– М-да. – Белые зубы блеснули в свете чадящей лампы. – Однако, боюсь…

Он оборвал фразу, глядя на Танжер так, словно видит ее впервые. Потом посмотрел на Кискороса, на Пилото и под конец на Коя.

– Не говорите, что… – прошептал он. – Это невозможно.

Машинально он сделал пару шагов, подошел к лестнице и посмотрел вверх, туда, где в прямоугольном проеме люка еще виднелся свет угасающего дня.

– Это невозможно, – повторил он.

И снова повернулся к Танжер. Он спросил хриплым до неузнаваемости голосом:

– Где изумруды? Где они?

– Это вас не касается, – сказала Танжер.

– Не валяйте дурака. Они у вас? Неужели! Это же… Бог ты мой.

Охотник за сокровищами разразился хохотом, не обычным своим смехом запыхавшейся собаки, а настоящим хохотом, который громом отдавался в металлическом чреве сухогруза. Это был смех изумления и восторга.

– Снимаю шляпу, честное слово, снимаю шляпу.

Орасио, уверен, тоже снимает шляпу. Ну и дурак же я… Клянусь… Да ладно. Отлично сделано. – Он с огромным интересом смотрел на Танжер. – Мои поздравления, сеньора. На удивление отлично сделано.

Он вынул из кармана пиджака пачку сигарет, прикурил от золотой зажигалки, пламя которой отражалось в карем глазу, зеленого же почти не было видно. Было ясно, что он оттягивает время, чтобы обдумать положение.

– С сожалением вынужден сообщить, – в конце концов сказал он, – что наше совместное предприятие ликвидируется.

Он медленно выдыхал дым и смотрел на Танжер, Пилото и Коя, словно решая, что теперь с ними делать. Отчаянная решимость охватила Коя – он понял, что пора действовать. Что с этой минуты надо принимать решения прежде, чем за него их примет другой; и даже при этом отнюдь не исключено, что через несколько мгновений он будет валяться на полу с дыркой в груди. Но он все равно попытает счастья, вытащит еще одну карту из колоды. Шесть с половиной. Семь. Семь с половиной. ЗПК: Закон последней карты Пока корабль не разломился, напоровшись на риф, пока палуба не ушла под воду, надо бороться.

– Поймите, нельзя же все время выигрывать, – разглагольствовал Палермо. – А некоторые вообще никогда не выигрывают.

Кой поймал взгляд Пилото, увидел в нем ту же отчаянную решимость. Договорились. Встретимся в «Обрере», пропустим по паре стаканчиков. В «Обрере» или где-нибудь еще. Что до Танжер, с этой минуты он мог сделать для нее только одно – дать ей возможность во время драки прорваться к трапу.

А потом каждый уходит в одиночное плавание. Может, она как-нибудь проберется в темноте и без его помощи. Потому что сам он отдаст швартовы гораздо раньше. Прямо сейчас, действуя вместе с Пилота, а он – Кой это знал – уже собрался, изготовился к сражению.

– И не думай. – Палермо угадал его намерение и взглядом предупредил Кискороса.

Кой прикинул расстояние, которое отделяло его от аргентинца. Сердце забилось быстрее, под ложечкой засосало. Два метра – это две пули, и кто знает, в каком он состоянии будет, преодолев эти два метра с такой начинкой. Что до Пилото, то Кой был почти уверен, что у Палермо оружия нет, но когда настанет решающее мгновение, ему уже будет ни до Пилото, ни до Палермо. Как Танжер сказала у трупа Заса: каждый умирает в одиночестве.

– Все это слишком затянулось, – сказала она вдруг.

К изумлению всех присутствующих, она направилась к трапу, словно решила покинуть скучный светский раут; на пистолет Кискороса она и не взглянула. Палермо в эту секунду как раз собирался еще раз затянуться, но замер, не донеся сигарету до рта.

– Вы с ума сошли? Вы не понимаете, что…

Стойте!

Она стояла у трапа, положив руку на перила, и явно собиралась вот так, как ни в чем не бывало, удалиться. Полуобернувшись, не обращая внимания на Палермо, она огляделась, словно спрашивая себя, а не забыла ли она здесь что-нибудь.

– Стойте, иначе пожалеете, – сказал Палермо.

– Оставьте меня в покое.

Палермо поднял руку с сигаретой, жестом отдавая приказ Кискоросу, который до сих пор ничего не предпринял. В свете керосиновой лампы его лицо казалось мрачной маской. Кой взглянул на Пилото и приготовился прыгнуть вперед. Два метра, напомнил он себе. Может, благодаря ей Кискорос не успеет выстрелить.

– Клянусь, я… – начал было Палермо.

Он умолк, горящая сигарета упала к его ногам.

И Кой, который уже был почти в прыжке, тоже замер.

Пистолет Кискороса повернулся точно на сто восемьдесят градусов и теперь был нацелен на Палермо. У того с губ срывались какие-то невнятные звуки, вроде «какого черта» или «что тут, к дьяволу, происходит», но ни одного слова он до конца не договорил, потом тупо уставился на сигарету, тлевшую возле его ног, словно предполагал найти в ней объяснение, и, наконец, поднял глаза на пистолет в надежде, что все предыдущее было обманом зрения и ствол направлен туда, куда положено, но черная дыра смотрела ему в живот, и он перевел глаза на Коя, потом на Пилото и под конец – на Танжер. На каждого он глядел внимательно, словно ожидая, что хоть кто-нибудь из них объяснит ему, в чем дело. Затем повернулся к Кискоросу – Что за ерунда здесь происходит?

Аргентинец держался совершенно спокойно; как всегда аккуратный, тщательно одетый, он неподвижно стоял с пистолетом, инкрустированным перламутром; в свете лампы недлинная его тень не шевелилась на проржавевшей переборке. В выражении его лица не было ничего особенного – ни отъявленного злодейства, ни низкого предательства, ни особой подлости. Он выглядел самым естественным образом – расфуфыренный, как обычно, с зализанной назад прической, с усами, только, казалось, чуть ниже ростом, чуть меланхоличнее, чуть аргентинистее, чем всегда, – и невозмутимо стоял перед своим боссом. Хотя, судя по всему, бывшим боссом.

Палермо опять оглядел всех, но на Танжер задержал взгляд дольше, чем на прочих.

– Хоть кто-нибудь… Господи боже. Хоть кто-нибудь может мне объяснить, что здесь происходит?

Кой задавал себе тот же вопрос. В желудке он чувствовал странную пустоту. Танжер по-прежнему стояла у трапа. И Коя осенило – это не блеф, она действительно сейчас уйдет.

– А происходит следующее, – сказала она, растягивая слова. – Сейчас мы все здесь распростимся.

Пустота теперь была всюду. Кровь, если она и текла в ту минуту в его жилах, то текла так медленно, словно сердце перестало биться Не отдавая себе отчета, он постепенно сползал вниз, пока не оказалось, что он сидит на корточках, опершись спиной о переборку.

Палермо грязно выругался.

Словно загипнотизированный, он не сводил глаз с Кискороса. До него начал доходить смысл этой сцены. И по мере того, как в его голове картинка окончательно складывалась, выражение лица его менялось все сильнее и сильнее.

– Ты работаешь на нее, – сказал он.

Он был не столько взбешен, сколько поражен; казалось, упрекает он только себя, и упрекает за глупость. Кискорос стоял все так же молча и не шевелясь, но пистолет, нацеленный на Палермо, служил весьма убедительным подтверждением.

– С каких же пор? – Это Палермо очень хотел знать.

Вопрос он задал Танжер, которая, отойдя на самый край освещенного пятна, была уже почти неразличима в слабом красноватом свете керосиновой лампы. Но Кой все-таки видел, как она небрежно махнула рукой, будто говоря, какое, мол, значение имеет дата, когда аргентинец решил перейти в другой лагерь. Она снова посмотрела на часы.

– Дайте мне восемь часов, – сказала она Кискоросу бесстрастным тоном.

Он кивнул, не спуская глаз с Палермо; но когда Пилото чуть шевельнулся, ствол пистолета повернулся в его сторону. Пилото ошеломленно смотрел на Коя, тот только пожал плечами. Ему уже несколько минут было ясно, где проходит пограничная линия между лагерями. Скорчившись в уголке, он думал о себе. К собственному удивлению, его не захлестывало бешенство, даже горечи особенной он не чувствовал. Происходила материализация интуитивного знания, которое он много раз обретал и много раз забывал о нем; словно струя холодной воды ворвалась в его сердце и замерзала там льдинками. Он понял, что давно все знал Все было ясно с самого начала, все было обозначено на странной морской карте последних недель его жизни: мели, впадины, рифы, подводные скалы.

Собственно, она сама предостерегала его, давая ему для этого достаточно информации, но он этого не понимал. Либо не хотел понимать. И теперь берег у него с подветренной стороны, и никто ему не поможет.

– Скажи мне одно, – он по-прежнему сидел на корточках у переборки, глядя на Танжер, до всех остальных ему сейчас дела не было. – Скажи мне только одно.

Он говорил так спокойно, что сам этому удивился. Танжер, уже занеся ногу на первую ступеньку трапа, повернулась к нему.

– Только одно.

Быть может, это я тебе все-таки должна. С тобой я расплатилась по-другому, моряк. Но это, быть может, и должна. Потом я поднимусь по трапу, и все пойдет своим путем, расстанемся мирно.

Кой показал рукой на Кискороса.

– Он уже работал на тебя, когда отравил Заса?

Он пристально и молча смотрел на нее. Мрачные тени плясали на ее лице. Она посмотрела вверх, словно намеревалась уйти не ответив, но потом обернулась к нему:

– Ты уже знаешь ответ на загадку про рыцарей и оруженосцев?

– Да, теперь знаю. На острове нет рыцарей. Там все врут.

Танжер секунду раздумывала. Он никогда не видел, чтобы она так странно улыбалась.

– Наверное, ты оказался на этом острове слишком поздно.

Она стала подниматься по трапу и скоро исчезла в темноте. Кой знал, что все это он уже однажды пережил. Луч солнца и янтарная капелька, вспомнил он. Пистолет Кискороса, глубокое разочарование Палермо, безмолвие и неподвижность Пилото – все это он снова увидел, прежде чем откинуть голову на переборку. Его уверенность, его одиночество достигли стадии совершенства. Возможно, думал Кой, он заблуждается: между рыцарями и оруженосцами нет непреодолимой границы. Ведь и она – по-своему, конечно, – все время нашептывала ему правду.

По здравом размышлении, для жертвы предательство имеет особый привкус. Человек бередит рану, наслаждается своей погибелью. Это – как ревность: страдают больше от последствий, чем от самого факта. Есть что-то извращенно сладкое в освобождении от моральных принципов, на которые то и другое дает разрешение, в мучительном собирании улик, в ожидаемой уязвленности, когда подозрения подтверждаются. И Кой, который для себя все это открыл впервые, думал и думал, сидя на корточках возле проржавевшей переборки в трюме наполовину разобранного сухогруза рядом с Пилото и Нино Палермо под наставленным на них дулом Орасио Кискороса.

– Главное – терпение, – говорил им аргентинец. – Как говорят у меня на родине, к рассвету все воры прибиваются к родному дому.

Прошел почти час, и Кискорос наконец более или менее разговорился. Когда бывший босс перестал осыпать его оскорблениями и ругать за предательство, герой Мальвин немного расслабился и, быть может, в память прежних времен, кое-что рассказал, чему отчасти способствовали темнота, едва освещаемая керосиновой лампой, необычность места и долгое ожидание. Кискорос, как убедился Кой, особой разговорчивостью не страдал; но, как все смертные, хотел оправдать свои поступки. Поэтому они узнали, что впервые с Танжер он встретился, передавая ей сообщение от Палермо, что она, обладая изумительными талантами и великолепной интуицией, сумела склонить его на свою сторону во время долгого – мужского, подчеркнул Кискорос, – разговора; она сумела убедить его в обоюдной выгоде, которую они извлекут из этого предприятия: если ему удастся отстранить Палермо, работая двойным агентом, он получает тридцать процентов. И вообще жизнь – ведь это сделка и все такое прочее. А главное: деньги – это деньги. И, кроме того, сеньора Сото – настоящая дама. Она напоминала ему еще одну особу из монтанерос, которую он знавал в 1976 году в освещенном серебряным светом луны Инженерно-морском училище, – они проработали с ней неделю, а она так и не назвала свою фамилию. Кой без труда представил себе, глядя на ностальгическую усатую физиономию, как унтер-офицер Кискорос со своими военизированными усами «работает» в ИМУ, представил запах горящего от электродов человеческого мяса, который смешивается с запахами бифштексов с Ла-Костанера, музыкой из «Вьехо Альмасен» и смешками девиц с улицы Флорида. Да, улица Флорида, с тоской произнес Кискорос, оттягивая свои аргентинские подтяжки. Но это совсем другая история. А что касается Танжер – дамы, постоянно повторял Кискорос, – то каждый случай, когда Нино Палермо посылал его следить за ней или оказывать на нее давление, Кискорос использовал, чтобы предоставить ей информацию. Самую полную, какую он только мог собрать. Так было и в Барселоне, и в Мадриде, и в Кадисе, и в Гибралтаре, и в Картахене. Танжер всегда знала, что он находится где-то рядом, и информировала Кискороса обо всех шагах, которые она предпринимает вместе с Коем. Почти обо всех, сделал деликатную оговорку аргентинец. А что до Палермо, то его предполагаемый осведомитель скармливал ему все время весьма ограниченную информацию, и так продолжалось до той поры, пока боссу наконец не надоели все эти песни и он не решил, что пора самому посмотреть на место событий.

Это могло бы все испортить, но, к счастью для Танжер, изумруды уже были на борту «Карпанты». У Кискороса выхода не было, ему оставалось только следовать в фарватере Палермо. Разница была лишь в; одном: караулить в этом трюме двоих – Пилото и Коя, или троих – плюс Палермо. Трех зайцев одним. ударом. Хотя Кискорос надеялся, что удар наносить не придется.

– Я это так не оставлю, – говорил Палермо. – Я тебя найду, где бы ты… Черт побери. Где бы ты ни был И ее найду, и тебя.

Кискорос не слишком встревожился.

– Дама эта весьма разумна и сумеет позаботиться о себе. А я… я намереваюсь уехать далеко. На родину вернусь, как поется, с лицом поблекшим, постаревшим, и куплю себе поместье в Рио-Гальегос.

– Зачем ей нужно восемь часов?

– Это ясно. Чтобы спрятать изумруды в надежное место.

– И надуть тебя, как она надула всех нас – Нет – Кискорос из стороны в сторону покачал свой пистолет. – У нас все четко. Я ей нужен.

– Этой лисе никто не нужен.

Аргентинец выпрямился, наморщил лоб. Лягушачьи глаза метали стрелы в Палермо.

– Не смейте так говорить о ней.

Палермо смотрел на аргентинца как на зеленого марсианина.

– Орасио, не вешай мне лапшу на уши. Не надо…

Послушай Неужели она и тебе запудрила мозги?

– Замолчите.

– Ну и штучка.

Кискорос сделал шаг вперед. Пистолет был нацелен в голову бывшего босса.

– Я вам сказал, чтобы вы помолчали. Она настоящая дама.

Не обращая внимания на пистолет, охотник за сокровищами саркастически посмотрел на Коя.

– Надо признать, – сказал он, – что она орешек крепкий.. Н-да. С характером дама. Тебя и твоего €друга, думаю, нетрудно было обойти. А меня… Бог ты мой. Это уже дело посерьезнее, медали заслуживает.

А уж этого сукина сына, Орасио, оплести – это орден, не меньше. Да, с мозгами баба.

И с восхищением вздохнул. Потом сунул руку в карман пиджака, достал пачку сигарет. Зажал сигарету в зубах, задумчиво сказал – Пожалуй, она действительно заслуживает этих изумрудов.

Погрузившись в размышления, он искал по карманам зажигалку.

– Все мы – идиоты.

– Не надо множественного числа, – потребовал Кискорос.

– Хорошо. Уточняю: эти двое и я – дураки набитые. А ты – идиот.

В эту секунду раздался гудок парохода, входившего в порт, короткий, хриплый, он предупреждал малое судно, чтобы оно держалось в стороне. И этот гудок словно бы поставил точку в долгих размышлениях, которым предавался Кой в последний час – на самом деле неосознанно он посвятил им гораздо больше времени, – и он увидел, чем кончится эта игра, увидел все до самого конца. Увидел в таких подробностях, что открыл рот, еще мгновение – и он бы вскрикнул. Все подозрения, знаки, вопросы, которые занимали его в последние дни, внезапно приобрели смысл Даже роль, предназначенную сейчас Кискоросу, и восемь часов, что она потребовала, а также этот трюм, который был выбран для их временной тюрьмы, – все это мог он сейчас объяснить в двух словах. Танжер покидала этот остров и всех их, обманутых оруженосцев.

– Она уйдет, – сказал он громко.

Все на него посмотрели. С тех пор как Танжер начала подниматься по трапу, он не раскрывал рта.

– И надует тебя, как и всех остальных, – это было сказано специально для Кискороса.

Аргентинец долго, изучающе смотрел на него.

Потом скептически улыбнулся. Зализанная расфуфыренная лягушка. Самодовольная. Противная.

– Не пори чепухи.

– Я только что все понял. Танжер просила тебя задержать нас до рассвета, верно? Потом ты задраиваешь люк, оставляешь нас здесь и присоединяешься к ней. Так? В семь или восемь часов утра. В назначенном месте. Скажи, я правильно рассуждаю? – Молчание и глаза Кискороса ответили, что рассуждает он правильно. – Но Палермо прав, она не придет на встречу. И я скажу тебе почему: в это время она будет совсем в другом месте.

Кискоросу это не понравилось. Лицо его было не менее мрачным, чем отверстие в стволе его пистолета.

– Думаешь, ты умный, да? Но до сих пор ты вел себя как дурак.

Кой пожал плечами.

– Может быть, – признал он. – Но даже дурак понимает, что газета, открытая на определенной странице, вопросы, клонящиеся к одному и тому же, почтовая открытка, необычные, хоть и редкие гости, коробка спичек и кое-какая информация, которую невольно предоставил Палермо в Гибралтаре, ведут к совершенно определенному заключению… Рассказать тебе или мы подождем, пока ты сам все поймешь?