля. Модуль, расположенный сразу под шлюзом, всегда купается в солнечных лучах. Он отведен под биологическую лабораторию, где изучается влияние невесомости и космических излучений на растения и животных. Сейчас на борту нет животных, и в помещении биологической лаборатории можно увидеть лишь пустые клетки, специальное оборудование и горшки с зеленью.

Есть нечто, что очень трудно изучать на Земле и легче легкого в космосе. Это — вакуум. Для исследований вакуума на станции есть монтажная платформа с манипуляторами. Она пришвартована к одному из лабораторных модулей и способна улетать от станции, проводить исследования в космическом пространстве и возвращаться назад. Каждый шаттл привозит новые приборы и оборудование, и оснащение лабораторий на станции идет полным ходом. Сейчас мы как раз организуем лаборатории по изучению космических излучений и верхних слоев земной атмосферы.

Следующую палубу занимает машинный зал. Эта палуба расположена в «нижней половине» станции, на теневой стороне. Если вы выглянете в иллюминатор, то увидите ночную сторону Земли и свинцово-серую «изнанку» солнечных панелей. Здесь также расположены четыре модуля. В одном из них находятся аппараты, обеспечивающие возобновление воздуха и воды на станции. (Разумеется, в каждом модуле есть аварийный запас воды и кислорода, достаточный для того, чтобы команда могла дождаться шаттла.) Во втором модуле — агрегаты, с помощью которых мы пытаемся аккумулировать солнечную энергию и передавать ее на Землю. Третий модуль занят оборудованием для починки и монтажа солнечных панелей. Здесь также расположена лаборатория для исследований земной поверхности и космического пространства. На самом деле наша станция не слишком удобна для подобных наблюдений. Если вы выглянете в любой из наших иллюминаторов, половина поля зрения будет неизбежно закрыта солнечными панелями. Лаборатория исследования земной поверхности расположена на темной стороне, так как в верхней половине станции ослепительный блеск панелей делает такие исследования попросту невозможными. В десяти километрах от нашей станции висит радиотелескоп, с помощью которого можно исследовать космическое пространство. Однако никаких сенсационных открытий в области радиоастрономии пока не было сделано— все-таки главная задача у станции другая. У нижнего конца узлового тоннеля расположена башня — огромная, словно церковная колокольня, стальная конструкция, на конце которой расположен передатчик энергии. Между машинной палубой и башней есть место для еще одной четверки модулей, но пока здесь расположен лишь запасной шлюз. Мы также храним здесь, в специальном шкафу, скафандры, так как дефицит места на станции часто дает о себе знать. Таким образом, цепляясь за рукоятки на стенках и передвигаясь, подобно крабу, по осевому тоннелю, можно попасть в любое помещение станции. Я встретил Танаку на командной палубе неподалеку от кабинета Мориямы. Он снимал показания с датчиков чистоты воздуха на борту станции и, судя по сему был очень озабочен результатами. Возможно, было просто вежливым предлогом для того, чтобы меня не замечать. Танака был родом из Нагасаки, а потому испытывал к американцам вполне понятную неприязнь. Я достал из маленького шкафчика пылесос, набор ветоши и щеток для уборки, мешки для мусора и закрепил все это на поясе. Танака не сводил глаз с датчика. Казалось, он пытался загипнотизировать прибор. Чего, черт возьми, он добивается? В конце концов он инженер-энергетик, а контроль за приборами жизнеобеспечения — моя обязанность.

— Вас что-то заинтересовало, сэр? — вежливо спросил я.

Он медленно повернулся ко мне и сказал, не пытаясь скрыть недовольства:

— Воздух на мостике... Сегодня там было как-то... душно. С чем это может быть связано?

Душно? Казалось, он подыскивал другое слово, но так и не нашел. Я представил себе схему циркуляции воздуха на станции. Существовала тысяча причин для неполадок в этой системе.

— Вы хотите проверить циркуляцию на мостике?

— Циркуляцию?

— То, как воздух поступает на мостик сквозь решетку кондиционера.

— Я не думал об этом.

Танака с шумом выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. Типичный японский карьерист — напряженный, беспокойный, весь на нервах. Наверняка у него проблемы с желудком.

Мы с ним снова взглянули на данные приборов. Давление в системе циркуляции нормальное, температура воздуха тоже, все вентили открыты.

— К сожалению, не могу ответить на ваш вопрос, сэр,— сказал я.— Если хотите, я позже Поднимусь на мостик, и мы вместе посмотрим, как работает система циркуляции.

— Это будет очень любезно с вашей стороны,— отозвался Танака.

Не удостаивая меня больше ни словом, ни взглядом, он поплыл в сторону тоннеля. Я задумался. Обычно система жизнеобеспечения функционировала отлично. Космонавты былых времен могли только мечтать о подобном комфорте. Неужто наш саботажник поработал и здесь? Только какой в этом смысл? Ведь он подвергает опасности не только наши, но и свою жизнь. Я подхватил свой пылесос и отправился в обход. Ёсико была в лаборатории исследования земной поверхности и космического пространства и работала с дистанционным пультом радиотелескопа.

— Ну что? — спросила она нетерпеливо.— Что сказал Морияма?

— Что я должен уделить больше внимания чистоте на станции.

— И ни слова про нас? — изумилась Ёсико.

— Ни единого. Зато он предъявил мне длиннющий список помещений станции, которые нуждаются в немедленной уборке.

— So desuka? Что ж, тем лучше.