Помоги проекту - поделись книгой:
Вместо ответа Анна подняла руку и под носом у Захарии потерла друг о друга указательный и большой пальцы.
— Денежки, дорогой мой, денежки. В эти дни по венецианским каналам течет не вода, а золотые и серебряные скудо и пинези! Вся Венеция живет за счет карнавалов. Трактирщики, рыбаки, гондольеры, носильщики, торговцы, портные, парикмахеры и мастера, изготовляющие маски. Даже андалузские цыганки, которые приезжают сюда продавать душистое мыло из Севильи. И не будем забывать, что выгоду из карнавалов извлекают прежде всего Венецианская республика и актеры. Они — боги карнавала, потому что носят маски всегда, а не только в эти веселые дни. А так как завтра мы участвуем в представлении труппы «Джелози», то свою выгоду получишь и ты, мой прекрасный скьявоне… Получишь, получишь, не беспокойся!
Около шести часов вечера большая лакированная гондола высадила молодую пару на площади Морозини, где толпилось столько народу, что им с трудом удалось выбраться на сушу. Девушка была в белом шелковом платье и белых перчатках с наклеенными на них ярко-красными лакированными ногтями, а ее спутник — в белом шелковом плаще и украшенных вышивкой туфлях. Их лица закрывали небольшие маски, которые называют bauta. Они были так стройны и красивы, что при их появлении толпа испустила восхищенный вздох. Это были Анна Поцце, чембалистка, и Захария Орфелин, корректор венецианской типографии кира Димитриса Теодосия.
Они знали, что поиски следует начинать среди продавцов волшебных напитков, талисманов и реликвий, которые уже толпились возле одной из уличных сцен, и искать надо кого-нибудь из Турции. В Венеции это означало любого, кто пришел из тех краев по ту сторону границы, до которой турки проникли в Европу. Два актера из труппы «Джелози» указали им на старуху, которая, протягивая вперед руки, кричала на венецианском диалекте:
— Принимаю подаяние только от тех синьор, которые никогда не обманывали своих мужей! Только от них!
— Эта не из Турции, — сказала Анна.
— Откуда ты знаешь?
— Говорит по-венециански лучше, чем Альвизе Мочениго.
— А кто такой этот Мочениго?
— То есть как, кто такой! Это же дож!
Следующей возможностью, которая им представилась, была молодая и красивая девушка в черных одеждах. Она ела козий сыр с печеной тыквой. Захария подумал, что скорее всего именно она им и нужна, но когда девушка открыла рот, то вместо ответа на вопрос, не из Турции ли она, из ее рта выглянула живая змея и быстро заиграла языком. Девушка тут же повернулась к какой-то венецианке под фиолетовой маской и принялась заговаривать ее от сглаза. Она затараторила:
Прислушавшись к ее словам, Захария громко расхохотался и сказал:
— Ты точно не из Турции, ты из наших! Вижу, как дурачишь этих венецианцев.
Насмерть перепуганная гадалка принялась умолять Захарию не выдавать ее. Анна с изумлением слушала, как та трещит на каком-то непонятном языке:
— Не выдавай меня, господин мой хороший, благослови тебя Бог! И утром, и вечером буду водить твою душу прекрасную к источнику, я тебе могу пригодиться, клянусь архангелами. Я тебе не какая-нибудь мелкая монета, за меня семь коз предлагали в Цаптате, а в Дриеве целую связку самого лютого перца… Я твоей госпоже почти даром отдам часы деревянные, что за поясом в дороге носят!
Тут гадалка вытащила из завязанного в узел платка деревянный треугольник, размеченный какими-то черточками, и протянула его Анне, на ломаном итальянском языке предлагая купить все это.
— С какой стати она называет это часами? — враждебно проговорила Анна. — Какую силу они используют, чтобы работать? Силу ветра?
— Не ветра, а солнца, голубица моя, — зачастила гадалка на еще худшем венецианском, — а если не хочешь, может быть, возьмешь от сокола три пера?
К счастью, Анна не поняла двусмысленного предложения гадалки, не то вцепилась бы ей в волосы прямо на площади Морозини. Тут в препирательство вмешался Захария:
— Ну, душа моя, хватит с нас игры и веселья. Я здесь затем, что мне, так же как и тебе, кое-что нужно.
— А что тебе нужно, красавчик мой?
— Ищу одну вещь, а ты, может, мне подскажешь, где ее найти.
— Подскажу, подскажу, красавчик мой, глаза у меня сглазливые, все видят, могу человека взглядом ото сна пробудить, могу ему в сон женщину загнать. Найду тебе, что ищешь, пусть даже нужен тебе огонь, который под водой…
— Мне нужен флакончик Богородицыных слез.
Гадалка онемела. Потом отрезала:
— У меня нету. Да и тебе от них толку не будет.
— Почему?
— Потому что они бесценны и при этом ничего не стоят. Есть у тебя Артемидины слова и перстень? Если нету, то нет проку и от воды.
— Это не твое дело. Найди мне только Богородицыны слезы, и больше от тебя ничего не требуется.
— За этим нужно в сам Константинополь. Дорого. И нету у меня.
— У кого есть?
— У Джурдже.
— Я заплачу. Раздобудь у Джурдже.
— Джурдже здесь нет. Его надо ждать.
— Сколько?
— Еще немного. Пока часы не пробьют.
По ходу разговора гадалка успевала обслуживать и других клиентов. И на самом деле была совсем не так сильно испугана, как это изображала. С венецианской дамы под фиолетовой маской она взяла плату, словно действительно заговорила ее от сглаза, отбрила старика, который занудно торговался насчет цены зеленого петушиного яйца и все выспрашивал, действительно ли из него вылупляются черти.
— А ты бы с яйцом хотел за ту же цену еще и сметаны? Нету, приятель, сметаны, нету. Давно уже не дою, откуда ей взяться.
И все это она тараторила на понятном только им с Захарией языке, нимало не заботясь, понимают ли ее, тем более что это совсем не мешало ей неплохо торговать своим товаром и услугами. Она предлагала волшебные пуговицы, которые сами отваливаются, если им напеть мелодию, — такие могут пригодиться, чтобы в нужный момент обнажить грудь. Кроме того, у нее можно было купить съедобные женские трусики и палец Фомы неверующего в коробочке из верблюжьей кости. Когда какой-то молодой человек, которого интересовали собственные любовные проблемы, потребовал от нее поворожить, она велела ему зажмурить один глаз и как из пушки выпалила:
Прервав эти маловажные занятия, Захария спросил гадалку:
— Долго еще ждать?
— Пока не пробьет полночь, золотой мой. Быстрей, чем получится, не получится.
— Ну хорошо, скажи-ка, что же все-таки ты собираешься мне продать?
— Что спрашивал, то и получишь. Ты разве не Богородицыны слезы требовал, мой красавец?
— Что такое Богородицыны слезы?
— Покупаешь сам не знаешь что?
— Знал бы, так, может, и не покупал бы.
— Э-э, тогда придется рассказать тебе. Глянь наверх, у себя над головой. Что видишь?
— Звезды, что еще ночью можно увидеть?
— Э, это не звезды. Это слезы Богородицы. Когда души умерших маленьких детей переселяются на тот свет, они следуют за слезами Богородицы, чтобы не заблудиться и не попасть в руки черных небесных князей. И в пути питаются этими слезами. А слезы эти, земляк, соленые, как и мы с тобой. Лизни пот своей красавицы и узнаешь, что жизнь — это соленая вода… Эх, заболтались мы с тобой, а полночь-то, вот она…
Когда затих последний удар колокола, гадалка крикнула:
— Джурдже, эй, Джурдже!
Перед ними возник крохотный старичок с косматыми бровями и ушами в волосах. Весь в грязи.
— Рот как горловина носка! — насмешливо оценила его гадалка и что-то шепнула ему на ухо.
Джурдже заблеял, как козел, и замотал головой, отвергая требование гадалки. Тогда она бросила пристальный взгляд на его ус, и тот на глазах Захарии и Анны загорелся и даже вспыхнул бы, не загаси его Джурдже ладонями. Сразу после такой неожиданности он закопченными руками вытащил из карманов два глиняных флакончика, похожих на тот, что был найден у ног покойного маэстро Джеремии.
— До самого Эфеса пришлось за ними идти, — жаловался он гадалке, протягивая один из флаконов.
Она же сунула в рот два пальца и свистнула резко и громко, придав звуку направление. Свист стегнул старика по лбу, и на нем остались два небольших надреза. Он хлопнул себя по этому месту ладонью, словно убивая комара, и, не говоря ни слова, протянул гадалке второй флакон. Потом пробормотал:
— Ох, ох, что ж ты бессердечная такая? Сразу злишься, как кошка какая, а Джурдже просто не понял!
Гадалка взяла второй пузырек и сказала Джурдже:
— Ну а теперь расплачусь с тобой и за труды, и за товар.
Джурдже радостно всплеснул руками, а гадалка протянула в его сторону сжатую в кулак руку и раскрыла ладонь, внутри обнаружилась живая бабочка, которую она предложила Джурдже. Тот улыбнулся своим ртом, похожим на горловину носка, схватил бабочку и молниеносно проглотил ее. После этого он тут же скрылся в толпе.
— Не беспокойся, эта вода настоящая! — сказала гадалка, протягивая Захарии флакон и потребовав за него в два раза больше, чем ожидали покупатели.
— Тебе не кажется, что это многовато будет, а? — удивился Захария.
— Э-э, мой прекрасный господин, должно быть, ты тоже из Турции, — отрезала гадалка. — Вызываешь ему упыря из могилы, тащишь в Венецию, чтобы лично товар доставил, а он говорит — много. Ему, оказывается, дорого! Много, мой господин, бывает, только когда тебя бьют!
— Что значит это слово, «упырь», которым она назвала старика? — спросила Анна.
— Вампир. Это слово значит «вампир», — объяснил Захария.
— Так, значит, Джурдже был вампир, — изумилась Анна.
— Разумеется, неужели ты не заметила?
В этот момент пестрая толпа актеров под масками направилась к сцене, они увлекли за собой и Анну с Захарией. Панталоне, в красном костюме, с птицей на белой шляпе, сорвал с них маски. По ходу дела один из актеров воспользовался толчеей и ущипнул Анну, на что она улыбнулась и шлепнула его по руке. Одна из служанок с завистью и злобой осмотрела Аннино платье, а потом продемонстрировала Захарии, что может сосать собственную грудь.
И тут начался настоящий хаос. Захария ничего не понимал в этом водовороте венецианских шуток, беготни и вспышек света. Он только чувствовал, что эта кутерьма с головокружительной скоростью куда-то уносит всех их. Вдруг он с изумлением услышал, как одна из масок сказала: «Разница между двумя женщинами всегда больше, чем разница между мужчиной и женщиной…», на что зрители разразились хохотом. Захария помнил, что это слова из «гномы» покойного Джеремии, которые Анна записывала для актеров. От этого он почувствовал себя как-то увереннее, и вся эта неразбериха, в которую он попал и которая все накалялась и накалялась, показалась ему не такой уж страшной и грубой. В тот же момент Арлекин, наряженный в домино из зеленых, желтых и красных лоскутов, ударил его ногой под зад и тем самым толкнул прямиком в объятия Анны. Анна почувствовала, что волосы Захарии пахнут дымом, а тело каким-то незнакомым ей чаем, страстно поцеловала его и крикнула не своим голосом:
— Сейчас можешь взять меня, любовь моя! Мы столько ждали этого мгновения счастья! Я отдамся тебе здесь и сейчас! Возьми меня! — выкрикивала она хрипловатым альтом, который был похож на голоса окружавших их актеров.
— Но, Анна, — прошептал Захария, — на нас смотрят сотни людей!
— Они не заметят, что мы не изображаем любовь, а действительно любим друг друга… — тоже шепотом ответила она. — Этого не будет видно. Никто здесь не сможет догадаться, действительно ли мы делаем или не делаем то, что они и так хотят увидеть на сцене!
— Анна, но здесь есть и твои знакомые, вот, я вижу среди зрителей Забетту, — отвечал Захария, в то время как вокруг них терся Панталоне и, пользуясь моментом, то и дело прислонялся к Анне сзади, что ей, судя по всему, совсем не мешало…
— Пусть вся Венеция видит, как ты меня любишь и как лишаешь невинности! — громко бросила она в публику, а Захарии шепнула, поддаваясь ему: — Они просто мечтают это увидеть. Поэтому и пришли сюда, ждут не дождутся…
С этими словами Анна притянула Захарию к себе, а он, как во сне, когда голым пробирался через толпу на мосту Риальто, оттолкнул Панталоне и прорвался в тело Анны Поцце. Аплодисменты, которые последовали за женским криком боли и наслаждения и которыми толпа приветствовала утрату Анной невинности, были совершенно недвусмысленными.
9. Платье с четырьмя нулями
В то утро 1768 года кир Димитрис Теодосий навсегда отложил свою золотую зубочистку в ящичек бюро, за которым он обычно писал, потому что она была ему больше не нужна. Он навсегда спрятал в то же самое бюро и все свои золотые и серебряные улыбки торговца и подписал оба документа, которые ждали его внимания со вчерашнего вечера. Он всегда писал, считал и делал записи в конторских книгах стоя. Теперь этому приходит конец. Сначала он подписал просьбу разрешить назначение Захарии Стефановича Орфелина ревизором его типографии, напомнив венецианским властям, которым была адресована эта бумага, что Захария и его жена Анна (урожденная Поцце) являются жителями этого города. Вторую подпись он поставил на документе, которым передавал все свои магазины в Венеции и на территории Австрийской империи, а также свою венецианскую типографию родственнику Пани Теодосию, которому в течение двух лет обязался полностью сдать все дела.
Приятную новость о своем продвижении Захария принес Анне вместе с подарком. По дороге домой он купил сборник композиций, сочиненных Джованни Полуцци. Вместе с женой Захария жил теперь в зеленом доме. Анна наполнила их брачное ложе красными и черными подушечками, а кровать у них имела четыре изголовья в форме пик, треф, червей и бубен. В постели то и дело попадались мелкие медные монетки, на них было неудобно лежать, но они защищали от сглаза. Ночью, во сне, Анна плакала синими мальчишескими слезами из сиротского дома, и они оставляли пятна на простынях.
Подарок и хорошие новости из типографии, которые подразумевали и увеличение жалованья, Захария сопроводил предложением об одной важной покупке:
— Теперь мы могли бы купить лодку или Севастьянову гондолу. Она так и стоит на приколе!
— Мы не сможем купить ничего, — холодно ответила Анна. — Все, что ты зарабатываешь, ты тратишь сам. Транжиришь деньги.
— На что это я транжирю деньги? — изумился Захария.
— Ты всё тратишь на книги.
— На какие книги? — удивился Захария.
— Сам прекрасно знаешь, на какие. Думаешь, мне неизвестно, что ты оставляешь их в типографии, чтобы я не догадалась, куда уходят деньги?
— Но это же всего несколько книг, которые нужны мне для работы.
— Всего несколько книг? А это что?
И Анна извлекла из маскарадной маски, висевшей на стене, листок бумаги и сунула его под нос Захарии. Листок был исписан ее разборчивым почерком с большим количеством ошибок:
Г. Ричков, Очерк казан'ској истории, Lib. I
Johann Frederick Joackim, I–II
Lacombe, Državne promene и ruskom carstvu, t. II dr Bischirtg, Geographia, tom I
Описание Житија Пресветлејшеј Екатерини Алексеевни, Царици и Императрици Россиској, Frankfurt 1728
Stralenberg, Historische und geographische Beschreibung der Nortostlische Europa und Asia, t. III
Florus, gest. Rom
Diodor Sicul, Libr. II, Edit Wechel
Constant. Porphyr. De administrando Imper. Constantinopol, Edit. Venet
Rokoles, Pisma čuvenih obmanjivača (и dve knjige)
Voltaire, Histoire de Charles XII, 1731
Voltaire, Histoire de I'Etat Russe sou la reigne de Pierre le Grand, 1760
Isto, и redakciji Bišnga
Abbe Catifore, Vita de Pierre Le Grand
Месач. Сочиненија на год 1763. Том II
Историја о Персидском Шахе Тахмас Кули-Хане, книга I
Шмаус, Историја соотношении между норд, силами, книга 2
— Откуда у тебя это? — поразился Захария.
— Ты знаешь откуда и знаешь, что у меня прекрасная память — мне достаточно бросить один взгляд на твою полку с книгами в типографии, и я запоминаю каждое название. Так я и сделала, а потом, дома, записала их все как знала и умела. У тебя, разумеется, есть и другие, но даже этих достаточно, чтобы продемонстрировать все твое безумие. А теперь, пожалуйста, ответь мне, куда нас все это ведет?
— Я решил написать и напечатать у кира Теодосия самую роскошную книгу нашего столетия! Только послушай, и тебе станет ясно, насколько грандиозен этот проект. Монография о русском царе Петре Великом! Я хочу назвать ее:
ИСТОРИЯ О ЖИЗНИ И СЛАВНЫХ ДЕЛАХ ВЕЛИКОГО ГОСУДАРЯ И ИМПЕРАТОРА ПЕТРА ПЕРВОГО
В книге будет около восьмисот страниц, разделенных на восемнадцать глав, в которых будет описана география и политика России, старая русская история, правление Михаила Федоровича Романова и Алексея Михайловича, бунт Стеньки Разина, войны России со шведами и поляками, восшествие на престол Федора Алексеевича и войны с Турцией…
При этих словах Анна села за чембало и задумчиво прошлась пальцами по клавишам. Захария замолчал, и она спросила его:
Поделиться книгой: